Электронная библиотека » Эрнест Хемингуэй » » онлайн чтение - страница 8


  • Текст добавлен: 6 августа 2021, 10:02


Автор книги: Эрнест Хемингуэй


Жанр: Литература 20 века, Классика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Шрифт:
- 100% +
17
Скотт Фицджеральд

Талант его был таким же природным, как узор пыльцы на крыльях бабочки. Какое-то время он сознавал это не больше, чем бабочка, и не понял, когда узор стерся или потускнел. Позже он почувствовал, что крылья повреждены, почувствовал их конструкцию и научился думать. Он опять летал, и мне посчастливилось встретиться с ним сразу после хорошего периода в его творчестве, пусть и нехорошего в жизни.

Когда я познакомился со Скоттом Фицджеральдом, произошло нечто очень странное. С Фицджеральдом вообще происходило много странного, но этот случай мне запомнился. Он вошел в бар «Динго» на улице Делямбр, где я сидел с какими-то никчемными людьми, представился сам и представил своего спутника, высокого приятного мужчину, знаменитого питчера Данка Чаплина. Я не интересовался принстонским бейсболом[47]47
  Фицджеральд учился в Принстонском университете.


[Закрыть]
и никогда не слышал о Данке Чаплине, но он оказался чрезвычайно милым человеком, спокойным, неозабоченным, дружелюбным и понравился мне гораздо больше Скотта.

В ту пору Скотт выглядел скорее юношей, чем мужчиной, пригожим или, может быть, даже красивым. У него были очень светлые волнистые волосы, высокий лоб, живые глаза и нежный ирландский рот с длинными губами – рот красавицы, будь он девушкой. Подбородок хорошо очерченный, уши правильной формы и почти красивый нос без кожных изъянов. Этого не хватало бы для миловидности, но дело решали масть – очень светлые волосы – и рот. Рот тебя беспокоил, пока ты не узнавал Скотта ближе, и тогда беспокоил еще больше.

Мне было очень интересно познакомиться с ним. Весь день я усердно работал, и надо же, такое чудо: здесь Скотт Фицджеральд и великий Данк Чаплин, про которого я никогда не слышал, а теперь он мой друг. Скотт говорил без умолку, а поскольку его слова меня смущали – все о моих произведениях, и какие они замечательные, – я не слушал, а внимательно разглядывал его и подмечал. У нас тогда считалось постыдным, если тебя хвалили в глаза. Скотт заказал шампанское, и мы с ним и с Данком Чаплиным, и, кажется, с этими никчемными типами выпили. По-моему, и Данк, и я не очень внимательно слушали его речь, а это была именно речь; я все наблюдал за Скоттом. Он был худощав и выглядел не слишком здоровым, лицо казалось слегка одутловатым. Костюм от братьев Брукс сидел на нем хорошо, он был в белой рубашке с пристегивающимся по углам воротничком и в галстуке королевского гвардейца. Я подумал, что надо бы сказать ему насчет галстука: в Париже есть англичане, и какие-нибудь могут забрести в «Динго» – кстати, двое как раз сидели там, – а потом подумал: черт с ним, – и продолжал его разглядывать. Позже выяснилось, что галстук он купил в Риме.

Из своих наблюдений я вынес не слишком много: у него были хорошей формы руки, вполне мужские и не очень маленькие, а когда он сел на табурет у стойки, оказалось, что у него довольно короткие ноги. Если бы не это, он был бы сантиметров на пять выше. Мы покончили с одной бутылкой шампанского, принялись за вторую, и речь его пошла на убыль.

И Данк, и я почувствовали себя еще лучше, чем до шампанского; радовало, что речь подошла к концу. До сих пор я считал, что мой выдающийся писательский талант хранится в строгом секрете от всех, кроме моей жены, меня и нескольких человек, которых мы знаем настолько хорошо, что с ними можно разговаривать. Я был рад, что Скотт пришел к тому же приятному выводу касательно моего таланта, но рад был и тому, что речь его заканчивается. Однако после речи наступил период вопросов. Можно было изучать его, не вслушиваясь в речь, а вопросы требовали ответов. Скотт полагал, как я понял, что романист может узнать все необходимое, напрямую расспрашивая друзей и знакомых. Допрос пошел нешуточный.

