Читать книгу "Непрощённое воскресенье"

Любовь Филипповна выходит, через минуту возвращается с веником, совком и ведром, сметает остатки беспорядка, снова выходит и когда возвращается, Люся всё также раскачивается из стороны в сторону, щупая пальцами остриженную голову.

– Нельзя! Люся! Я сказала – нельзя! Посмотри, на кого ты похожа.

Любовь Филипповна хватает голову дочери, как футбольный мяч, гладит шероховатый череп сухой ладонью.

– Охо-хо, доченька моя, – прижимает голову к своей груди.

Люся успокаивается, тёплая мамина грудь даже через халат пахнет Люсе молоком. Молоком… Люся закрывает глаза…

Обшарпанная кухня в чужом доме. Зима. Русская. Не то, что в Молдавии. Морозная, снежная. Шерстяное одеяльце и чуть тёплая печка не спасают от холода. Зато тут нет бомбёжек и немцев нет. И отбирающих последнее румын. Но еды тоже нет. Из еды – всё те же картофельные очистки. Картошку мать относит на рынок. Продать или обменять на дрова, иначе совсем замерзнуть можно. Тамара смотрит в окно. Между рамами окна бутылочки с грудным молоком. По утрам мама кормит грудью Люсю, потом сцеживает остатки в кастрюльку, разливает по бутылочкам, немного сливает в кружку и даёт всем детям по глоточку. Молоко на вкус необычное, немного сладкое, и кажется шестилетней Тамаре чрезвычайно вкусным. Затем мама уходит, оставляя Тамару старшей по дому, наказывая присматривать за остальными детьми, а главное это, конечно, за Люсей, которой всего годик. Люся всё время плачет. Ей холодно и хочется есть.

Тамара смотрит на молоко за стеклом.

– Достанешь бутылочку, погреешь в ладошках так, чтоб молоко тёплое было, и накормишь Люсю. Поняла? – наставляет по утрам мать. Тамара кивает головой.

Бутылка в руках ледяная. Тома дует на ладошки, стараясь их согреть, но пар, похожий на дымок сигареты, успевает остыть, не достигнув кожи рук.

– Ма…., – кричит голодная Люся.

Тома смотрит на сестру. Вытаскивает из бутылочки сложенную в затычку тряпочку, подносит к губам бутылку, пробует, молоко всё такое же холодное.

– Ма…, – кричит Люся.

Тома делает глоток, ещё один, ещё и, не отрываясь, допивает молоко. Отнимает пустую бутылку от губ. По холодным щекам бегут ручейки горячих слёз.

***

«Ах, эта свадьба, свадьба…», – поет Константин. Голос у Кости красивый, почти как у Магомаева, только чуть выше, но тембр… Он тоже хотел бы петь, как Магомаев, не только на свадьбе у сестры, но и на сцене. Большой сцене.

Один заезжий музыкант сказал, что у Кости талант, и ему обязательно надо заниматься музыкой, предложил поспособствовать, чтоб приняли Костю в музыкальное училище, да вот только отец… отец ухмыльнулся: «что это за работа такая – музыкант? То ли дело он! Печник! Вот это профессия: и почёт тебе, и уважение, и деньги немалые".

Так и останется мечта Кости мечтой. А профессия?.. Профессии, как таковой, никогда и не будет. Проработает большую часть жизни в котельной, сопьётся, будет таскать разное барахло с помойки, чтоб потом продать на базаре. И сгинет однажды никому ненужный, даже собственным детям, в старом полуразрушенном родительском доме, поедаемый крысами.

А пока разливается по окрестностям его приятный, бархатный голос, наполняет души людей особым состоянием, состоянием хмельного веселья, подзадоривает, подстёгивает броситься в пляс. И вот уже кружат по двору парочки – тётки в цветастых платьях, мужики в белых рубашках. Огромные лапищи хватают располневшие талии, крутят, вертят, аж в глазах рябит.

