Текст книги "Ведуньи"
![](/books_files/covers/thumbs_240/veduni-219266.jpg)
Автор книги: Элизабет Ли
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Нежная кожа, нежное сердце
Я знаю, все они сейчас пьют и пляшут на лугу, но шаг все же ускоряю. Черт бы побрал моего вспыльчивого братца Джона с его кулаками!
Деревенская улица пуста и безмолвна, слышно только, как кричат чайки над морем. Но и черная громада моря пребывает в покое; поблескивают в лунном свете белые гребешки волн; в бухте отдыхают лодки, покачиваясь и чуть поскрипывая на ветерке.
Так. Пятна крови уже совсем высохли, почернели. Никаких зубов нигде нет – исчезли. Я хорошо посмотрела. Ну что ж, теперь можно и уходить.
Вдруг ночную тишину разрывает громкий стук копыт. Я оборачиваюсь – передо мной Дэниел Тейлор на своей кобыле. Вид у обоих диковатый. У Дэниела все лицо в крови и грязи, кобыла испуганно таращит глаза, из пасти у нее падают хлопья пены. А я совсем ничего не понимаю. Зачем они здесь?
Дэниел подъезжает ко мне совсем близко, так что я вижу, как потемнела от пота шерсть кобылы, чувствую запах конского пота. А он протягивает мне руку – рука у него рабочая, в каждую трещинку земля впиталась, ни за что не отмоешь, – но я все равно ничего не понимаю.
Зачем он здесь? Зачем протягивает мне руку? Что я ему? Человеку с нежной кожей и нежным сердцем, который знает лишь простую и понятную жизнь, наполненную трудом, который хорошо ест и спит в постели с чистыми простынями из хлопка.
Но он – единственный, кто знает мое настоящее имя, но пока никому этой тайны не выдал.
Я сжимаю его руку – она оказывается неожиданно сильной, – и он затаскивает меня на лошадь. Я сперва повисаю, потом неловко всползаю кобыле на спину и усаживаюсь впереди него, задрав юбку, которая сбилась подо мной в комок. Его теплая рука крепко обнимает меня за талию. Это по-настоящему доброе объятие, меня никто еще так не обнимал.
– Держись, – говорит он, и я вцепляюсь в лошадиную гриву. Он свободной рукой тоже держится за гриву, а потом, ударив пятками в бока кобылы, пускает ее галопом. Мы мчимся так быстро, что мне страшно. А вдруг лошадь меня сбросит и я насмерть разобьюсь? В общем, стоило мне подчиниться его воле, как я об этом пожалела.
Хотя, в общем-то, боюсь я не слишком сильно. Мы сворачиваем в сторону от деревни к реке. Интересно, что он там собирается со мной сделать? Пусть только попробует поднять на меня руку! Да я на него такое проклятье наложу, что его не просто чесотка мучить будет, а кое-что похуже!
На берегу реки, мирно поблескивающей под звездным небом, он спрыгивает с лошади и протягивает мне руку, помогая слезть. Я в раздражении бью его по руке – неужели он думает, что мне нужна помощь! – и обнаруживаю, что сама слезть с лошади не в состоянии. Он терпелив и снова предлагает мне помощь, я снова от нее отказываюсь, неловко спрыгиваю на землю и падаю прямо на него. Ночь довольно прохладная, а он такой теплый… Но я с негодованием его отталкиваю и начинаю отряхивать мятую юбку.
– Объясни, зачем ты меня сюда притащил? – сердито спрашиваю я.
– Я… я пытаюсь тебя спасти.
И он начинает рассказывать, как нашел наш дом, как разговаривал с мамой, как ухитрился увести разъяренную толпу от наших дверей. Я слушаю его с недоверием: никто и никогда, кроме членов моей семьи, не проявлял обо мне такой заботы. Нет, тут что-то не так, уж больно он добрый.
– Но ведь ты же не пострадала, – говорит он. – Значит, все хорошо.
– А тебе-то какое до нас дело? – В моей душе волнами вздымаются страх и гнев, связанные с этим новым поворотом в наших отношениях с деревенскими. Значит, Дэниел ради нас против всех пошел? Зачем ему это? Я не понимаю!
– Просто я не могу видеть чужих страданий, – пытается объяснить он. – Не выношу, когда другим причиняют боль.