– Эрнест, – сказал он. – Не возражаете, если буду называть вас Эрнестом?

– Спросите Данка, – сказал я.

– Не шутите. Это серьезно. Скажите, вы спали с женой до того, как поженились?

– Не знаю.

– Что значит – не знаете?

– Не помню.

– Но как можно не помнить такую важную вещь?

– Не знаю, – сказал я. – Странно, правда?

– Это хуже, чем странно, – сказал Скотт. – Такое вы обязаны помнить.

– Простите. Это огорчительно, правда?

– Не разговаривайте со мной как англичанин. Будьте серьезнее. Попытайтесь вспомнить.

– Не-е. Это безнадежно.

– Вы могли бы все-таки попытаться.

«Вон куда заводит речь, – подумал я, – он со всеми ведет такие речи?» Но решил, что вряд ли: я заметил, что он потел во время речи. Пот выступал маленькими капельками над длинной красивой ирландской губкой – тогда-то я и отвел взгляд от его лица и прикинул длину ног, убранных под табуретку. Потом я опять посмотрел на лицо, и тут произошло это странное.

Он сидел за стойкой, держа бокал с шампанским, и кожа на его лице натянулась, так что вся одутловатость исчезла, потом натянулась еще туже, и лицо стало похоже на череп. Глаза провалились, остекленели, губы растянулись, краска ушла с лица, и оно приобрело цвет свечного воска. Мне это не привиделось, и я не преувеличиваю, описывая его. Буквально на глазах лицо превратилось в череп или посмертную маску.

– Скотт, – сказал я. – Вам плохо?

Он не ответил, и лицо еще больше осунулось.

– Надо отвезти его в пункт первой помощи, – сказал я Данку Чаплину.

– Нет. С ним ничего не случилось.

– По-моему, он умирает.

– Нет. Его просто развезло.

Мы посадили его в такси, и я очень беспокоился, но Данк сказал, что он здоров и беспокоиться не о чем.

– Он скорее всего придет в себя, когда приедет домой, – сказал Данк.

Так, наверное, и было, потому что, когда я встретил его через несколько дней в «Клозери де Лила» и сказал, что огорчен тем, что шампанское на него так подействовало – наверное, мы слишком быстро пили за разговором, – то в ответ услышал:

– Чем вы огорчены? Что значит – шампанское на меня подействовало? Эрнест, о чем вы говорите?

– Я о давешнем вечере в «Динго».

– Ничего со мной не было в «Динго». Я просто устал от этих кошмарных англичан, с которыми вы сидели, и отправился домой.

– При вас там не было никаких англичан. Только бармен.

– Не устраивайте из этого тайны. Вы знаете, о ком я говорю.

– Ох, – сказал я.

Он потом вернулся в «Динго». Или зашел в другой день. Нет, я вспомнил, были там двое англичан. Правильно. Я вспомнил, кто они. Были они там, были.

– Да, – сказал я. – Конечно.

– Эта девица с липовым титулом, грубая, и с ней пьяный олух. Говорили, что они ваши приятели.

– Приятели. И она действительно бывает груба.

– Вот видите? Нет смысла устраивать тайны только потому, что кто-то выпил несколько бокалов вина. Зачем вы напускали таинственность? От вас я этого не ожидал.

– Не знаю. – Мне хотелось оставить эту тему. Потом мне пришло в голову: – Они вам грубили из-за вашего галстука?

– С какой стати им грубить из-за галстука? На мне был простой черный вязаный галстук[48]48
  Галстук королевской гвардии – в синюю и пурпурную полосы.


[Закрыть]
и белая тенниска.

Тогда я сдался, и он спросил меня, почему мне нравится это кафе. Я рассказал ему про прежние времена, и он стал стараться, чтобы оно ему тоже понравилось. Так мы и сидели – я, потому что мне нравилось, а он старался, чтобы понравилось, задавал вопросы и рассказывал мне о писателях, издателях, литературных агентах, критиках, о Джордже Хорасе Лоримере[49]49
  Дж. Х. Лоример с 1899 по 1937 г. был главным редактором журнала «Сатердей ивнинг пост».