Конец сентября. Вечереет быстро. Женя кусает губы. Ну надо же! Как назло! И что за напасть такая! В такой день, можно сказать, самый важный для девушки, и на тебе. Ведь ещё вчера всё было нормально, никаких признаков, даже намёка на эту заразу не было. А утром… она ещё в зеркало не успела посмотреть, а уже почувствовала знакомое покалывание на губах. Со страхом глянула на своё отражение и пришла в ужас. Вся верхняя и часть нижней губы обсыпало мелкими водянистыми пузырьками, которые уже через час превратились в красно-малиновые вздутья. Хоть свадьбу отменяй. Жутко хотелось плакать и отчаянно ругаться неизвестно на кого, но всё ограничилось двумя слоями помады, которые только до неузнаваемости изменили лицо, но совершенно не спрятали уродливые бугристости.

Вот так и сидела Женя, натужно улыбаясь, на собственной свадьбе с размалёванными на пол-лица губами. Лёгкое покалывание сначала сменилось непереносимым зудом, а к вечеру болезненным жжением. Настолько болезненным, что о том, чтобы есть, пить, а тем более целоваться, и речи не могло быть. Но гостям, разгорячённым алкоголем, до чужих проблем дела нет, они правила и обычаи помнят и чтят. Раз свадьба, значит «Горько!», и будь любезна целоваться, да не просто так, а на счёт. А если счёт гостям покажется недостаточно большим, то придётся повторить, так что простым «чмок» – не отделаешься.

Женя кривится от боли, но прижимается губами к жениху, терпит. Вот за что ей всё это? Мало того, что простуда на губах, так ещё и месячные раньше времени наступили. И что за радость в такой свадьбе, когда губы болят, живот ноет, а поясница разламывается? Что за испытания ей с первого дня?

И всё бы ничего. И Толя с пониманием отнёсся. Подумаешь, полгода ждал, ещё несколько дней подождёт. Первая брачная ночь – условность… Но наутро в их комнату фурией влетела Любовь Филипповна.

– А ну-ка простыни покажи!

– Чего? – Женя, сгорая от стыда, натянула повыше одеяло.

– Простыни, говорю, вынимай сюда. На веревку повешу.

– Мама, ты что?

– Что, что… а то… Положено так. Посмотрим, какую ты её взял? Девкой, или как?

– А вам какое дело? – грубо бросила из-под одеяла Женя.

– Большое, – огрызнулась свекровь, – я перед соседями краснеть не собираюсь. Ну, показывай простыни.

– Мама, выйди. – Толик встал с кровати, обнял мать за плечи и почти насильно выпроводил из комнаты. – Будут тебе простыни.

– Это… это… что? – задыхаясь от негодования проикала Женя. – Взрослая женщина. – Гнев застилает глаза слезами. – Мы в какое время живём? – голос срывается, звуки во рту застревают, путаются, не давая мыслям выстроиться в нужном направлении. – Зачем ты ей… какие простыни? У нас же ничего не было.

– Не злись, что-нибудь придумаем, – смущается Анатолий.

– Что ты придумаешь? Ни дня здесь больше не останусь! – Женя вскочила. – Дура!

– Не надо так, Женя. Она же моя мать. – Толя взял со столика бокал с вином и плеснул на постель. Выдернул простынь, быстро натянул брюки и вышел из комнаты.

Весь день Женя просидела в комнате, так и не решившись выйти во двор, где на бельевой верёвке болталась простынь в красных винных разводах.

Ни дня здесь не останусь!

Глава третья

Октябрьский рассвет пьяно улыбается в окно, подмигивая ярким бликом стекла, отмытого до блеска раствором зубного порошка. Шторы плотно задёрнуты, так что игривый посыл остаётся без ответа.

Сонную тишину комнаты нарушает детский писк. Придвинутая к кровати люлька начинает подёргиваться. Женя в полудрёме протягивает руку, нащупывает край колыбели, качает, но писк набирает громкость. Спать хочется очень, но этот маленький свёрток не успокоится, пока не встанешь, не возьмёшь его на руки, не вывернешь из ночной сорочки налитую до отказа молоком грудь.

Молока у Жени много, от детского крика оно начинает сочиться прямо на рубашку, оставляя мокрые пятна. Женя осторожно, чтоб не разбудить, снимает руку мужа со своего бедра, аккуратно перекладывает. Анатолий переворачивается на другой бок, упирается носом в гобеленовый коврик на стене, удовлетворённо посапывает.