– Да, я это уже заметила. Тебе невыносимо, когда боль любому существу причиняют, даже животным. Уж больно ты мягкосердечный. Мягче берега нашей речки после целой недели дождей.
И он спокойно так мне отвечает:
– Да, я ненавижу, когда любому существу причиняют боль.
И моя гневная проповедь сама собой иссякает. В конце концов, у меня свой жизненный путь, а у него свой. Я пойду тем путем, какой выберу сама, сама встречусь лицом к лицу с любыми препятствиями на этом пути и поступлю с ними так, как сочту нужным, – и, Господь свидетель, у меня возможностей решить свои проблемы гораздо больше, чем этот парень может себе представить.
– Но особенно трудно мне допустить, чтобы кто-то причинил боль тебе, – вдруг прибавляет он.
И тут уж мне совсем нечего сказать. Я вдруг чувствую в нем некую основательность, некий душевный покой, который, похоже, способен поглотить и меня. А он смотрит на меня и явно ждет ответа. Я говорю:
– Ну, это уж слишком…
– Что – слишком?
– Это совершенно бессмысленно! – Я гордо вздергиваю подбородок, однако в глаза ему толком посмотреть не могу и чувствую, как бешено стучит мое сердце.
Бриз колышет траву у нас под ногами, ворошит его волосы. Шляпы он не носит, не знаю почему.
– А для меня – нет, – твердо говорит он.
– Ты позаботился обо мне точно так же, как и о раненом жеребенке позаботился бы.
Он хмурит брови, но тон у него по-прежнему уверенный:
– Тебе… больно, ты ранена. Но я вовсе не из-за этого проявляю о тебе заботу. Просто с тобой я чувствую себя совсем другим, более крепким, что ли… и, пожалуй, более настоящим. В общем, мне трудно объяснить…
Он смотрит на меня почти с отчаянием, а я не знаю, что ему ответить: ничто из того, что когда-либо со мной случалось, не подготовило меня к таким сложным объяснениям. Меня даже немного оскорбляет то, что он видит в моей душе некую рану, ведь я свою боль тщательно скрываю; я давно приучила себя скорее уж взорваться от гнева, чем дрожать от страха. Меня оскорбляет и то, что он, человек явно сломленный, осмеливается так прямо говорить и о моей, и о своей потаенной боли. Ведь ясно же, что он боится любого нелестного мнения о себе. Однако он все-таки решился бросить вызов всей деревне, чтобы защитить мою семью. Он боится таких, как мы, однако смело подходит к любой необъезженной лошади. Я чуть отступаю от него, и он невольно протягивает руку, пытаясь меня удержать, но сразу же ее отдергивает. На лбу у него блестят капли пота.
– Я не знаю… уж не колдовством ли ты вызвала во мне эти чувства? – вдруг говорит он. – Если это так, то зачем? Ведь ты, похоже, эти чувства не разделяешь?
Что-то в его глазах останавливает меня, не дает уйти. Мне кажется, в его душе идет настоящее сражение между страхом, гневом и надеждой – смотреть на это просто невыносимо.
– Если тут и было какое-то колдовство, так это твоих рук дело, – говорю я. – Это ты сам выдумал себе девушку, какой я никогда не была и никогда не смогу стать. Ты не должен быть таким добрым ко мне. Я к этому не привыкла.
– Но ты заслуживаешь доброго отношения!
– Нет, я заслуживаю только того, что получаю. Для этого я на свет и родилась.
Облака клубятся у нас над головой, и временами из-за них выглядывает яркая луна и, сверкая, отражается от черной речной воды.
– Как это? Неужели для этого? – спрашивает он.
– Да, я избрана.
Он качает головой:
– Избрана… Кем? Богом?
Мой смех звучит неприязненно.
– Ты совсем ничего не понимаешь! – Но мне почему-то очень хочется коснуться рукой его плотной теплой рубахи или его юношески нежной щеки. – И как только ты ухитрился сохранить такую невинность? Оставь меня, дай мне жить моей собственной жизнью, а сам будь благодарен за дарованное тебе благополучие.
– Но тебя-то в моей благополучной жизни нет.
У него даже голос слегка дрожит. Да и на меня его слова производят куда более сильное впечатление, чем все те удары, какие я получала в жизни.
– Ты же не хочешь, чтобы я действительно появилась в твоей жизни, – говорю я.
– А что, если хочу?
