Читать книгу "Непрощённое воскресенье"

Глава вторая

Этот Новый год станет для Василия Евстафьевича последним. Сейчас он крепок и здоров, но не пройдёт и года, как давно мучившая ноющими в области желудка болями язва взбунтуется и уложит деда Васю на стол хирурга. Переживший войну, голод и разруху мужчина выдержит и это испытание. Во время выписки врачи строго настрого накажут детям следить за питанием отца и отпустят пациента с чувством выполненного долга. Через три дня внезапно охвативший голод поднимет деда Васю с кровати, и он неслышно проберётся на кухню. В холодильнике за кастрюльками с супом и кашей найдёт обрубок копчёной колбасы. Колбаса и станет тем роковым испытанием, которое дед Вася не выдержит. От души наевшись сервелата, он вернётся к себе в комнату и ляжет в постель. Через два часа его без сознания найдёт Нина, которая принесёт на ужин отцу овсяную кашу. Она вызовет «Скорую». Ночью дед Вася умрёт, не приходя в сознание.

Птичье стрекотание звонка разорвёт ночное безмолвие. От резкого звука Женя вздрогнет и подскочит на кровати. Её сердце испугано затрепыхается, и она не сразу поймёт, что произошло. Может, показалось? Очередное стрекотание разбудит окончательно.

– Толя, вставай. Кто-то в дверь звонит?

– Что?

– Не знаю. Кто-то звонит.

Анатолий поднимается и выходит в коридор.

– Кто там? – спрашивает через дверь.

– Толя, открой, это я. Витя.

– Витя? – Толик щёлкает замком и открывает дверь. Вопросительно смотрит на брата.

– Папа умер. – Слышит Женя голос деверя и последовавший за этим хлопок двери.

Толя минуту стоит в коридоре, потом заходит в спальню.

– Папа умер, – повторяет за братом фразу.

– Ох! – Женя печально смотрит на мужа. – А где Витя?

Толик непонимающе смотрит на жену, разворачивается, возвращается в коридор и распахивает входную дверь, за которой так и стоит его брат.

Воспоминания. Их так много. Они как карточки в картотеке лежат себе по разным ящичкам в алфавитном порядке. Выдвинешь ящичек, проведёшь по запылившимся картонкам пальцем, выцепишь любую, и вот тебе целая история.

Прочтёшь и думаешь: ёпть! Вот, был бы ластик – стёрла бы, ненавижу их. И всё, что с ними связано. Но нет ластика, есть только память – архив жизненных передряг.

Та же комната. Только вместо стола – две табуретки. На них гроб. Вокруг гроба внуки. Мы со Светой у изголовья, смотрим печально на жёлтое лицо деда Васи. Скорбим. Как положено. Или пытаемся встроиться в происходящее? Смерть так непонятна, так далеко от нас и так близко. Вот, здесь, рядом, в этом деревянном ящике, обтянутом красным сатином.

На кровати у стены в чёрных платках сидят старухи, незнакомые, с потухшими глазами и выцветшей кожей. Перешёптываются, охают. Из них я знаю только бабу Любу и бабу Олю. Это наши со Светой родные бабушки. Они сидят, прижавшись плечом к плечу. О чём-то мирно беседуют. Смерть примиряет. Теперь я это знаю.

Стоять у гроба скучно, но отойти неудобно, да и пойти некуда. На кухне мама варит борщ в пятилитровой кастрюле с красными маками на боках. В той самой. Ручки кастрюли выщерблены, а возле днища с внешней стороны на белом эмалированном теле чёрная в форме облака язва. После поминок, когда кастрюля опустеет, Женя выбросит её на помойку, как отслужившую свой срок.

От нечего делать я начинаю осматривать комнату. Всё здесь знакомо с детства. Как и это прохудившееся кресло деда. Когда-то давно в плюшевой обивке, с лакированными ручками и ножками, оно выглядело богато-зажиточным. Было похоже на трон. Детьми мы дрались за право посидеть в нём. Теперь, несмотря на количество переминающегося с ноги на ногу народа в комнате, пустует. Никто в него не садится. Теперь кресло, как памятник. Как пустующий постамент. Оно найдёт свой последний приют на той же помойке. Только немногим позже. Через несколько лет. После смерти хозяйки.