Маленькие детские губки присасываются к готовому взорваться фонтаном соску. Женя физически ощущает, как разбухшая грудь теряет вес, превращаясь в тряпочку. Щёки Светланки розовеют, глазки закрываются, сосательный рефлекс ослабевает, но отпустить грудь девочка не спешит. Женя любуется длинными белёсыми ресничками, курносым носиком, выбивающимися из-под платочка короткими завитками волосиков. Всего две недельки, а уже видно, красавица будет. И имя хорошее подобрали – Света, Светлана. Светлая.

Нелегко она ей досталась. Трое суток рожала, не могла разродиться. Таз узкий. Чуть не умерла. Врач, старый еврей, помог. Повезло. Отец ему печь клал, а хороший печник – на вес золота. Отец – печник хороший, с ним на полгода вперёд народ договаривался, так вот отец денег за печь не взял, стал умолять врача на работу выйти, тот в отпуске был. Уговорил. Чиканул врач промежность, схватил щипцами за головку, потянул…

Женя погладила по детским волосёнкам пальчиком и перевела взгляд на тумбочку. В центре на вязанной кружевной салфетке прозрачный флакон одеколона с красной головкой-крышечкой. Незамысловатый, стеклянный пузырёк заполнен светло-жёлтой, точь в точь как волосики дочурки, жидкостью. На красном фоне этикетки золотыми буквами – «Светлана». Одеколон вместе с детскими вещами передал в роддом муж. Увидев в сумке красную коробку, Женя не сразу поняла – зачем он. Только разглядев название догадалась. Так девочка получила своё имя.

Светланка стала первой внучкой Любови Филипповны и Василия Евстафьевича. Женя гордилась собой, ожидала восторженного приёма, но встречать их из роддома свекровь не приехала, да и дома особого восторга не проявила. Холодно взглянула на невестку и сухо бросила:

– Поздравляю!

Кому было предназначено поздравление, осталось загадкой. Молодой маме, собственному сыну, или тем, кто в этот момент находился рядом? А может быть себе самой?

Ничего не ответив, Женя прошла в комнату, положила свёрток в приготовленную колыбельку, села на кровать и заплакала.

– Ну ты чего? – Толя опустился рядом, обнял за плечи. – Из-за матери?

– За что она меня ненавидит? Что я ей сделала? Она даже не взглянула на ребёнка. А ведь это первая внучка, – захлёбывалась обидой Женя, уткнувшись мужу в плечо.

– Понимаешь, – Толик сильнее прижал к себе жену, – у её недовольства есть причина. Она ведь от Тамары внуков ждала. Первого уж точно. Они с Павликом уже пять лет женаты, а детей нет. Вот мать и переживает по этому поводу.

– А я что, виновата? – Женя отстранилась от мужа, вытерла слёзы, и взяла Светланку на руки. Ребёнок, почувствовав настроение матери, беспокойно заворочался в стянутом розовой лентой одеяле.

– Нет, конечно. Ты не обращай на неё внимания.

– Я не хочу больше здесь жить, давай переедем.

– Куда?

– К моим.

– Не думаю, что твои обрадуются. У вас там тоже особо развернуться негде. А здесь у нас комнатка хоть и маленькая, но своя.

– Тогда давай снимем. Мне мама говорила, что в соседнем дворе одна хозяйка комнату сдаёт.

– Жень, ну откуда у нас сейчас средства, ты с ребёнком, я один на починке часов много не заработаю.

– Так я работать пойду. На швейную фабрику, туда мотористки требуются.

– А с ребёнком кто сидеть будет? На мою мать рассчитывать не приходится, сама видишь.

– Я со своей мамой поговорю, она согласится, вот увидишь, она маленьких любит, и внучке обрадовалась, не то, что твоя.

– Давай не будем торопиться. Поговорим об этом через месяц. Светланку в ясли определим, тогда и ты сможешь на работу выйти.

– Я не выдержу здесь ещё месяц.

– Ну ты же сама сказала – учись, когда я институт хотел бросить. Не надо было мне поступать в этот институт, хватит с нас двоих железнодорожников.

– Ага, твоя мама тогда бы меня со свету сжила. Так и вижу, как она вопит: « А я тебе говорила. Вот Юрочка… надо было с него пример брать – сначала выучился, человеком стал, а потом женился. А у тебя в одном месте зудело», – изображая свекровь скривилась Женя.

– Ну потерпи, я тебя очень прошу. Всё наладится.