– Тогда да поможет тебе Бог.
И я вдруг отчетливо ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд. Оборачиваюсь и замечаю среди деревьев какое-то легкое движение, потом белый промельк заячьих ушей и хвоста. Кобыла тоже это заметила и беспокойно переступает с ноги на ногу. Дэниел треплет ее по шее, желая успокоить, и что-то тихонько приговаривает. А я смотрю туда, где только что промелькнул заяц – это ведь наверняка мамин фамильяр, – но там уже никого нет. Дэниел, потупившись, ковыряет траву носком башмака.
– Могу я спросить… ты сама-то ко мне какие чувства испытываешь?
Ничего себе вопрос! Если честно, я только о нем и думала с того дня, как мы вместе пытались вымыть Энни голову. Я до сих пор помню теплые прикосновения его рук – по ночам эти воспоминания согревают меня. А перед глазами у меня все время возникает его дурацкая веснушчатая физиономия. Я и себе-то не могу толком объяснить, какие чувства я к нему испытываю. А уж с ним говорить об этом и вовсе не могу. И ни за что не стану.
– Прохладные, – говорю я и поворачиваюсь к нему спиной, собираясь уходить.
– Погоди, – говорит он. – Твоя семья в безопасности. Может, побудешь со мной еще немного?
Душа его по-прежнему словно распахнута мне навстречу. Я не чувствую в нем ни капли зла или угрозы, и мне стыдно, что я так вела себя с ним, ведь он всех нас спас. Но в ушах у меня звучат мамины предостережения. Я должна идти. Но не двигаюсь с места.
Некоторое время мы так и стоим, не говоря ни слова. Кобыла подходит к нему и ласково подталкивает в плечо. От неожиданности он чуть не теряет равновесие, смущенно краснеет и, откашлявшись, поясняет:
– Она ревнует.
Она очень красива, шерсть так и блестит в лунном свете, длинную гриву колышет ветер. Я глажу ее по шее, а она «подставляется» и нежно ржет.
По-моему, язык мой прилип к гортани, да и в голове у меня пусто. Я совершенно не нахожу слов, которые могли бы ему быть хоть немного приятны.
– Она такая красавица, – наконец выдавливаю я из себя. Вряд ли эти слова способны кого-то впечатлить, но на большее я не способна.
Дэниел прижимается лицом к морде кобылы.
– Это точно.
И она тут же поднимает голову и фыркает, словно в знак согласия.
– Она и сама прекрасно это знает, – смеется Дэниел. – Только благодаря ей я сумел вовремя до твоего дома добраться. Нам всем ей спасибо нужно сказать.
Я смотрю, как нежно он ее оглаживает, и говорю:
– Спасибо тебе, красавица!
– Слушай, может… нам ее так и назвать? Бонни[4]4
Bonny (англ.) – красивая.
[Закрыть], а?
– А что… имя хорошее. – Никогда еще мне не было так трудно поддерживать разговор. Зато мы оба то и дело улыбаемся – причем одновременно и беспричинно, – словно отражаем друг друга в зеркале.
Ветер колышет траву, засыпает нам ноги сухим песком, приносит запахи распаханной земли и реки. Заметив, что я дрожу от холода, он хмурит брови и с сожалением говорит:
– Эх, зря я не захватил с собой кремень, мы могли бы костер разжечь. Но уж в следующий раз я точно его не забуду.
В следующий раз? Я быстро на него взглядываю, и он, перехватив мой взгляд, тут же краснеет и предлагает:
– А ты на всякий случай захвати с собой какую-нибудь шаль.
– Мне и так не холодно, – говорю я. А потом, сама не знаю почему, вдруг выкладываю ему унизительную правду: – Да у меня и шали-то нет. – И настороженно смотрю на него: вдруг он вздумает проявить жалость или удивление. Но ничего подобного. Он всего лишь коротко, с пониманием кивает.
Вообще-то о «следующем разе» и говорить нечего. Никакого «следующего раза» быть не может. Да мать и сейчас уволокла бы меня отсюда за волосы, если б знала, где я нахожусь; я и сама прекрасно понимаю, по каким причинам нам с ним больше нельзя видеться, даже если б я очень этого захотела.