[Закрыть]
, о сплетнях, об экономике писательского успеха и был циничен, остроумен и очень весел, и мил, и обаятелен, хотя ты привык настороженно относиться к старающимся быть обаятельными. Он слегка пренебрежительно, но без горечи говорил обо всем, что написал до сих пор, и я понимал, что его новая книга должна быть очень хороша, раз он без горечи говорит о недостатках прежних книг. Он хотел, чтобы я прочел эту новую, «Великий Гэтсби», как только к нему вернется последний и единственный экземпляр, который он дал кому-то почитать. Слушая его, вы никогда бы не догадались, насколько она хороша, – разве что по смущению, которое проглядывает у не влюбленных в себя авторов, когда у них получилось что-то очень хорошее, и мне захотелось поскорее получить и прочесть эту книгу.

Скотт сказал, что, по словам Максвелла Перкинса[50]50
  Максвелл Перкинс, редактор издательства «Чарльз Скрибнерс санз», был редактором книг Фицджеральда, Хемингуэя и Томаса Вулфа и, можно сказать, открыл для широкой читающей публики этих писателей.


[Закрыть]
, книга продается неважно, но рецензии очень хорошие. Не помню, в тот ли день или много позже он показал мне рецензию Гильберта Сендеса – лучше ее невозможно вообразить. То есть можно было бы, если бы Сендес был лучше. Потом, я думаю, были получше. Скотт был озадачен и уязвлен тем, что книга расходится неважно, но, как я уже сказал, горечи в нем не было совсем, он смущенно радовался тому, что книга получилась.

В этот день, когда мы сидели на террасе «Клозери де Лила» в сумерках и наблюдали за прохожими, за тем, как меняется серый вечерний свет, два виски с газированной водой, которые мы выпили, не произвели в нем химических изменений. Я следил за этим бдительно, но ничего не случилось: он не задавал бестактных вопросов, никому не причинял неловкости, не произносил речей, а вел себя как нормальный, умный и очаровательный человек.

Он сказал, что из-за плохой погоды ему и его жене Зельде пришлось оставить их маленький автомобиль «рено» в Лионе, и спросил, не хочу ли я съездить с ним в Лион на поезде, забрать машину и своим ходом вернуться в Париж. Фицджеральды жили в меблированной квартире на улице Тильзит, 14, недалеко от площади Этуаль. Был конец весны, я подумал, что природа сейчас самая приятная и мы великолепно прокатимся. Скотт был мил и разумен, он выпил при мне две хорошие порции виски, и ничего не случилось, он был так обаятелен и рассуждал так здраво, что тот вечер в «Динго» представлялся неприятным сном. Я сказал, что готов с ним ехать в Лион, и спросил, когда он хочет отправиться.

Мы договорились встретиться завтра – встретились и договорились выехать в Лион утренним экспрессом. Поезд отправлялся в удобный час и шел быстро. Он делал только одну остановку – помнится, в Дижоне. Мы решили, что в Лионе отдадим проверить и привести в порядок машину, роскошно поужинаем и с утра пораньше выедем в Париж. Назначили примерную дату отъезда, после чего встречались еще дважды, согласовали окончательную дату и накануне вечером ее подтвердили.

Я был в восторге, и жена тоже считала, что это прекрасный план. Я поеду со старшим, преуспевающим писателем, в машине у нас будет время поговорить, и я наверняка узнаю много полезного. Теперь мне странно вспоминать, что я думал о Скотте как о писателе старшего поколения, но тогда, поскольку я еще не прочел «Великого Гэтсби», он представлялся мне старшим писателем, сочинившим глупую, скверно написанную, по-студенчески не взрослую книгу, а вслед за ней еще одну, которую я просто не смог прочесть. Он печатал в «Сатердей ивнинг пост» рассказы, казавшиеся приемлемыми три года назад, но серьезным писателем я его не считал. В «Клозери де Лила» он сказал мне, что пишет для «Пост» хорошие, по его собственной оценке, рассказы – и они в самом деле были хорошими, – а перед сдачей переделывает их, точно зная, как их перекроить, чтобы они стали хорошим журнальным товаром. Я вознегодовал и сказал, что это проституция. Проституция, согласился он, но он должен так делать, потому что журналы платят деньги, которые нужны ему, чтобы писать порядочные книги. Я сказал, что, если писать не на пределе своих возможностей, то погубишь свой талант. Он ответил, что научился писать журнальные рассказы так, что это ему не вредит. Сначала, по его словам, он пишет настоящий рассказ, а изменения и порча ему не вредят. Я в это не верил и хотел его переубедить, но, чтобы подкрепить мое убеждение и убедить его, мне нужно было опираться на собственный роман, а я еще не написал никакого романа. С тех пор как я начал ломать свое письмо, избавляться от гладкописи, стараясь не рассказывать, а показывать, работа стала необычайно увлекательной. Но и очень трудной, и я не представлял себе, что когда-нибудь сумею написать такую длинную вещь, как роман. На абзац иногда уходило целое утро.