***

– Какая хорошенькая! – Тома, не отводя взгляда от малышки, протянула Жене большую пластмассовую куклу. – Держи, это ей подарок.

– Спасибо.

За пару лет у Тамары и Жени сложились дружеские отношения. В отличие от своей матери Тома была с невесткой приветлива. Разница в возрасте почти не чувствовалась, всегда находилось, что обсудить, Женя даже иногда позволяла себе пожаловаться на свекровь или мужа. Тома молча выслушивала, не принимая ни чьей стороны, лишь изредка давала совет.

– А это тебе, – Тома отстегнула от воротника красивую переливающую перламутром жемчужин брошь и протянула невестке.

– Мне?! – ахнула Женя, боясь прикоснуться к подарку. – Ты с ума сошла. Это же дорогая вещь.

– Дорогая, да. – Тома быстро пристегнула брошь на грудь невестке.

– Это же, наверное, подарок Павлика. Ему не понравится, что ты мне её отдала.

– Плевать. Бери. У меня их много. Мне их все носить – не переносить, целая шкатулка, он и не вспомнит.

– Как-то неудобно. – Женя стала нехотя отстёгивать брошь, но вцепившееся иголкой застёжки украшение не желало покидать своё место.

– Чего неудобного? Я ведь ваша посажённая мать, а это к чему-то обязывает. Отказа не приму. – Тамара снова склонилась над колыбелькой. – Счастливая ты, Женька!

– А ты разве не счастлива с Павликом? Мне, кажется, он тебя очень любит. Вон как одевает. – Сшитый по последней моде твидовый костюм красиво облегал миниатюрную фигурку.

– Это да… любит… и одевает… только, – Тома замолчала, бережно погладила рукой свёрток, – этого для счастья недостаточно. – Выпрямилась и быстро заговорила: – Женечка, отдай мне её, очень тебя прошу. Ты ещё себе нарожаешь, у тебя их много будет, а мне отдай Светланку, отдай, прошу тебя. Хочешь, на колени стану?

Не успела Женя опомниться, как Тома, вцепившись в подол её платья, бухнулась на колени.

– Ты что… ты что… – Женя испуганно дёрнулась в сторону, но цепкие руки не отпускали подол.

– Всё, что хочешь, для тебя сделаю. Отдай.

– Да ты с ума сошла.

– Отдай, Женя.

– Да отстань ты, – Женя яростно отдёрнула вцепившиеся в платье руки. – Сама себе рожай. Ишь, чего удумала. Хоть десяток у меня их будет, ни одного не отдам. Ведь любой палец отрежь – больно.

Тома, закрыв лицо руками, села на пол, сотрясаемая рыданиями. Высвободившись, Женя испуганно подхватила свёрток и прижала к себе. Удерживая ребёнка одной рукой, второй нащупала жемчужную брошь, рванула со всей силы, разрывая тонкий ситец, бросила украшение на пол рядом с рыдающей Тамарой.

– Уходи отсюдова. И цацку свою забери. Думала, я за эту побрякушку ребёнка… – задохнулась в негодовании. – Убирайся! – Крикнула так, что Тамара вздрогнула и замолчала. Ещё минуту так и сидела, закрыв руками лицо, а когда отняла их и посмотрела на Женю, то столько невысказанной боли было в её глазах, что Женя отступила и уже примирительно спросила:

– Что с тобой, Тома?

– Я не могу иметь детей.

– Как так?

– Вот так. Не женщина я. – Тома тяжело поднялась с колен, горестно посмотрела на свёрток в руках Жени: – Ты прости меня, дуру. Прости. Это я от отчаяния. Не обижайся. – Повернулась к двери, сделала шаг. Под ногой хрустнуло. Тамара посмотрела на брошь и со всей силы вдавила её толстым каблуком ботинка в пол, покрутила ногой так, что маленькие перламутровые жемчужинки прыснули из золотистой оправы, разбежались в разные стороны, закатились под кровать, под шкаф, ещё куда-то. – Прости.

***

– Долго ещё твои пелёнки здесь вонять будут? – кипела Любовь Филипповна, раскатывая упругое тесто. – Думаешь, я их стирать буду. Ошибаешься. Сама рожала, сама и стирай. Я в прачки тебе не нанималась.

– А я вас и не прошу, – огрызнулась Женя. – Мне сейчас некогда, ребёнка накормлю, потом постираю. – Женя сняла с гвоздя таз и бросила в него приготовленные к стирке пелёнки.