– Я… – Он вытаскивает из кармана ведьмин камень, который я ему подарила. – Мы… могли бы встречаться здесь… когда уже стемнеет. Этот камень я буду привязывать вот к этой ветке, видишь? – Он подходит к ольхе, растущей на опушке. – И это будет означать, что вечером я буду ждать тебя здесь.
Похоже, он совсем разума лишился. Мы же оба знаем, что никаких свиданий просто быть не может. Однако он продолжает:
– А ты, когда увидишь, что камень здесь висит, возьми его с собой, и я буду знать, что ты тоже сможешь прийти и со мной встретиться. Я приду заранее и буду тебя ждать.
– Я не приду.
– Я буду ждать.
И передо мной на мгновение возникает картина нашей встречи в вечерних сумерках. Возле горящего костра. Нет, это какая-то совсем другая жизнь! И я снова слышу за спиной какой-то шорох, снова чувствую, что за мной внимательно наблюдают, и говорю:
– Я не смогу прийти.
* * *
Я влетаю в дом и вижу все свое семейство. В полной безопасности. В доме царит полумрак и полно дыма; комната освещена лишь пламенем очага, перед которым все они и устроились прямо на полу, отгороженные от входа столом.
– Ну где ты ходишь, противная! – кричит Энни, бросаясь ко мне и чем-то размахивая прямо у меня перед носом.
Я смеюсь и прижимаю ее к себе, мою тепленькую худышку, сунув нос в гриву ее волос, в которой запутались травинки.
– Погоди! Держи ровно, а то я ничего не могу разглядеть.
– Я сама ее сделала, а Джон мне помогал! – Энни протягивает мне кусок дерева, из которого ножом вырезан некий неопределенный зверь.
Джон, как всегда, точит свой нож, но все же на минуту прерывает свое занятие и говорит:
– Это белка для моего маленького бельчонка. – Энни снова бросается к нему, и он, обняв ее за плечи своей худой рукой и направляя ее ручонку, вручает ей нож и помогает превращать деревяшку в фигурку белки. Ее лицо исполнено торжественной сосредоточенности, она даже кончик языка высунула. И сейчас мне вдруг становится жаль, что я не пригласила Дэниела к нам и не дала ему возможности увидеть Джона таким, каков он на самом деле – обыкновенный подросток, а вовсе не демон, которого все деревенские так боятся.
– Ну и где же эти зубы? – Мать сидит, поджав под себя скрещенные ноги, и что-то лепит из комка глины; на рассыпанной золе полно отпечатков ее босых ног. Я озираюсь в поисках ее дружка-зайца, но ни малейших его следов не обнаруживаю и снова вспоминаю того зайца, который следил за мной, прячась на опушке леса.
Настроение у меня сразу портится; та радость, что пела у меня внутри, словно съеживается и засыхает.
– Никаких зубов там не было.
Мать поворачивается ко мне, в неровном свете очага видна то ее удивленно отвисшая челюсть, то подозрительно прищуренные глаза.
– В таком случае вам придется раздобыть для меня прядь его волос или хотя бы кусочек ткани от его рубашки. – Она опять принимается лепить очередную фигурку. – Ничего, теперь он у меня помучается. Ишь, на мою семью замахнуться вздумал! Вот и расплатится за это.
Отчего-то именно сейчас мне в глаза бросаются щели в нашей полусгнившей двери, сквозные дыры в кровле, сквозь которые частенько просачивается дождь. Этот дом ненадежен; он не дает ощущения защищенности, хотя именно на его защиту я надеялась, когда входила сюда.
Я опускаюсь перед мамой на колени, беру ее за руки, пытаюсь ее остановить.
– Не надо, – говорю я. – Пожалуйста, не колдуй над этой куколкой. Оставь этих Финчей в покое. Зачем нам лишние неприятности?
Она резко отталкивает меня.
– Это они на неприятности нарываются. Если они не хотят, чтобы с ними беда случилась, так пусть не делают пакостей моей семье. – И она упорно продолжает разминать глину.
– Я же совсем не об этом говорю.
Зачерпнув горсть золы из очага, я тонкой струйкой рассыпаю ее вокруг нашей с Энни лежанки. Потом беру колокольчик и звоню в каждом углу вместе с Энни, которая держит меня за руку. Я делаю все, что в моих силах, чтобы обезопасить ее от воздействия злых сил. Хорошо бы еще знать какое-нибудь заклинание, способное защитить ее и от деревенских жителей.