Моя жена Хэдли радовалась, что я поеду, хотя того, что читала у Скотта, всерьез не принимала. Хорошим писателем в ее представлении был Генри Джеймс. Но она считала, что мне полезно будет съездить и отдохнуть от работы, хотя мы оба предпочли бы иметь деньги на собственную машину и съездить самим. Я даже вообразить не мог, чтобы такое стало возможным. Я получил аванс от «Бони энд Ливрайт» за первую книгу рассказов, которая должна была выйти осенью в Америке, и продавал рассказы во «Франкфуртер цайтунг», в берлинский «Квершнитт», парижские «Дис куотер» и «Трансатлантик ревью», и мы жили очень экономно, тратя только на самое необходимое, чтобы накопить для июльской поездки на feria[51]51
  Праздник (исп.).


[Закрыть]
в Памплоне, потом в Мадрид, а потом на feria в Валенсию.

В утро отъезда я приехал на Лионский вокзал заранее и ждал Скотта перед входом на платформу. Билеты были у него. Когда подошло время отправления, а он не появился, я купил входной билет и пошел вдоль состава, разыскивая его. Я его не увидел и перед самым отправлением влез в вагон и пошел по всему поезду, полагая, что он уже где-то здесь. Состав был длинный, и Скотта в нем не было. Я объяснил кондуктору, в чем дело, купил билет во второй класс – третьего не было – и попросил кондуктора назвать лучший отель в Лионе. Не оставалось ничего другого, как телеграфировать Скотту из Дижона и сообщить адрес лионской гостиницы, где я буду его ждать. Телеграмма его уже не застанет, но я рассчитывал, что ее получит жена и протелеграфирует ему эти сведения. Я никогда еще не слышал, чтобы взрослый человек опоздал на поезд, но в этой поездке мне предстояло узнать много нового.

В те дни у меня был очень плохой, вспыльчивый характер, но к тому времени, когда мы проехали Монтро, я остыл, злость отступила, и я уже мог любоваться пейзажем за окном, а в полдень хорошо поел в салон-вагоне, выпил бутылку сент-эмильона и решил, что, если был идиотом, согласившись путешествовать за чужой счет, а теперь трачу деньги, которые нужны нам для Испании, это послужит мне хорошим уроком. Прежде я никогда не принимал предложения проехаться за чужой счет, всегда платил за себя сам, и теперь тоже настоял на том, что за отель и еду будем платить оба. А теперь вообще было непонятно, объявится ли Фицджеральд или нет. Пока злился, я его разжаловал: из Скотта переименовал в Фицджеральда. Позже я был рад тому, что выпустил пар вначале и успокоился. Поездка в такой компании не для гневливого.

В Лионе я узнал, что Скотт выехал из Парижа в Лион, но не сказал, где остановится. Я сообщил свой адрес, и служанка сказала, что передаст ему, если он позвонит. Мадам нездоровилось, и она еще спала. Я обзвонил все солидные отели, оставил свой адрес, Скотта не нашел и отправился в кафе выпить аперитив и почитать газеты. В кафе я познакомился с человеком, который глотал огонь для заработка и гнул двумя пальцами монеты, зажав их в беззубых деснах. Он показал мне десны, воспаленные, но твердые на вид, и сказал, что métier[52]52
  Профессия (фр.).