Над креслом деревянная коробка с прозрачной дверцей. За стеклом круглый циферблат с замершими на двенадцати тридцати стрелками. Это время смерти. Жизнь часов остановилась вместе с дедовой. Очень скоро часы «с боем» перекочуют к нам домой. Папа (в прошлом часовщик) много лет будет стараться завести их, но они так и будут застревать на двенадцати тридцати. А мы так больше никогда и не увидим покачивание медного диска-маятника и не услышим провожающего время боя старинных часов. Свой остаток существования часы проведут у родителей на балконе, где их сожрёт мелкая нечисть, оставив на полу трухлявую пыльцу источенного дерева.

За моей спиной сервант. Я вижу его в отражении зеркала. Зеркало завешено чёрной тканью. Так положено. Я вижу его в щёлочку, куда не добралось траурное полотно. В серванте синий фарфоровый графин в виде стоящей на жаберных плавниках рыбины. Задрав голову, рыбина старается проглотить золотистый шар. Вокруг сгрудились похожие на неё детки. Застыли, разинув рыбьи клювики. То, что это графин с рюмками – до меня доходит только сейчас.

Есть вещи, связующие поколения. Они передаются от отца сыну, переходят от бабушки к внучке. Этот «питейный» набор рыб после смерти бабы Любы двадцать лет простоит у моих родителей за стеклянной дверцей «стенки». Сейчас он стоит у меня дома за такой же стеклянной дверцей уже моей «стенки».

Взгляд снова возвращается к сидящим на кровати под огромной вышивкой «ЮРЫ ОТ МАМЫ» бабушкам. Одну я люблю до обожания, другую… Не знаю. До сих пор не могу определить своё отношения к этой женщине. Не помню ни её тёплых объятий, ни нежных поцелуев, ни сказок, рассказанных на ночь, ни заботливых рук, шлёпающих банки на мою измученную бронхитным кашлем грудь. Это всё от той, другой бабушки, от маминой мамы. От папиной мне досталась только первая группа крови с отрицательным резусом и вот эти рыбки. Ну хоть что-то.

Когда я смотрю на бабу Олю, мой взгляд теплеет. Мне не хочется скорбеть по усопшему. Хочется сесть с ней рядом, обнять, чмокнуть в пухлую щёку. Хочется снять с неё этот чёрный платок, и погладить совсем ещё не седые волосы.

Я рассматриваю бабушку, её полное тело, втиснутое в зелёное кримпленовое пальто, улыбаюсь. Кримпленовое пальто! Ему уже, наверное, лет десять. Когда-то писк моды, оно провисело в бабушкином гардеробе всё это время почти ненадёванным. Берегла! Одевала по праздникам. А какие зимой праздники? Вот и сохранила. Моль кримплен не ест. Только фигура малость раздалась.

Я опускаю глаза на бабушкины ноги. Сколько помню, она всегда страдала болезнью ног. Много лет пыталась свести красное пятно, растянувшееся от ступни до колена, на левой ноге. Читала заговор от «рожи», мазала самодельной микстурой из просроченных таблеток, настоянных на спирте. Долго не сходившее пятно, уставшее от борьбы за своё существование, однажды прошло само по себе. Но ноги всё равно так и остались самым уязвимым местом её организма. Всегда больные, всегда опухшие. Зима – самый сложный период, распухшие ноги с трудом влезали в сапоги. Сейчас в толстых шерстяных чулках ноги кажутся огромными. И как только она втиснула их в эти сапожки?.. Я долго непонимающим взглядом всматриваюсь в то, что надето на бабы Олины ноги. Вижу лишь короткие чёрные голенища, выглядывающие… из носок. Из носок? Она надела носки поверх сапог?

Я толкаю Светку локтём в бок.

– Чего? – сердито шепчет мне на ухо Светка. У гроба разговаривать неприлично. Скорбеть надо молча.

– Посмотри на бабы Олины ноги.

Светка смотрит в указанном направлении. Её глаза расширяются, и вдруг она прыскает в кулак.

Вволю посмеяться мы позволим себе только по дороге с кладбища. Предусмотрительно отстав от процессии на приличное расстояние, мы, схватившись за животы, хохотали до слёз. После чего нам, конечно же, стало стыдно. Стыдно от того облегчения, которое мы испытали в ту минуту, и в котором долго не признавались друг другу.

Это уже потом, намного позже, начитавшись умной литературы, я узнаю, что, в общем-то, это нормальное явление, некий эмоциональный выброс психики, не справившейся с негативной нагрузкой.

Носки на ботинки бабушка надела, чтобы не поскользнуться. В тот день был сильный гололёд.