Мыши, вытряхнутые из мешка
Дэниел был настолько измучен событиями минувшей ночи, что у него даже голова кружилась, когда он наконец-то перешагнул порог родного дома. Ему редко доводилось возвращаться так поздно. На кухне было тихо, все аккуратно прибрано, на стене сковороды, начищенные до блеска, в очаге за решеткой светятся угли. В воздухе по-прежнему пахло свежим хлебом, хотя Бетт испекла его еще утром. За столом сидел отец с большой кружкой эля. Он лишь посмотрел на сына, но промолчал. Тот тоже не знал, что сказать.
– Выпить хочешь, сынок? – Отец мотнул головой в сторону своей кружки.
До рассвета было уже рукой подать, а там пора и вставать, доить коров, и выпивать Дэниелу совсем не хотелось. Но еще меньше ему хотелось вести среди ночи какие-то ненужные разговоры. Он все же сказал:
– Да, пожалуй, – и подвинул стул.
Отец налил ему полную кружку, и он, сделав первый большой глоток, стал жадно пить, только сейчас осознав, до чего измучен жаждой, прямо-таки весь иссушен; теперь эта кружка эля казалась ему настоящим спасением.
– Значит, – сказал отец, – кобыла ведет себя хорошо? – Это был сознательный уход в сторону от событий сегодняшней ночи, в которых они оба принимали участие.
– Да, почти совсем освоилась.
Отец постучал ногтем по своей кружке, затем заглянул в нее, словно пытаясь понять, сколько там осталось.
А Дэниел, сделав еще один большой глоток эля, как ни в чем не бывало спросил:
– Ну что, нашли вы магистрата?
Отец только плечами пожал:
– Я с ними туда не пошел. Пусть сами его ищут.
Дэниелу страшно хотелось узнать, что там с Филлис, спас ли он ее хотя бы отчасти, послав в лес толпу. Ему очень хотелось на это надеяться. По крайней мере, он точно знал, что сегодня дом Сары будет в целости и сохранности. Но что, если люди припомнят, зачем туда шли, и следующей ночью снова вернутся?
Множество вопросов крутилось у него в голове и на языке, но он понимал, что задавать их нельзя. Ведь и отец не спрашивал, почему он, Дэниел, оказался возле дома тех, кого все в деревне считают слугами дьявола, почему приложил столько усилий, чтобы развернуть разъяренную толпу. И оба продолжали молчать; тишина нарушалась лишь слабым мычанием волов.
– У нас и без того забот хватает, вечно то одно, то другое, – вздохнул отец, – в общем, сам понимаешь…
Дэниел кивнул. Между ними было пустое пространство, но казалось, будто там висит грозовая туча.
Звук тяжелых шагов во дворе заставил их обоих обернуться к двери еще до того, как в дом стремительно вошел Гэбриел, разрумянившийся, с горящими глазами. Он явно был чем-то доволен, и по спине у Дэниела пробежал холодок. Однако при виде выпивающих вместе отца и сына – непривычное зрелище! – Гэбриел остановился, лицо его неприятно исказилось, и он, глянув на Дэниела, присвистнул и спросил:
– Что ж ты уехал? Заварил кашу и сбежал? Между прочим, из-за этой козявки теперь такая буча поднимется! Грязи будет больше, чем когда моя сестренка кашу в сточной канаве варит.
– Слушай, Гэбриел, а тебе домой не пора? – сказал отец. – Ты ведь всегда так о своей бедной матушке заботишься, она наверняка волнуется, не зная…
– Какая буча? – прервал отца Дэниел, и голос его прозвучал непривычно резко.
Гэбриел с громким скрежетом подтащил к себе стул, уселся, широко расставив ноги, и с удовольствием сообщил:
– Да насчет магистрата. Он ведь по пьяному делу в любовь со своей служаночкой поиграть решил.
Отец вздрогнул, откинулся на спинку стула, вытянул одну ногу, потом снова ее подобрал и весь напрягся.
– Быть того не может! – воскликнул он. – Ведь эта Филлис совсем еще девчонка!
– Очень хорошенькая девчонка, – кивнул Гэбриел. – Видели бы вы ее! Я бы не отка…
Отец, не дав ему договорить, грохнул кулаком по столу. Теперь голос его звучал угрожающе, а из носа показалась струйка крови.