– Ты… это… ты… что делаешь? – глаза Любовь Филипповны темнели кровавыми прожилками. – Ты… совсем… это же таз, в котором я повидло варю.

– Ничего с вашим тазом не станет. Я его помою потом и кипятком ошпарю.

– Что?! – взвыла свекровь. – А ну положь на место. Ссаные пелёнки в посуду ложить, это тебя твоя мама так научила.

Женя уже хотела вернуть таз на место, но последняя напрасно брошенная свекровью фраза повернула ход событий в другое русло. Задетая за живое Женя схватила с плиты чайник и стала заливать пелёнки кипятком. Кухня быстро наполнилось парящим запахом детской мочи и кала.

– Ах, ты… – взбешённая Любовь Филипповна, недолго думая, взмахнула скалкой и бросила в направлении невестки. Деревянный брусок, пролетев расстояние от одной стены до другой, уже нацелился Жене в висок. Только быстрота реакции спасла девушку. Женя присела, и скалка со свистом пролетела над её головой, угодив в отбивающие утренний бой ходики.

***

Яркое разноцветье остроконечных гладиолусов привлекало внимание прохожих. Любовь Филипповна срезала цветы на рассвете. Край солнца только-только показался на горизонте, и пока воздух прохладен и свеж, надо успеть, в это время цветы максимально насыщены влагой. Любовь Филипповна обильно полила их с вечера, и вот они во всей красе торчат колосьями соцветий из эмалированного ведра.

Прохожие любуются. Присматриваются. Спрашивают: «почём букетик из трёх штук?». Цену своим прелестницам цветочница знает, потому не уступает, не торгуется с прижимистыми покупателями, «держит цену», всё равно купят. Хоть и много цветов на рынке, но разве эти вялые астры конкуренты её красавицам. Покружит, покружит покупатель, почешет затылок и вернётся. Ведь как-никак 1 сентября. «Продешевишь и, гляди, отпрыск твой в отстающих окажется. Потому, как начнёшь учебный год, так его и закончишь», – философствует Любовь Филипповна, демонстрируя свой товар несговорчивой мамаше.

Каждое утро Женя спешит на швейную фабрику. Дорога на работу проходит мимо рынка. Женя бросает небрежный взгляд на разномастных торговок, оценивая взглядом портнихи их несуразные наряды. У Жени есть мечта, она хочет не просто шить одежду, она хочет её конструировать, придумывать такие наряды, в которых женщины будут выглядеть элегантно, как в журналах мод. Когда она идёт по улице, профессиональный взгляд цепляет каждую деталь одежды встречной дамы и тут же мысленно корректирует её – вот здесь бы она укоротила, тут бы пришила оборку.

У торгующих цветами должна быть своя рабочая одежда. Ну что это за нелепые сочетания оранжевых кофт с синими юбками? Режет глаз, отвлекает от товара. Нет. Женя бы выбрала однотонное платье-халат кремового цвета с атласной отделкой по краям рукавов и карманов. И…

Женя замирает. В ряду цветочниц она замечает свою свекровь, та вертит перед носом собравшихся покупательниц редкой красоты гладиолусы, выращенные собственными руками. Женя вспомнила, как однажды попросила свекровь срезать ей несколько цветов в подарок на свадьбу подруге и получила ободранный букет из трёх гладиолусов. Со стеблей цветка кое-где торчали подсохшие соцветия, и только верхушки украшали одиночные бутоны «последышей». «Внизу обдерёшь, а вверху оставишь», – буркнула свекровь. Женя выбросила букет в урну, а у соседки купила огромный букет ромашек, которые очень любила сама.

Женя не хочет встречаться со свекровью, они так и не помирилось после последней ссоры. Старается пройти незамеченной, опускает глаза, но профессиональный взгляд замечает ободранный подол платья свекрови. Ей видны даже хлипкие нити, свисающие из отогнутой части подгиба. Жене становится стыдно, не за свекровь даже, а за себя. И этот стыд неожиданно примиряет её с так и не ставшей родной женщиной. Она не чувствует обиды, только жалость. Жалость и стыд.