Глава третья

Некто, точно не помню кто, сравнил самопознание с луковицей. В нём много слоёв, и чем больше счищаешь, тем выше вероятность, что заплачешь. Многие вещи мы осознаём не сразу или осознаём по-разному на разных этапах жизни. Иногда слишком поздно.

В квадрате четырёх стен так тесно, что кроме кровати ничего не помещается. Разве что стул, который умудрились втиснуть между стеной и кроватью. Идеальное место для присмотра за тяжелобольным. Ничто не отвлекает, разве что собственные мысли.

В комнате тихо, из-под выцветшего пододеяльника раздаётся прерывистое дыхание смерти. Старое шерстяное одеяло, сбившись по углам, торчит бугристыми холмиками. Размер одеяла явно больше, чем пододеяльника. Намётанный глаз портнихи такое не пропустит. Семь раз отмерь…

Женя сидит на стуле спиной к окну, грустно смотрит на сгорающую в предсмертной агонии свекровь. Вглядывается в ставшие почти неузнаваемыми черты. Усохла. Всегда худой была, а сейчас уменьшилась почти вдвое. Смерть никого не щадит, но бабу Любу особенно. И оставить не хочет и забирать не торопится. Мучает, мучает. Восемь лет мучает. Истязает. Дразнит. Последний год особенно жестоко. Спасают только наркотики. Но уже и они не справляются.

Да… Никому не пожелаешь. Пусть уж лучше приберёт поскорей. Может и грех так думать, но… милосердней это, милосердней. Никогда она ей смерти не желала, несмотря ни на что. Помнила, всё помнила, ничего не забыла: и летящую в голову скалку, и застывший над головой топор, и лопату… Да, да и такое было.

Зима. Холодная. Печку в доме топить нечем, а уголь, который Толя закупил ещё летом, остался там, на Хомутяновке. Уголь зимой дорогой, а Алёнка всё время болеет. Забрать хотела, да свекровь не дала. Остриё лопаты, направленное ей в лицо, Женя до сих пор помнит.

Всё. Всё помнит.

– Аааа… – протяжный стон, словно из преисподней. Баба Люба приподымает голову, смотрит бесцветными стеклянными глазами прямо на Женю. – Ты кто? – Дыхание свистящее, голос хриплый. Седые волосы спутались.

– Женя.

– Женя? – Баба Люба молчит, смотрит остановившимся взглядом. – Аа… Женя, – прозрачные глаза становятся голубыми, сознание на миг проясняется. – Прости меня, Женя. – Голова падает на подушку.

Тишина мёртвая, бездыханная, безжизненная растекается по комнате, заполняет каждый уголок, наваливается, душит. Женя выбегает из комнаты.

– Нина! Нина! – кричит, и сама не узнаёт свой голос.

Баба Люба пережила мужа на целых шесть лет. Крепкого здоровяка смерть забрала мгновенно. Больную, слабую старушку – одолевала долго и мучительно. Смерть снова соберёт всех вместе. Дети, внуки, соседи, знакомые, все будут стоять со скорбными лицами, опустив головы. Женщины в чёрных платках, мужчины с чёрными повязками. Когда гроб вынесут во двор, один мужчина не сдержится и разрыдается: горько, отчаянно, безутешно. Впервые в жизни я видела, как плачет мужчина. Смотреть на это невыносимо тяжело… невыносимо… особенно, если этот мужчина – твой собственный отец.

***

Говорят, если ты спас жизнь человеку, то ты спас целый мир. А если усыновил? Если подарил чужому человечку всю свою нежность, посвятил всю свою жизнь. И неважно, какие мотивы побудили к этому. Ребёнку ведь всё равно, ему просто нужны тепло, любовь и забота, нужны люди, которых он будет называть так же, как и его сверстники – «мама» и «папа». Чтоб не чувствовать себя ущербным, обделённым, никому не нужным. Мне всегда это казалось высшей формой любви, достойной не просто уважения, а преклонения.

Металлические коробки тесно прижаты друг к другу. Тамара выдёргивает их по очереди, протирает, ставит на место.

И зачем они нужны? Может выбросить? Хотя нет, это память. Пусть стоят. Вот помрём, тогда Владька и выбросит. А пока…

В коробках киноплёнки. Всё, что наснимал Павлик за 15 лет. Хотя каких пятнадцать? Давно уже не снимает. Теперь камеры другие, современные. Фильмы получаются цветные со звуком, не то что эти. Да поди уже и попортились все. Ничего и не сохранилось на них. Плёнки тоже, наверное, свой срок годности имеют.