[Закрыть]
у него плохая. Я предложил ему выпить со мной, и он был доволен. У него было красивое смуглое лицо, оно светилось и блестело, когда он извергал пламя. Он сказал, что глотание огня и демонстрация силы челюстей и пальцев не приносят дохода в Лионе. Самозваные глотатели огня погубили métier и будут губить везде, где им позволят выступать. Он глотал огонь весь вечер, а чтобы еще что-нибудь проглотить, сказал он, у него нет денег. Я предложил ему еще стаканчик, чтобы смыть вкус бензина после огненных представлений, и сказал, что мы можем вместе поужинать, если он укажет мне хорошее и недорогое заведение. Он сказал, что знает превосходное место.

Мы задешево поели в алжирском ресторане, еда и алжирское вино мне понравились. Огнеглотатель оказался приятным человеком, и было интересно наблюдать, как он ест, управляясь голыми деснами не хуже, чем другие зубами. Он спросил, чем я зарабатываю, и я сказал, что пробую писать. Он спросил, что я пишу, я ответил, что пишу рассказы. Он сказал, что знает много историй, таких жутких и невероятных, каких никто еще не описывал. Он мне их расскажет, я запишу, и, если за них заплатят, я поделюсь с ним выручкой так, как сочту справедливым. А еще лучше – мы можем поехать в Северную Африку, он отвезет меня в страну Синего Султана[53]53
  Мерреби Реббо по прозвищу Синий Султан, в 1910–1920-е годы вел освободительную борьбу в Марокко.


[Закрыть]
, и я наберусь там таких рассказов, каких ни один человек не слышал.

Я спросил, какого рода рассказов, и он сказал: о битвах, казнях, пытках, изнасилованиях, страшных обычаях, невероятных ритуалах, разврате – что захочу. Мне пора было вернуться в отель и снова поинтересоваться Скоттом, поэтому я заплатил за ужин и сказал, что мы непременно еще встретимся. Он ответил, что будет двигаться к Марселю, и я сказал, что рано или поздно мы где-нибудь встретимся, и мне было приятно поужинать вместе с ним. Я пошел в отель, а он остался выпрямлять монеты и складывать в столбик на столе.

Вечером Лион был не очень веселым городом. Он был большой, тяжеловесный, денежный – может, и отличный город, если ты при деньгах и любишь такие города. Я много лет слышал, какие чудесные цыплята в тамошних ресторанах, но мы ели баранину. Баранина была превосходная.

В отеле от Скотта вестей не было, я лег в непривычной роскоши и стал читать «Записки охотника» Тургенева, взятые в библиотеке Сильвии Бич. Я три года не соприкасался с тяжелой роскошью большого отеля и теперь распахнул окна, подложил под спину и голову подушки и наслаждался пребыванием в тургеневской России, пока не уснул. Утром, когда я брился перед завтраком, позвонил портье и сказал, что внизу меня дожидается какой-то господин.

– Попросите его, пожалуйста, подняться, – сказал я и продолжал бриться, слушая тяжелое пробуждение утреннего города.

Скотт наверх не пошел, и я встретился с ним у стойки портье.

– Мне ужасно жаль, что так нескладно получилось. Если бы я знал, в каком отеле вы остановитесь, все было бы проще.

– Ничего страшного, – сказал я. Нам предстояла долгая поездка, и я всей душой был за мир. – Вы каким поездом приехали?

– Он отправился вскоре после вашего. Очень удобный поезд, мы вполне могли ехать вместе.

– Вы уже завтракали?

– Нет еще. Вас разыскивал по всему городу.

– Какая жалость. Вам не сказали из дома, что я здесь?

– Нет. Зельда неважно себя чувствовала – мне, наверное, не стоило ехать. Пока что вся эта поездка – сплошная неприятность.

– Давайте позавтракаем, найдем машину и двинемся.

– Отлично. Позавтракаем здесь?

– В кафе будет быстрее.

– Но здесь наверняка дадут хороший завтрак.

Это был сытный американский завтрак с яичницей и ветчиной, очень вкусный. Пока мы его заказывали, пока ждали, пока ели и ждали счет, потеряли почти час. Когда официант пришел со счетом, Скотт решил, что мы возьмем отсюда и еду в дорогу. Я попробовал его отговорить, не сомневаясь, что мы можем купить в Маконе бутылку макона и что-нибудь для сандвичей в какой-нибудь charcuterie[54]54
  Колбасной (фр.).