Вечером, вернувшись с работы домой, она достанет из шкафа свою новую, ещё ни разу не надёванную юбку и, со словами: «это вам», вручит свекрови. Не дожидаясь благодарности, вернётся в свою маленькую девятиметровую комнатушку, сбросив с души тяжёлый, давивший грудь, камень.

Любовь Филипповна повертев в руках юбку, спрячет её в шкаф, чтоб на следующий день подарить младшей дочери Ниночке, которая уже почти невеста. В этой самой юбке Нина познакомится с Ильёй, симпатичным конопатым молдаванином и через полгода выйдет за него замуж. Через год, в результате смешения русской и молдавской кровей, на свет появится крикливый малыш, его назовут красивым модным именем Виталий. Пройдёт много лет, и он сыграет в Жениной судьбе свою неблаговидную роль.

Глава четвёртая

Пищащие свёртки тесно прижаты друг к другу. Малиновые мордочки со слипшимися полосками глаз, кнопками носиков и пузырьками губ трясутся, колышутся из стороны в сторону, вздрагивают при каждом толчке. Транспортное средство разворачивает, колёса послушно огибают угол и упираются в стеклянные двери. Тётя Клава толкает металлический каркас, створки распахиваются, впуская в комнату шесть новых жизней. Пять свёртков санитарка оставляет в каталке, один, самый крайний подхватывает сильными руками и уносит.

В залитом солнцем фойе у окна маленькая темноволосая женщина смотрит вдаль, мнёт в руках белый носовой платочек. Одной рукой её обнимает высокий коренастый мужчина в тонкой клетчатой рубахе и в слегка расклешённых брюках. Рядом с миниатюрной брюнеткой он кажется исполином.

– Ну что ты, Томочка?!

Тамара молчит, мелкая дрожь начинает бить где-то в области груди, руки предательски трясутся, глаза подёрнулись слезами.

– Хоть бы уж быстрей.

Наконец дверь распахивается и в фойе входит санитарка тётя Клава с белым кружевным конвертом в руках.

– Ну вот, держите. – Перекладывает конверт в огромные ручища мужчины.

Павел замирает, будто в руки ему вложили бомбу, которая от малейшего сотрясения может взорваться. Вопросительно смотрит на жену:

– Том?

Тамара несколько секунд колеблется, потом медленно подходит к мужу, поддевает тонкими пальцами отворот одеяльца, слегка приподнимает ажурный уголок пелёнки и заглядывает.

– Хорошенький.

– Конечно, хорошенький, – с облегчением выдыхает Павел. – Наш ведь.

Тамара с благодарностью смотрит на мужа и опускает уголок.

– Наш. Владичка.

***

Середина августа, жара такая, что хочется всунуть голову в чан с колодезной водой, или просто выплеснуть на себя ведро холодной ключевой живительной влаги. Из-за неё, жары, деревья вдоль дороги совсем жёлтые, кое-где с красными кляксами. Павел прибавляет скорость, от этого приятно холодит лицо, а яркие пятна листвы сливаются в пёструю ленту. У Томы в волосах точно такая же. Она повязывает её, убирая тяжёлые пряди с лица, чтоб не мешали, когда склоняется к кроватке сына.

Павел торопится, небо постепенно затягивается рыхлой облачной серой, начинает накрапывать. Косится на коляску мотороллера, в которой лежат подарки для жены и сынишки. Не промокли бы.

«Накалымил» в этот раз хорошо, хозяева остались довольны. Силищи у Павла о-го-го сколько, за день успел весь огород перепахать, а там без малого соток… Эх!

В благодарность хозяева даже стол накрыли, хотя скупердяи те ещё. Но старый Аурел на этот раз расщедрился не на шутку, вина наливал, не жалея. Вот умеют всё-таки молдаване в селе вино делать, лёгкое, кислое, в жару отлично утоляет жажду. Вот так незаметно, под голубцы в зелёных виноградных листиках уговорили они с Аурелом весь трёхлитровый бутылёк – даже не заметили.

Когда стеклянная, в цветной обмотке, бутыль опустела, солнце ещё лениво маячило на горизонте. Павел засобирался.

– Ну что, на посошок? – Захмелевший Аурел достал из-под стола бутылку с тёмно-малиновым содержимым, вгрызся в пробковую затычку зубами и резко дёрнул головой. Гнилой жёлтый зуб Аурела вылетел вместе с пробкой.