Тамара крутит коробку, на которой бумажка с надписью: «Проводы Владика в армию». Да – это последнее, что Павлик снимал. Надо будет всё-таки посмотреть на досуге. Тамара протирает коробку тряпкой и возвращает на место.

Книжная полка, когда-то ломилась от книг. Книги у них всегда были хорошие, даже в те времена, когда, чтобы купить хорошую книгу, надо было иметь столь же хорошие связи. Павлику каким-то образом это удавалось – иметь всё самое лучшее и дефицитное. Есть в нём эта кулацкая литовская жилка. Умеет жить.

Книг на полках почти не осталось, куда-то они подевались сами по себе. Что-то подарили знакомым, что-то Владька по друзьям растаскал. Теперь на их месте стоит в основном посуда, старинная, дорогая. И альбомы. Толстые с фотокарточками. Пять штук. Тамара вынимает самый старый, в малиновой плюшевой обивке. Альбом тяжёлый, с толстыми картонными страницами. Сдувает тонкий слой пыли, открывает, перелистывает.

Фотокарточек много. Толик очень увлекался фотографией. Везде с фотоаппаратом ходил. Помнится, сначала «Смену» в рассрочку купил, потом «ФЭД». Вот эти пожелтевшие снимки как раз он и делал.

Первая карточка – на ней почти ничего не видно, но всё-таки в выцветших фигурах ещё можно разглядеть маму с папой. Это они нас с Владиком из роддома встречают. Тамара перелистывает страницы, задерживается на каждой. Вот тут Павлик ещё до аварии. Стоит на крыльце на обеих ногах, помешивает в алюминиевой тарелке манную кашу для Владьки. А вот они все у родителей за столом в беседке. Молодые. Весёлые. А тут – Владьке десять лет только исполнилось, он обнимает бабушку, она целует его в щёку. Мама всегда любила его больше всех.

Грохот входной двери прервал размышления. Что ж он так хлопает? Отца разбудит.

Тамара кладёт альбом на полку, идёт в прихожую. На пороге пьяный сын. «Большой вымахал», – только и успевает подумать. Удар! Молниеносный, сокрушительный, такой силы, что Тома впечатывается в стену, успевая схватиться рукой за висящие на вешалке вещи. С грохотом падает на пол, срывая мужнину куртку, а вслед за ней и всю полку с крючками.

– Ты что, сынок? – тихий всхлип раздаётся из груды вещей. Тома отбрасывает вещи, поправляет повязку, съехавшую чёрной полоской на нос. Левый глаз моментально растекается красно-фиолетовым пятном. Пытается встать и получает второй удар – ногой в бедро.

– Какой я тебе сынок?! – басовито выплёвывает в сторону матери Владик и, слегка покачиваясь, идёт в комнату родителей. Там на кровати, придушенно похрапывая в подушки, спит «отец». Рядом с кроватью прислонённый к стулу костыль. Владик хватает костыль, размахивается…

– Что ты делаешь? – кричит Тамара, просительно вытягивая вперёд руки.

Деревянный костыль опускается на голое плечо Павлика, взлетает и падает вновь.

– Не бей отца! – кричит Тамара.

– Какого ещё отца? – рокочет сынок. – Никакой он мне не отец… и ты не мать… Я всё знаю.

– Откуда? – упавшим голосом спрашивает Тамара.

– Мне бабушка перед смертью сказала.

Глава четвёртая

Девяностые. Рубеж, разделивший время на «до» и «после». Сегодня мы ещё часть огромной страны под названием Советский Союз, а завтра – не пойми чего. Выкидыш, который ценою войны будет доказывать свою преданность бывшей империи. Но это через два года. А пока никто не знает, что впереди.

Девяностые. Испытание? Наказание? Для кого как. Закрылся ЖБИ. В новых реалиях никому оказались не нужны железобетонные конструкции. Завод, поставляющий материалы для строительства, не выдержал перестройки?

Теперь Анатолий работает на птицефабрике. Это и к дому ближе и, как говорится, к кухне. Зарплату платят редко, зато частично компенсируют собственной продукцией – два раза в месяц рассчитываются с работниками курами.