[Закрыть]
. Или, если к тому времени магазины закроются, по дороге будет сколько угодно ресторанов. Но он сказал, что, по моим же словам, в Лионе изумительные цыплята и мы непременно должны взять здесь цыпленка. Отель приготовил нам еду навынос, которая обошлась вчетверо, если не впятеро, дороже того, что мы заплатили бы, если бы покупали сами.

Скотт явно выпивал до того, как мы увиделись, и, судя по виду, нуждался в добавке. Я спросил его, не выпить ли нам у бара перед уходом. Он сказал, что по утрам не пьет, и спросил, пью ли я. Я ответил, что это зависит от настроения и от того, чем мне предстоит заниматься, и он сказал, что если я в настроении выпить, он составит мне компанию, чтобы мне не пить в одиночестве. Так что, пока нам готовили еду в дорогу, мы выпили виски с водой и почувствовали себя гораздо лучше.

Скотт хотел заплатить за все, но за свой номер и в баре я заплатил сам. С самого начала поездки я чувствовал в связи с этим неловкость, и теперь чем больше платил, тем легче мне становилось. Платил я деньгами, которые мы копили на Испанию, но я знал, что пользуюсь кредитом у Сильвии Бич, могу занять и потом возвратить все, что сейчас просаживаю.

В гараже, где Скотт оставил машину, я с изумлением увидел, что у маленького «рено» нет верха. Крышу повредили при выгрузке в Марселе или потом в Марселе повредили – Скотт объяснил это невнятно, – и Зельда велела срезать ее совсем и не захотела ставить новую. Она не переносит закрытые машины, сказал Скотт, они без верха доехали до Лиона, а здесь их остановил дождь. В остальном автомобиль был исправен, Скотт заплатил по счету, поторговавшись из-за платы за мойку, смазку и дополнительные два литра масла. Механик объяснил мне, что в моторе надо сменить кольца – на машине ездили, а масла и воды не хватало. Он показал, как обгорела краска на моторе. И сказал, что, если я смогу убедить месье сменить кольца в Париже, эта машина, хорошая маленькая машина, еще послужит так, как ей положено служить, когда о ней хоть сколько-нибудь заботятся.

– Месье не позволил мне заменить верх.

– Да?

– У человека есть обязательства перед машиной.

– Есть.

– У вас, господа, нет плащей?

– Нет. Я не знал про крышу.

– Постарайтесь убедить месье, чтобы он был серьезнее, – умоляюще сказал механик. – Хотя бы по отношению к машине.

– Ага, – сказал я.

Дождь остановил нас через час к северу от Лиона.

В тот день дождь останавливал нас раз десять. Это были перемежающиеся ливни, когда короткие, когда – не очень. В плащах мы могли бы ехать не без приятности под весенним дождем. А так мы прятались под деревьями или в придорожных кафе. Мы отлично пообедали тем, что взяли в гостинице, – великолепным цыпленком с трюфелями, вкусным хлебом, с белым вином макон, и Скотт был очень счастлив, когда мы пили вино на каждой остановке. В Маконе я купил еще четыре бутылки прекрасного вина и откупоривал их по мере надобности.

Не уверен, что Скотт когда-нибудь пил из бутылки, – он был возбужден так, словно совершил экскурсию на дно общества, или как девушка, впервые купающаяся нагишом. Но в середине дня он начал беспокоиться о своем здоровье. Он рассказал мне о двух людях, которые недавно умерли от застоя в легких. Оба умерли в Италии, и он был под сильным впечатлением от этого.

Я сказал ему, что застой в легких – это устаревшее название пневмонии, а он возразил, что я ничего в этом не понимаю и глубоко ошибаюсь. Застой в легких – это болезнь, свойственная именно Европе, и я ничего не могу о ней знать, даже если читал медицинские книги отца, потому что в них говорится о чисто американских болезнях. Я сказал, что мой отец учился в Европе. Скотт объяснил, что застой в легких появился в Европе недавно и мой отец ничего не мог знать о нем. Кроме того, он объяснил, что в разных частях Америки болезни разные, и если бы мой отец лечил в Нью-Йорке, а не на Среднем Западе, он имел бы дело с совсем другим спектром болезней. Он так и выразился: «спектром».