– Довольно! Никому не позволю у меня дома за моим столом так о молоденькой девушке отзываться! Ясно тебе?
Гэбриел побагровел, согласно кивнул, но все же позволил себе гнусно усмехнуться, когда отец вновь поднес кружку ко рту и сделал несколько больших глотков.
– А сама-то Филлис как? С ней все в порядке? – волнуясь, спросил Дэниел, коря себя за то, что не остановился тогда, не увез девочку куда-нибудь в безопасное место.
– Пока в порядке. Но наверняка это только к началу зимы станет ясно. Вот тогда мы уж точно увидим, намечается там ребеночек или нет.
– Если такое случится, он обязан на ней жениться! – твердо заявил отец. – Честный человек только так и может поступить. Я очень надеюсь, парни, что вы-то никогда девушку в такую беду не втянете, но ежели такое все же случится, вы оба по-мужски поступите. – Он пристально посмотрел на обоих.
И Дэниел невольно опустил голову. Голова у него пылала, в висках стучала боль. Он принялся пальцами стирать налипшую на веки грязь, чувствуя, что заслужил упреки отца. Ведь Филлис всего четырнадцать, и теперь ее застыдят, затравят, особенно если узнают, что она беременна от магистрата. Он знал, что отныне ее глаза, полные слез, будут вечно его преследовать. Впрочем, так ему и надо!
* * *
Но он ошибался. Он уже и сам понимал, что преследовать его будут вовсе не глаза Филлис. Уже несколько дней он постоянно видел перед собой штормовые глаза Сары, невольно вспоминая, как льнуло к нему ее теплое тело, когда они ехали верхом на Бонни. Вспоминал каждое ее колючее словечко. Впрочем, постепенно голос ее стал звучать гораздо мягче, ласковей. И воспоминания эти по ночам не давали ему уснуть, вызывая в душе разные греховные желания, которые он тщетно пытался подавить.
В итоге он еще до рассвета встал и оделся; у него не хватило терпения ждать, когда солнце взойдет и разгонит эту бессмысленную дремоту. В такой ранний час воздух был еще полон ночной прохлады, но безоблачное небо предвещало по-настоящему теплый день. Дэниел пошел проверить, как обстоят дела на гороховом поле. Утренний воздух был словно пронизан струйками дыма от догоравших костров, на которых еще тлели прошлогодние сорняки, старые корневища и папоротники. Вдруг кто-то, набросившись на него сзади, прижал его к стене дома. Ну, конечно же, Гэбриел! Хорошо еще, что вокруг никого и никто не видит, как его в очередной раз пытаются унизить. Сейчас он чувствовал себя слишком усталым, чтобы затевать бессмысленную ссору, а то и драку.
– Не думай, что я забыл, как ты украл у меня возможность в кои-то веки поступить по справедливости с теми дьяволами из чумной деревни, – прошипел Гэбриел, наклоняясь так близко, что Дэниел с отвращением почувствовал у себя на щеке капельки его слюны. – И не надейся, я это дело так не оставлю. Найду подходящий момент. Та сука за все мне заплатит.
Он ушел, а Дэниел так и стоял, устало привалившись к стене и пытаясь перевести дыхание. Хейвортов все в деревне боялись, а некоторые даже ненавидели, однако Гэбриел никогда раньше против них не выступал.
Встряхнувшись и прокашлявшись, Дэниел двинулся в поле такой ленивой и расслабленной походкой, которая уж точно должна была любому показать, что ему ровным счетом на все наплевать. Он и сам не мог толком понять, как это ему удалось не только остановить разъяренную толпу почти у самого дома Сары, но и заставить людей повернуть в лес на поиски другого преступника. «Вряд ли, – думал он, – мне и в следующий раз так повезет. У меня и сил маловато, и уважения среди крестьян никакого».
Потом он весь день провел в поле, разгребая остатки костров и полусгоревшие корни и распределяя это удобрение по земле в преддверии сева; ему нравился запах дыма и земли, хотя глаза, когда он ровным слоем рассыпал серую золу по поверхности почвы, сильно щипало, у него даже слезы потекли, мгновенно пересохло горло, а во рту воцарился вкус все той же золы. К полудню спина у него уже ныла от усталости, ладони покрылись пузырями. Снедавшее его беспокойство и тяжелый труд отняли остаток сил. Но он продолжал работать, зная, что, даже когда он вымоется, поест и ляжет спать, перед ним вновь незамедлительно возникнет образ Сары. Возникнет и более не исчезнет. Да он и сам не захочет, чтобы она исчезала. У него и сейчас было такое ощущение, словно она весь день простояла с ним рядом.