Путь с работы домой лежит через Хомутяновку. И как тут не зайти в отчий дом. Тем более, что и гараж там, и…

Сегодня, как раз выдали аванс. Цыплятами, конечно. Просунуть бумажный свёрток с курами в авоську не так уж и просто, мешают цыплячьи лапы. Свёрток рвётся, и когтистые жёлтые ножки ловко пролезают в ячейки авоськи. Он так и идёт с торчащими в разные стороны трезубцами, привлекая внимание местных собак.

Анатолий подходит к забору с золотистой цифрой 50 и жмёт на приделанный к калитке звонок. В ожидании прислоняется плечом к дверце, и она подаётся, гостеприимно впуская внутрь двора.

– О, дядя Толик-алкоголик пришёл, – хихикает, раскачиваясь на качелях, рослая деваха в мини-юбке. Это Оксана, Нинина дочь. Собственная шутка кажется ей очень удачной. Скабрезное приветствие отпечатывается на её конопатой физиономии глупой улыбкой.

Толику неприятно. Он молча проходит мимо племянницы в беседку и кладёт когтистую авоську на размалёванную жирными разводами клеёнку стола.

Оксана с трудом вынимает из детских качелей застрявшие в боковых железных планках бёдра. Подходит к распахнутому настежь окну, переваливается длинным телом через подоконник, оголяя толстые ляжки, и кричит:

– Мам, Толик пришёл! Курей принёс.

Через минуту на крыльце появляется Нина, вытирая руки о зачуханное полотенце.

– Привет!

– Нина, почему у вас калитка открыта? Где Люся?

– Да спит она, не переживай. А калитка?.. – Нина смотрит на Оксану. – Ну подумаешь, забыла закрыть. Ничего ж не случилось. Оксанка тут во дворе, если что…

– Всё равно. В прошлый раз ты тоже «просто забыла закрыть».

– Да ладно тебе. Ничего же не случилось. Нашли.

– Через месяц, в Кишинёве. Изнасилованной.

– Но нашли же.

– Нина!

– Да ладно, куда она денется. К тому же после того случая трубы ей перевязали, так что больше не забеременеет. Давай вынимай, что принёс.

Толик выдёргивает из авоськи свёрток, разворачивает разорванную бумагу.

– Здорово, Толян, – раздаётся за спиной. Седой кучерявый казах в мятой рубахе, позёвывая, хлопает его по плечу.

– Здорово, Генка. Всё дрыхнешь?

– Отсыпаюсь, отпуск у меня.

– Хорошая у тебя работа. Хочу – хожу, не хочу – отпуск.

– Да, ладно, – отмахивается Геннадий. – Ты вот всё работаешь… а толку? – Генка окидывает плотоядным взглядом сожительницу. Хватает её за плоский зад и ржёт.

Толику быть свидетелем любовных игр сестры и её хахаля неудобно.

– На, Нина, выбирай, – кивает на распакованных кур.

Нина, оттолкнув руку кавалера, начинает перебирать исхудалые тушки.

– Какие-то дохлые, – брезгливо морщится Гена. – Чего они синие такие?

– Уж какие дали. Всем одинаково дают. Там разные.

– Ладно, я вот эти возьму, – Нина выбрала те, что потолще, сгребла и потащила в дом.

– А это чего у тебя там ещё? – Волосатая рука потянулась к авоське, в которой остался небольшой полиэтиленовый свёрток.

– Это брынза. Женя просила купить. У нас возле фабрики рыночек небольшой, там молдаванка одна продаёт отличную брынзу.

– Прям отличную? – не верит Генка.

– Ага, свежую.

– Ну так доставай. Чего прячешь?

– Так… это… Женя…

– Да, ладно, доставай! Не жадничай. Сейчас Витька придёт. Утром звонил, сказал к семи подойдёт. Пойду в погреб, бутылёк достану. А ты брынзу нарезай.

– Ну, ладно, если так, – повеселел Толик.

Хороший вечер получился, уютный. Вслед за брынзой, из подвала гаража достали две трёхлитровые банки с маринованными помидорами, одну с солёными огурцами, украинский салат и лечо. Заедая портвейн разносолами, поминали добрым словом Женю.

– Ничего не скажешь, хозяйка она у тебя знатная.

– Да, – кивает хмельной Толик.

– Смотри, задаст она тебе, если узнает, что ты её закатки на закусь пустил, – подмигивает Виктор Геннадию.

– Так вы смотрите, не проговоритесь.

– А то она не знает, сколько у неё чего. Моя Надька мне здесь хранить не разрешает.