– А и чёрт с ним, – махнул рукой старик, наливая в стакан портвейн.

К чему относилась последняя фраза – к зубу или вину осталось для Павла непонятым, но от проявленной щедрости отказываться было неприлично – можно обидеть гостеприимного хозяина, к тому ж ещё и благодетеля… работодателя… да ну! Павел жахнул стакан «крепляка» одним махом и засобирался.

– Может останешься? – прошепелявил старик, взбалтывая остатки портвейна в бутылке.

– Нет. Поеду. Ещё в магазин надо успеть заскочить, за подарками жене и сыну, – похвастался Павел, седлая «железного коня».

Торопится Павел, спешит, солнце всё ниже, а дождь всё сильнее размывает дорогу. Медлить нельзя, размывается чернозём быстро, забуксуешь и останешься на дороге в ночь. Павел вдавливает педаль, мотороллер взвывает звериным рыком, коляску подбрасывает, заносит в сторону, недолго и перевернуться, но разгоряченного хмелем мужчину уже не остановишь. Темень в дождливую погоду надвигается рано, обволакивает землю, сжимает обманчиво в нежных объятиях, усыпляет. Павел клюёт носом, трясёт головой, стараясь прогнать подступающий сон. Тяжёлый шлем давит куполом, ремешки врезаются в шею. Впереди крутой спуск, мотороллер скользит, несётся по круче как ненормальный – не остановить. Слабый свет фар в последнюю секунду вырывает из темноты насыпь. Павел инстинктивно жмёт на тормоз, выкручивает руль, стараясь уйти в сторону, но налетает коляской на возвышенность. Мотороллер подбрасывает, он переворачивается на бок, пытаясь сбросить с себя незадачливого водителя, но нога Павла застревает под педалью. Ещё несколько раз перекувыркнувшись, железный зверь срывается с дороги и стремительно летит в придорожную канаву, волоча за собой своего хозяина.

Когда Павел приходит в себя, он слышит только угасающий шелест дождя. Съехавший шлем душит ремешками, Павел пробует расстегнуть застёжку, но первое же движение вызывает острую боль. Не в руке, что странно, а в правой ноге. Нестерпимая боль, такая, какую он и представить не мог, разрывает кожу, мясо, кости. Он боится пошевелиться, каждая попытка – риск потери сознания. Он вспоминает последние события: коляска, воткнувшаяся в насыпь, летящий с откоса мотороллер, нога, застрявшая под педалью и то, как его тащило, вертело, подкидывало вместе с грудой металла, сбивая кожу на локтях, коленях и эта дробь, отбиваемая каской о мелкую гальку и последний удар о землю. Дальше не помнил ничего. Сколько прошло времени, пока он лежал без сознания в размытой дождём канаве? Наверное, много, вот уже и небо стало сереть, всё чётче прорисовывая грани перевёрнутого мотороллера, рядом с которым вмятый в грязь, разорванный пакет с вывернутым наружу отрезом красного шёлка. Испорченный подарок для жены вызывает у Павла стон досады.

Его найдут только вечером наступившего дня. Без сознания. Промаявшись в ожидании ночь, Тома наутро поднимет тревогу, и Толик с Шуриком отправятся в Кучурганы на поиски зятя. Старый Аурел разведёт руками, предложит братьям попробовать оставшийся недопитым с вечера портвейн и, обидевшись на отказ, буркнет прощаясь: – Ларе видере.

Дождь закончился ещё ночью, утром, как ни в чём не бывало, выглянуло солнце. Вымытый до блеска мир ослеплял чистотой, и даже чернозёмная жижа на дороге за несколько часов изнуряющего зноя почти успела высохнуть, хотя в некоторых местах велосипед, оседланный братьями, увязал, и приходилось идти пешком, катя велик рядом.

Найти ту самую канаву, в которую угодил пьяный водитель, удалось лишь на обратном пути, помогла всё та же злополучная коляска, ставшая причиной трагедии. Они уже почти проехали мимо, когда острый глаз Толика зацепил торчащую из канавы часть мотороллера.

– Стой здесь. – Толик ткнул руль велосипеда в руки брата и, притаптывая вязкую грязь, стал осторожно спускаться вниз. Пару раз нога соскальзывала, и он шлёпался задом в размытую кашицу земли и песка, новенькими, только вчера сшитыми женой брюками.