* * *
Стука в дверь никто не ожидал. Трое мужчин, покончив с утренними делами, уже собирались уходить и лишь недоуменно переглянулись: деревенские вообще заходили к ним нечасто, а уж в воскресенье утром и вовсе никогда.
Бетт, тоже собиравшаяся уходить, открыла дверь, и мужчины услышали ее голос:
– Ты что, забыла, что сегодня воскресенье? Я сегодня и хлеб не пекла, и печь не топила, так что мне и дать-то тебе нечего.
– Да я не за хлебом пришла, мне поговорить с тобой нужно, – ответил ей кто-то, стоявший за порогом.
Бетт оглянулась, сердито посмотрела на Дэниела, мотнула головой в сторону двери и вышла. Дэниел, в свою очередь, посмотрел на отца, но тот, подняв брови в безмолвном вопросе, только плечами пожал.
Выйдя из дома, Дэниел увидел Молли, которая смущенно стиснула затянутые в перчатки руки, и в голове у него мелькнула некая неприятная мысль. «Зачем ты сюда явилась?» – хотелось ему спросить, но он стоял и молчал, а отец и Гэбриел топтались у него за спиной, не понимая, что происходит.
– Мне тебя повидать захотелось, – шепотом призналась Молли.
Не выказав по этому поводу ни удивления, ни радости, Дэниел жестом предложил ей отойти в сторонку. При подобных разговорах свидетели уж точно ни к чему. Они медленно побрели через поле, освещенные разгоравшейся в небе алой зарей. Весна уже совсем вступила в свои права, стало тепло, да и дел на ферме, хотя Дэниел по-прежнему был занят с утра до ночи, стало как будто поменьше.
– Ты вообще-то нормально себя чувствуешь? – чуть насмешливо спросил он, хотя ему было совсем не до шуток. Скорее, он испытывал неловкость, находясь наедине с Молли.
– Да хватит тебе, Дэниел, не дразни меня! Ты же знаешь, почему я пришла.
Он остановился и, пожав плечами, вопросительно посмотрел на нее.
– Ты же знаешь, что согласно нашей традиции Майская королева сама себе жениха выбирает. – Говоря это, Молли так низко наклонила голову, что ее глаз совсем не было видно из-под полей соломенной шляпки.
– Но ведь Майский день вчера был.
– Что?
– Вчера он был, Майский день. Это вчера ты могла выбрать себе хоть в ухажеры, хоть в женихи любого парня. Но только вчера.
– А я и вчера к тебе приходила, только найти тебя не сумела. Неужели тебе больше нечего мне сказать?
Она обиженно смотрела на него широко раскрытыми глазами и сквозь перчатку кусала ноготь на большом пальце. Дэниела невольно тронули ее неуверенность и искреннее огорчение. Только сейчас он заметил, что деревья в саду у Молли за спиной словно обрызганы первым белым цветом.
– А что я могу тебе сказать? – удивился он. – Мне и в голову прийти не могло, что ты меня выберешь.
– Ну, так знай: я выбрала именно тебя! – Она вскинула на него глаза: – Неужели тебе это неприятно?
– Я… мне, конечно, приятно, я очень тебе благодарен, но, по-моему, тебе стоит еще подумать и выбрать кого-нибудь получше. Кого-нибудь… другого.
Молли засмеялась, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.
– Именно поэтому я уверена, что ты и есть самый лучший и правильный мой выбор, – сказала она. – А теперь мне пора в церковь, да и тебе тоже. А отцу своему я после скажу.
И она убежала, придерживая одной рукой юбку, а второй – шляпку. Но один раз все-таки обернулась и улыбнулась ему.
А Дэниел так и стоял на прежнем месте, слушая пение сойки и сознавая, что минуту назад его мир совершенно перевернулся, но он и сам еще не понял, каким же образом такое могло произойти.
Отец и Гэбриел выскочили из дома, как только Молли ушла. Дэниел даже удивился: никогда раньше они в церковь особенно не спешили. А Гэбриел, не удержавшись, еще издали нетерпеливо крикнул:
– Ну, что там нашей Майской королеве от тебя понадобилось?