– У нас холодильник сломался, – сокрушается Анатолий, – не знаю, где деньги взять на новый, зарплату вот курами дают.

– А бери мой, вот этот, – Витя кивает на старый холодильник в углу гаража.

– Так он же нерабочий?

– Но всё поновей твоего. Ему не больше пяти лет, а вашему все двадцать. Бери, пока я добрый. Из двух, может, один соберёшь.

Домой Толик пришёл только к одиннадцати. Уставшая от постоянных попоек мужа Женя встретила супруга гневной тирадой.

– Опять напился! У Нинки! Да сколько ж можно! И где она нашла этого дармоеда Генку?

– Женя, я тебе курей принёс. Не ругайся, – заплетающимся, как и ноги, языком промямлил Анатолий и протянул авоську.

– Удивил! – усмехнулась Женя, выдирая из рук мужа сетку с рваным свёртком, и направилась в кухню. – Где мне их хранить – холодильник не работает.

– О! – дёрнулся вслед за женой Толик. Его качнуло в сторону, но он успел схватиться рукой за косяк двери. – Так Витька мне свой холодильник отдал.

– Витька? Свой? – Женя обернулась, скривившись в сомневающейся ухмылке. – С чего это Витька вдруг расщедрился?

– А я откуда знаю? – пожал плечами Толик и плюхнулся на табуретку. – Сказал – забирай.

– Да? – Женя буравит глазами мужа, но на пьяном лице отражается лишь глуповатая улыбка. – Врёшь!

– Ничего не вру.

– Может это он за лодку?.. – Женя разложила авоську на столе и принялась вытаскивать «аванс», который упирался всеми шестью куриными лапами. – Знаешь, не хочу я с твоим Витькой больше дел иметь. Уже вы лодку с ним на двоих купили…

– Ну ты теперь всю жизнь меня этой лодкой попрекать будешь?

– Буду! Ты ведь как меня тогда уговаривал, чтоб я тебе денег на неё дала. «Будем с Витей на рыбалку ездить. Рыбой тебя затарю». И что? Где твоя рыба?

– Ну Женя.

– Не нукай. Где рыба, спрашиваю? Там же, где и лодка? Там же, где и деньги. В Караганде…

– Хватит.

– Нет, не хватит. Лодку на двоих покупали, а пользовался один Витька. Пока рыбинспекторы вовсе не отобрали.

– Ну, так он в чём виноват?

– А нечего было браконьерить.

– Вот какая память у тебя, вот всё помнишь, с сотворения мира.

– Да как же мне забыть, Толя? Ведь деньги эти не сворованные, вот этими руками заработанные, – Женя протянула натруженные ладошки. – Ведь ваша семейка, зная твой безотказный характер, всю жизнь тебя использует. Всю жизнь. – Женя тяжело вздохнула и снова запустила руки в сетку. – Только отец твой, Василий Евстафьевич, спасибо ему большое, старался помочь. Квартиру выбил и гараж разрешил на участке построить. Хороший человек был. Справедливый. Царство небесное.

Женя наконец высвободила рваный свёрток из авоськиных пут.

– А это что?

– Как что? Куры.

– И это всё? Всё, что тебе дали вместо аванса?

– Да.

– Как из концлагеря. – Женя подхватила когтистую лапу, подняла цыплёнка повыше, покрутила перед носом мужа. – Ну и когда ты холодильник привезёшь?

– Так его сначала сделать нужно.

– Что значит сделать?

– Ну разобрать, проверить, что у него не работает. Если движок нормальный, то тогда из двух можно сделать один… —

– Так он что, тебе поломанный холодильник отдал?

– Ну да, тот что в гараже стоит.

– Понятно. – Женя присела на табуретку напротив мужа. – На тебе боже, что мне негоже.

Движок оказался рабочим. После замены нескольких деталей и заправки фреоном, подаренный братом холодильник заработал. Довольный проделанной работой Толя даже отмыл все его внутренние и внешние поверхности. Холодильник заблестел, как новенький. Ну вот, теперь Женя обрадуется, а ведь не хотела давать деньги на запчасти. Осталось только перевезти его из гаража домой. Надо договориться с Михалычем. Завтра подгоним машину, Генка поможет загрузить.

На следующий день, когда Толик, пригнав грузовик, зашёл в гараж, на месте холодильника не оказалось.

– Ген, а холодильник где? – войдя в дом, спросил Анатолий.

– Так Витька забрал. Сказал, что он ему нужен. Вроде как у него новый сломался.