Я согласился с ним, что в каких-то областях Соединенных Штатов определенные болезни распространены, а в каких-то – нет, и привел в пример распространенность проказы в Новом Орлеане и редкость ее в Чикаго. Но сказал, что у врачей принято обмениваться знаниями и информацией, и, коль скоро он поднял эту тему, я вспоминаю, что читал в журнале американской медицинской ассоциации серьезную статью о застое в легких, где прослежена история этой болезни в Европе аж от Гиппократа. Это окоротило его – на время, и я убедил его глотнуть еще макона, поскольку хорошее белое вино, умеренно полнотелое, но с низким содержанием алкоголя, считается почти специфическим средством от этой болезни.

Скотт немного повеселел, но вскоре опять омрачился и спросил, успеем ли мы добраться до большого города раньше, чем у него начнутся жар и бред, которыми, как я сказал ему, дает о себе знать истинный европейский застой в легких. Это, пояснил я ему, я пересказываю статью из французского медицинского журнала, которую прочел в американской больнице в Нейи, дожидаясь, когда мне сделают прижигание горла. Слово «прижигание» произвело на Скотта успокаивающее действие. Но он хотел знать, когда мы доедем до города. Я сказал, что, если не останавливаться, прибудем туда минут через двадцать пять – через час.

Тогда Скотт спросил, боюсь ли я смерти, и я ответил, что иногда больше, а иногда меньше.

Дождь припустил вовсю, и мы укрылись в кафе первой же деревни. Я не помню всех подробностей этого дня, но когда мы наконец очутились в гостинице, кажется, в Шалоне-на-Соне, было уже поздно и все аптеки закрылись. Скотт сразу разделся и лег в постель. Он сказал, что не прочь умереть от застоя в легких. Только кто тогда позаботится о Зельде и маленьком Скотти. Я не очень представлял себе, как смогу позаботиться о них, притом что у меня хватало забот выше крыши с моей женой Хэдли и маленьким Бамби, но сказал, что постараюсь, и он поблагодарил меня. Я должен следить, чтобы Зельда не пила и у Скотти была английская гувернантка.

Мы переоделись в пижамы, а одежду отдали сушить. За окном по-прежнему шел дождь, но в комнате с электрическим светом было уютно. Скотт лежал на кровати, собирая силы для борьбы с болезнью. Я посчитал его пульс – семьдесят два, пощупал лоб – прохладный. Прослушал грудь, попросив дышать поглубже – дыхание чистое.

– Слушайте, Скотт. У вас все в порядке. Если хотите предохраниться от простуды, лежите, а я закажу лимонад, виски – выпьете с аспирином, вам станет легче, и даже насморка не будет.

– Допотопные снадобья, – сказал Скотт.

– У вас нет температуры. Какая, к черту, пневмония без температуры?

– Не чертыхайтесь, – сказал Скотт. – Почем вы знаете, что у меня нет температуры?

– Пульс нормальный, лоб холодный на ощупь.

– На ощупь, – с горечью повторил Скотт. – Если вы настоящий друг, добудьте мне градусник.

– Я в пижаме.

– Пошлите за ним.

Я вызвал звонком обслугу. Официант не пришел; я позвонил еще раз и пошел в коридор искать его. Скотт лежал с закрытыми глазами, дышал медленно и осторожно; восковая кожа и правильные черты лица делали его похожим на маленького мертвого крестоносца. Я начал уставать от литературной жизни – если происходившее со мной было литературной жизнью, – и уже тосковал по работе и ощущал смертное одиночество, какое наступает вечером впустую прожитого дня. Я очень устал от Скотта и от этой дурацкой комедии, однако официанта нашел, дал ему денег на градусник и на трубочку аспирина и попросил принести два citron presse[55]55
  Лимонный сок (фр.).


[Закрыть]
и две двойные порции виски. Я хотел заказать бутылку, но здесь подавали только порциями.

Скотт лежал с закрытыми глазами, словно изваяние на собственной надгробной плите, и дышал с исключительным достоинством.

Услышав, что я вошел в номер, он заговорил:

– Вы достали термометр?

Я подошел и положил руку ему на лоб. Лоб не был холодным, как у надгробного изваяния. Но был прохладным и сухим.

– Нет, – сказал я.