Тон у него был шутливый, но совершенно не соответствовавший подозрительному и злобному прищуру глаз. А вот отец едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.
– Она просто… просто хотела меня спросить… насчет… насчет…
Яркий румянец, заливший лицо Дэниела, был достаточно красноречивым ответом.
Гэбриел фыркнул:
– Все ясно. Это она на вашу ферму глаз положила. С какой еще стати такой хорошенькой штучке тебя в ухажеры выбирать?
Дэниел посерьезнел и, задумчиво покачав головой, сказал:
– Понятия не имею.
Отец решил вмешаться:
– А разве твоей матери с утра никакая помощь не нужна? – спросил он у Гэбриела.
– Да я давно уж все для нее сделал.
– Вот это хороший сын!
Дэниел хорошо помнил, как Гэбриел появился у них на ферме. Он тогда был еще совсем юным и просил хоть какой-нибудь работы. А потом так и прижился у них. Они росли почти как братья, но как были совсем разными, так и остались, а потому никогда особенно не дружили. А однажды летом отец взял Гэбриела с собой на сенокос и был весьма впечатлен как тем, насколько он не по годам силен, так и его решимостью непременно заработать на жизнь всей своей семье. В итоге отец заявил, что раз двенадцатилетний подросток способен выполнить работу двух взрослых мужчин, то и Бог ему в помощь, а сам он здорово сэкономит, если возьмет парнишку на постоянную работу. Впрочем, Дэниелу было известно, что отец пришел к такому решению сразу, как только узнал, в каком плачевном положении оказалась семья Гэбриела.
В ответ на похвалу Гэбриел только плечами пожал:
– Так ведь за ней больше некому присматривать.
Отец понимающе кивнул. И все трое в молчании двинулись к церкви.
* * *
Отец еще долго восхищался словами Королевской Библии[5]5
Королевская Библия, или Библия короля Якова, или «Авторизованная версия» – английский перевод Библии, 1611 г., которым пользуется большая часть англиканских церквей. Перевод был одобрен королем Яковом I.
[Закрыть], их красотой и прозрачностью, только это, пожалуй, в тот день Дэниел и запомнил. А еще ему запомнилось, что проповедь преподобный Уолш читал каким-то на редкость бесцветным ровным голосом. Под это монотонное журчание невозможно было сосредоточиться. Филлис Росс Дэниел заметил сразу, как только вошел; она стояла в сторонке, повесив голову, а остальные прихожане поглядывали на нее, перешептывались и подталкивали друг друга локтями. Только Бетт и Натаниэль остановились и немного с ней поговорили. Сэм Финч явился в церковь, преувеличенно хромая и опираясь на плечо жены; он явно желал показать всем, как страдает от тех ранений, которые несколько дней назад нанес ему брат Сары. Молли сидела со своими родителями совсем близко, через проход.
Мысли вихрем проносились у Дэниела в голове, но то были отнюдь не чистые помыслы, вызванные словами священнослужителя. Как раз наоборот. Липкий запах сырости и свечного воска, радужный дневной свет, проникавший сквозь витражи, – все это не успокаивало его, а заставляло стыдиться собственных мыслей и видений. Можно было бы, конечно, отвлечься, думая о том, какая у Молли нежная кожа, как она льнет к нему, но и это у него не получалось: стоило ему подумать о Молли, и перед ним снова и снова возникала Сара, и он опять испытывал сладостное ощущение удивительной общности с нею. Ему казалось, что одна лишь Сара способна по-настоящему понять его.
Сара не была похожа ни на одну другую девушку; ее неприрученные волосы свободно развевались на ветру, словно танцуя, тогда как все остальные аккуратно причесывались и послушно прятали волосы под чепчик или платок. А как сверкали прекрасные глаза Сары, эти ее «штормовые» глаза! Впрочем, Дэниел все же понимал, что ему не следует слишком сильно стремиться к ней, жаждать ее общения. Уж больно необычная это девушка. А как яростно она любит свою младшую сестренку – прямо как лисица своих детенышей! И она единственная сумела увидеть в нем мужчину, сумела разгадать суть его таланта, связанного с умением приручить любое животное, изгнав из него дикость лаской и терпением; она словно подсказала ему, что у него хватит мужества, чтобы не только наметить свой собственный жизненный путь, но и пойти по нему.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?