Павел лежал навзничь, как будто спал. Руки и лицо были разодраны в кровь и покрыты коростой засохшей грязи. Неестественно выглядела лишь правая ногу, вернее, не нога даже, а голая, без сандалии, ступня, с вывороченной вверх пяткой. Остальная часть ступни напоминала сгоревший на сковороде блин. Чёрное от смеси крови и грязи, словно обугленное, мясо вызывало тошноту. Сверху по ране ползали две жирные переливающие зеленью мухи.

Склонившись над бездыханным телом, Толик осторожно приподнял двумя пальцами складку века, но никаких признаков сознания у Павла не обнаружил. Схватив рукой ремень на брюках, попробовал потащить тело, но сразу понял, что собственными силами и даже с помощью брата тело не поднять.

– Гони домой, за подмогой, – крикнул наверх.

Шурик вскочил на велик и закрутил педалями.

**

Больничная палата наводила на маленькую Светланку мистический ужас. Мама разбудила её рано утром. Светка долго хныкала, потирая глаза, потом театрально вскрикивала, когда мама спешно заплетала ей косички, и успокоилась, только когда они вышли на улицу, где, предвещая жару, ярко светило солнце. Лето она любила, а лето в Молдавии длинное, начинается где-то в апреле и заканчивается только в ноябре.

Пять минут назад к ним с криком «Готова?» вбежала испуганная тётя Тамара, мама собирала сумку, складывала в неё какие-то тряпки. На Светланку тётя Тамара даже не взглянула, а раньше всегда приходила с гостинцами. Мама схватила дочь за руку, и все вместе они вышли на улицу.

За забором у калитки стояла машина с чёрно-белыми квадратиками на двери. Тётя Тамара села спереди, а они с мамой сзади. Кататься Светка любила, всё равно на чём, на паровозике или на каруселях в парке, а лучше на велике с папой. Иногда их катал дядя Павлик на мотороллере. Папа садился в коляску, а Светку сажал себе на колени. Резко взвизгивал мотор, и они с оглушительным рёвом мчались по улочкам Хомутяновки. Вся окрестная детвора с завистью смотрела им вслед, раскрыв рот, а Светка, вздёрнув курносый нос и подставив лицо встречному ветру, мурлыкала себе под нос песенку про королеву красоты.

Стоило вспомнить про песенку, как она тут же вновь заняла место в голове. «Ах, бессовестная Светка – королева красоты», – замяукала под нос Светланка.

– Перестань, – резко одёрнула мать, тревожно глянув на затылок тёти Тамары.

Светка обижено поджала губы.

– Можно побыстрей? – дёргала каждые пять минут водителя тётя Тамара.

«Ей, наверное, жарко», – думала Светланка, подтягивая носик к открытой щёлочке окна, в которую, озорно посвистывая, врывался тонкой струйкой ветер. Несмотря на раннюю пору, в машине было нестерпимо душно. Солнце стремительно набирало высоту, пронзая острыми копьями лучей прозрачные стёкла автомобиля с шашечками.

– Мама, мне жарко, – прохныкала Светка.

– Потерпи, – осадила мать.

– Можно быстрей? – торопила тётя Тамара.

– Можно быстрей? – мяукала эхом Светланка.

– Куда быстрей? – огрызнулся водитель. – Я ещё жить хочу.

– Я тоже, – промяукало сзади эхо Светкиным голосом. – А дядя Павлик быстрее ездит.

Убаюканная мельканием деревьев за окном и духотой зажатого в железные тиски автомобиля воздуха, девочка задремала. Сквозь сон до неё доносились булькающие голоса взрослых: всхлипывающие причитания «горе, горе» тёти Тамары, низкое с хрипотцой, протяжное «дааааа…» шофёра и мягко-успокоительное мамино «Томочка». И ещё она услышала странное слово «Кишинёв». Выгнув спину, оно вошло в её сон серой пушистой кошкой, которая стала ласкаться и виться кольцом вокруг ног тёти Тамары. Светке захотелось погладить пушистика, она протянула руку, но вдруг странное слово превратилось в змею. Переливая чёрной чешуёй гладкого тела, змея извивалась и шипела, потом вытянула маленькую головку и, раскрыв зубастую пасть, быстрым движением впилась тёте Тамаре в босоножку.