– Я думал, вы принесли термометр.

– Я послал за термометром.

– Это не то же самое.

– Да. Совсем не то же, правда?

Злиться на Скотта было так же бессмысленно, как злиться на сумасшедшего, но я злился на себя самого за то, что впутался в эту глупость. Но опасался он не зря, я это прекрасно понимал. В то время большинство пьяниц умирали от пневмонии – болезни, теперь почти побежденной. Но Скотта, при том как его разбирало от самых маленьких доз спиртного, трудно было назвать пьяницей.

Тогда в Европе мы считали вино чем-то таким же полезным и обычным, как пища, и, кроме того, оно радовало, создавало ощущение благополучия и счастья. Пили вино не из снобизма, это не было признаком какой-то утонченности, не было модой; мне бы в голову не пришло пообедать без вина, сидра или пива. Я любил все вина, кроме сладких, полусладких и крепленых, и не представлял себе, что несколько бутылок легкого сухого белого макона, выпитых вдвоем, произведут в Скотте химические изменения, превращающие его в дурака. С утра мы выпили виски с водой, но в своем невежестве касательно алкоголя я не ожидал, что это может повредить человеку, ехавшему в открытой машине под дождем. Алкоголь должен был очень быстро окислиться.

Дожидаясь официанта с заказанным, я сел с газетой и докончил бутылку макона, которую мы открыли на последней остановке. Во французских газетах всегда пишут о каких-нибудь удивительных преступлениях, и ты следишь за ними из номера в номер. Эти отчеты читались как истории с продолжением, и необходимо было читать первые главы, потому что краткого содержания предыдущих, в отличие от американских романов с продолжением, здесь не давали, – да и американские читать неинтересно, если пропустил важнейшую первую главу. Когда ездишь по Франции, газеты не так интересны, поскольку теряется непрерывность разных crimes, affaires и scandales[56]56
  Преступлений, тяжб и скандалов (фр.).


[Закрыть]
, и ты лишаешься удовольствия от чтения их в кафе. Сегодня я предпочел бы сидеть в кафе, читать утренние парижские газеты, наблюдать за людьми и пить что-нибудь поосновательнее макона перед ужином. Но надо было пасти Скотта и довольствоваться тем, что есть.

Официант принес два стакана лимонного сока со льдом, виски, воду «Перрье» и сказал, что аптека закрыта и градусник он не купил. Аспирин он где-то взял взаймы. Я спросил, не может ли он взять взаймы градусник. Скотт открыл глаза и наградил официанта злобным ирландским взглядом.

– Вы объяснили ему, насколько это серьезно? – спросил он.

– Думаю, он понимает.

– Пожалуйста, втолкуйте ему.

Я стал втолковывать, и официант сказал:

– Принесу что найду.

– Вы достаточно дали ему на чай, чтобы постарался? Они только за чаевые работают.

– Не знал, – сказал я. – Я думал, отель им приплачивает.

– Нет, я говорю, без хороших чаевых они ничего не будут делать. В большинстве это законченные мерзавцы.

Я подумал об Эване Шипмене, об официанте из «Клозери де Лила», которого заставили сбрить усы, когда устроили в «Клозери» американский бар, подумал о том, как Эван помогал ему в саду в Монруже задолго до того, как я со Скоттом познакомился, и как мы дружили в «Лила» и продолжаем дружить, и какие там произошли перемены, и что они для всех нас значили. Я подумал, не рассказать ли Скотту об этих трудностях в «Лила», хотя, наверное, уже упоминал о них, но я знал, что Скотту неинтересны ни официанты, ни их трудности, ни их доброта и привязанности. В тот период Скотт терпеть не мог французов, а поскольку чуть ли не единственными французами, с которыми он сталкивался, были официанты, которых он не понимал, таксисты, слесари в гаражах и хозяева квартир, у него была масса возможностей донимать их и оскорблять.

Итальянцев он ненавидел еще больше, чем французов, и не мог спокойно говорить о них даже трезвый. Англичан он тоже часто ненавидел, но иногда терпел, а изредка даже смотрел на них снизу вверх. Не знаю, как он относился к немцам и австрийцам. Не знаю, был ли он знаком с кем-нибудь из них или из швейцарцев.

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации