Читать книгу "Два пути. Русская философия как литература. Русское искусство в постисторических контекстах"

И для того, чтобы наше христианство не оставалось только «идеологическим» и «вербальным», но чтобы, по слову апостола, «Бог был всё во всём», чтобы «разрушить преграду между дальним и ближним» и «посредством Христа примирить всё», – сейчас недостаточно охранительной верности традиции: необходимы новые творческие усилия. И это совсем не тождественно ни реставрации прошлого «золотого века», ни модернистским подлогам. Сегодня они легко превращаются в идеологические шоры, закрывающие от нас подлинные пути христианской инициативы. Прошлое может стать идолом, как может им стать настоящее и будущее. И потому, преодолевая лукавое прельщение истории, необходимо повернуться к тому, что глубже истории, к тому, что ее наполняет и исчерпывает – к самой Реальности, к Живому Лику Христа, и, за шепотом субъективных религиозных «переживаний», услышать Его голос, Его зов. Этот голос, как и две тысячи лет назад, обращается к нашей вере и дерзновению, к нашей готовности на творческое соучастие.

«Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит… Имея такую надежду, мы действуем с великим дерзновением…» (2 Кор. 3, 6,12).

Это творческое дерзновение во свете Божественного Откровения и есть подлинная основа для созидания жизни и культуры на христианских началах. Ибо активное «созидание жизни» – разве не есть уже строительство культуры? Творческое усилие души – всегда откровение нового, не бывшего: новых форм, нового языка, новых отношений. И потому всякая культура – суть воплощенное откровение: откровение о Боге и человеке, о мире и жизни. Одно и то же слово, но с большой и малой буквы: Бог. Открывается миру и человек, раскрывая себя в истории, открывается Богу и самому себе; открывается не только в своем благочестии и святости, но и в своем отчаянии и одиночестве, в своем грехе и бессилии, в своем странничестве вне Отчего дома и в своей тоске по нему… Этим опытом реальности страха и смерти и, одновременно, мнимости жизни пронизана вся наша цивилизация. И потому именно здесь, в неудержимом стремлении мира к релятивизации человека и его усилий под знаком бытия в заботе, бытия в отчаянии и смерти, христианство призвано явить свое Откровение о бытии в Реальности и Жизни, о подлинном источнике существования и творчества. Но для этого само христианство должно стать мужественным и творческим, внутренне свободным и дерзновенным.

Наш призыв к творчеству не должен быть понят как покушение на святость традиции или как призыв к отказу от духовного наследия. Без верности Преданию нет целостности христианства и нет исторической перспективы. Прошлое христианства должно быть не отброшено, но утверждено в новом опыте целостной жизни и культуры. Это не означает также, что великий путь аскетического делания должен быть оставлен. Отнюдь! Но это означает, что бытию в псевдорелигиозной идеологии христианство должно противополагать бытие в Богочеловеческой Реальности. Только здесь обретается подлинная свобода. И эту свободу сегодня придется отстаивать и перед лицом безбожного мира, и перед лицом религиозного обскурантизма. Но отстаивать не во имя господства какой-то новой формы, а во имя высокого призвания человека.

6

«Церковь вечно юнеет».

Эти слова Иоанна Златоуста следует отнести и к поставленному вопросу о судьбе христианской культуры. Правда, для многих подобное утверждение может показаться оптимистическим парадоксом: юность предполагает здоровье, энтузиазм, неистраченные силы и творческую жажду. Есть ли всё это сегодня у христиан? И существует ли, кроме культовой жизни, то, что можно назвать «христианской культурой»? Не правы ли наши оппоненты, когда говорят, что христианин может быть философом, художником, экономистом, сапожником, но нет «христианской философии», «христианского искусства», «христианской экономики», как нет и не было «христианского сапожничества»?

Конечно, после исторических неудач церковно-государственных «симфоний» и «синтезов», после распада целостного религиозного сознания, после опыта раздробленной жизни современному христианину трудно удержаться от подозрительности и скептицизма. Сегодня он всё чаще задумывается о конечных пределах истории, вспоминая горький вопрос Христа: «Сын Человеческий, придя, найдёт ли веру на земле?» С какой пронзительной тревогой отдается он сегодня в нас, в нашем мире!

Что и говорить, психологические основания скептицизма среди христиан понятны. Но Евангелие не позволяет нам «уйти из истории». Мы ничего не знаем о концах и сроках; но мы верим: «врата ада» Церковь не одолеют. Мы знаем также, что всё созданное Богом, всё, о чём Он сказал «очень хорошо», – принадлежит вечному бытию. Но мир пал; вместе с пшеницей в нем растут плевелы. Тление и жизнь соседствуют рядом. Однако в почву этого мира укоренено начало Новой Жизни – росток Царствия Божия – вечно растущее и распространяющееся Божественное Слово. Его зерно – «не от мира сего», ибо оно родилось в недрах жертвенной любви Бога к человеку и миру. Но, придя к нам из запредельного бытия, оно прорастает в истории, в человеческом сердце, живёт «внутри нас», приобщает нас к высшей жизни, чтобы во всей полноте расцвести затем в Царстве будущего века.

Евангелие Царства Божия призывает человека к борьбе и творчеству, к действенному преображению во свете Христовом всего, что в этом мире «стенает и мучается», что ожидает избавления и жизни. И это призвание, отменяющее рабскую покорность и страх, дано нам в Откровении нашего Бого-сыновства, нашей причастности единому вечно-юному Богочеловеческому организму. Здесь нет противостояния «внешнего» и «внутреннего», подчинения и свободы – но их слияние, движение навстречу двух волевых импульсов:

Божественного схождения к человеку и человеческого восхождения к Богу. Именно об этом свидетельствует наша постоянная молитва: «Да приидет Царствие Твое! Да будет воля Твоя и на земле, как на небе»…

Благая весть о Царствии Божием заставляет и сам исторический опыт осмыслить иначе – на большей глубине, нежели это допускает шкала «удачи» или «неудачи» христианского триумфализма. Христианство живет в этом мире под знаком голгофского Креста: вечного распятия, позора и жертвы. Крест побеждает мир, но побеждает прежде всего в активной, жертвенной и сострадательной любви к нему. И забвение об этом на вершине внешних «удач» нередко оборачивается величайшими срывами и провалами. Именно поэтому средневековье вовсе не является тем «Золотым Веком» христианства, по которому тоскуют сейчас многие верующие. Более того: кризис современного христианства и религиозной культуры в значительной мере обусловлен именно архаизирующим оцепенением христианского сознания, его зачарованностью медиоцентризмом.

И если быть верным исторической правде, то именно нам, христианам, давно уже следовало бы признать, что возникновение антропоцентрической картины мира и выросшей на ее основе новоевропейской цивилизации подготавливалось задолго до Ренессанса. Новая концепция бытия складывалась внутри христианской культуры средневековья, – складывалась опосредованно и противоречиво, как подавленный антитезис, как скрытая пружина в исторической диалектике духовного самоопределения человека. И в этом смысле можно сказать, что именно средневековое христианство вызвало к жизни новое мироотношение. В периоды христианского триумфализма средневековому сознанию казалось, что уже почти весь мир подведен под сень Креста. Но в действительности сопряжен он с ним был не органически, а внешне: механически, принудительно. Об этом мы узнаём из столкновений между императорами и патриархами, из непрекращающейся борьбы за инвеституру, из навязчивых иллюзий о «теократическом» или «симфоническом» единстве Церкви и государства, из глубокого презрения к миру и его нуждам, из неограниченных претензий на духовное владычество, из глухой борьбы против церковных канонов и авторитетов во имя свободы и знания. И трещина раскола – результат напряженного противостояния Церкви и мира, Церкви и государства, природы и «сверхприроды» – уже таила в себе зачатки будущей исторической драмы…

И вот сегодня и мир, и христианство потрясены до самых первооснов. Вместе с распадом того, что мнилось целостным и органичным, неудержимо обваливаются старые мифы и иллюзии. Условные, внешние покровы спадают с обнажающихся реальностей жизни. И человек вновь – в который раз! – стоит перед лицом первичных вопросов, хочет знать самое существенное и важное. И здесь недостаточно частичных компромиссов, к которым призывают нас модернисты. В перспективе того великого духовного опыта и знания о человеке и культуре, которое открылось в нашу эпоху, необходимо глубокое преобразование самих оснований нашего христианского мироотношения. И прежде всего необходимо отличить подлинное и вечное от относительного и ограниченного. Ведь раскол Церкви и культуры, с которым мы свыклись и даже примирились, скрывает за собой раскол самого понимания христианства, закреплённого вторичными идеологическими противостояниями.

Конечно, каждая из идеологических интерпретаций христианства возникла не случайно: они обусловлены «исторической необходимостью» – духовными и жизненными потребностями человека. Однако, утверждая себя в своей исключительности и обособленности, претендуя на монополию в духовном водительстве, они легко теряют присущую им внутреннюю правду. В большей мере это касается «идеологии спасения», которую многие отождествляют с подлинным церковным учением. В свое время Н. Бердяев дал блестящую критику этой традиционной, пришедшей из средневековья формы религиозного мироотношения. Но и сейчас «идеология спасения» по-прежнему господствует в русском православии; на её основе решаются многие кардинальные вопросы христианской жизни: отношение к миру, духовному опыту, традиции, церковному институту. И нередко от представителей этой идеологической ветви церковного христианства можно слышать следующее рассуждение:

«Да, христианин может быть философом или художником, но «христианская философия» или «христианская культура», как задание для совместных усилий, есть опасная утопия, прикрывающаяся красивым, хотя и абсурдным словосочетанием. Человек призван к спасению – спасению от греха и нечистоты этого мира; и он спасается посредством своей молитвы, веры и смирения, спасается благодатью, а не творчеством и делами. Творчество и дела относятся к естественному порядку бытия и потому неминуемо выступают как источник горделивого самоутверждения человека перед лицом Бога».

В этом категорическом разделении сфер «естественного бытия» и «бытия благодатного» становится невозможной, да и не нужной, идея христианской культуры. Она принадлежит «суетливому мирскому сознанию», не способному отличать «единое на потребу» от всего «второстепенного».

Все эти рассуждения нетрудно опровергнуть, сославшись как на библейское богословие, так и на великую традицию патристического и русского богословия, на мистический опыт православных подвижников и умозрения религиозных мыслителей. Однако еще более важно признать в этих рассуждениях их несомненную, хотя и частичную правду. И эта правда сама опровергает идеологию индивидуалистического самоспасения.

Действительно: и вера, и молитва, и личный мистический опыт – первичнее культуры. Однако вера первичнее и глубже не только культуры, но и религии. Она – божественный дар, который через ее носителей становится живительным ядром религии, ее созидает и через нее раскрывается. Раскрывается для других, для мира. Вера и религия не тождественны: через веру мы постигаем сокровенный смысл религии и культуры; но невозможен обратный путь. В принципе, верующий может обойтись и без религии и без культуры. Но есть внутренняя неизбежность, «божественная необходимость любви», с которой вера ищет своего выражения и оформления. Духовное внедряется в материальное, облекается плотью, проявляется как «форма» материального. Именно так возник культ – храмовое, литургическое оформление нашей веры. Так созидается религиозная культура: через излучающееся из веры стремление к оформлению и упорядочиванию всей нашей жизни. И это стремление к воплощению, к самораскрытию уже и есть творчество. Творчество неустранимо из природы человека – в нем утверждается Божественное призвание человека к продолжению дела Творца, к раскрытию Божьего замысла в мире. Святой Григорий Палама, сравнивая человека с ангелами, усматривает одно из преимуществ человеческой природы над ангельской именно в назначении быть творцом. Творчество вносит новизну в мир, являет новые реальности, переплавляет старые формы. Творчество динамично, и это часто пугает сознание консервативное, приводит его в смятение, заставляет полагать внешние пределы и границы. И в этом опасливо-агрессивном «полагании границ» открывается вся ущербность и духовная неправда «идеологии спасения». Ведь границы того, что «можно» или «нельзя», обусловлены здесь не самой Абсолютной Истиной, а ее идеологической интерпретацией, чаще всего отражающей нашу собственную ограниченность, предвзятость и косность.

Конечно, человек в своем творчестве легко подпадает под власть стихий и стихийных духов. И сам он может мыслить свое творчество как злое и даже демоническое. Но возможностью искажений не исчерпывается природа творчества. В такой же мере возможны и демоническая свобода, и ложное смирение, и кощунственная молитва. Ведь и бесы веруют, как свидетельствует апостол Иаков. Но означает ли все это, что и свободой веру, и молитву, и творчество следует упразднить или отодвинуть в «область демонического»? Безусловно нет! В этом мире все двоится; во всем скрывается возможность подмены, искажения, падений. Но именно поэтому ничто в этом мире не должно принадлежать антихристу, ничто не должно оставаться без благодатного света. И более всего это касается религиозного творчества, призванного воплотить нашу веру на языке культуры. Думается, здесь нет нужды приводить доказательства; история Нового времени переполнена ими. «Свято место пусто не бывает», – гласит известная поговорка. И действительно, там, где христиане отступали от нужд мира, где угасала их инициатива и творческое деяние, там стремительно разрасталась стихия секулярной и антихристианской жизнедеятельности.

…Человек призван к спасению. Но его спасение невозможно в одиночестве. Он – представитель Народа Божия, один из членов всеобщего Тела: в этом смысл Церкви. И Церковь обращена ко всем, ко всему миру. Она не изолирует нас от этой жизни, но ставит на границе двух планов бытия: Царства Божия и мира сего. Эта двойственность нашей жизни превращает ее в непрестанную борьбу. Мы знаем, что именно нам, христианам, вручено дело спасения, ибо если мы стали Народом Божиим, членами Тела Христова, то мы, тем самым, взяли на себя и Его дело. И потому нам дана власть «наступать на змия и скорпиона», возвещать Царство Божие и проповедывать Евангелие. Это – великая ответственность христиан перед миром, требующая от нас инициативы и активности. На последнем суде человеческой истории мы должны будем дать ответ не только за свою душу, но и за судьбу доверенного нам мира. И не окажемся ли мы в положении того нечестивого раба, который получив на хранение талант, – вместо того, чтобы приумножить богатство, – не нашел ничего лучшего, нежели припрятать его?

Примечания

1. П. А. Флоренский, специально занимавшийся историей перспективы, пришел к следующему выводу: «историческое дело выработки перспективы шло вовсе не о простой систематизации уже присущего человеческой психофизиологии, а о насильственном перевоспитании этой психофизиологии в смысле отвлеченных требований нового миропонимания» («Обратная перспектива»).

2. Сознаю, что термин «медиоцентризм» (от фр. medieval = средне-средневековый) – не особенно удачен, но в русском языке пока еще нет иного эквивалента для краткого выражения этого понятия.

Континент. Литературный, общественно-политический и религиозный журнал. 1976, № 6, с. 293 – 328

Очередное закрытое заседание Московского Психологического Общества 19 октября 1891 года началось несколько необычно: вместо двух-трех десятков постоянных его участников неожиданно явилось… почти четыреста человек! Уже за четверть часа до начала заседания вся лестница, ведущая в зал правления Университета, где обычно происходили собрания Общества, была занята жаждущими попасть в него. Всё было настолько переполнено, что некоторым не удалось даже раздеться. Из затруднения вывел Н. Я. Грот – с обычной своей стремительностью получив разрешение открыть для заседания Актовый зал. Зал быстро наполнился самой избранной публикой: профессора, литераторы, члены Общества в небывалом числе. Вся московская знать имела здесь своих представителей (87,139 – Первая цифра в скобках означает ссылку на порядковый номер библиографии, приложенной в конце публикации; вторая – страницу).

И хотя тема доклада звучала как будто вполне «академически» – «О причинах упадка средневекового миросозерцания», – почти все присутствующие догадывались: философ и богослов Владимир Сергеевич Соловьев вряд ли ограничится только лишь проблемами далекой истории. Действительно, уже с первых слов стало ясно, что речь пойдет не столько о Средних веках, сколько о самом существе христианства – о его исторической судьбе, о его месте в современной жизни. «Средневековым миросозерцанием, – начал свой реферат Вл. Соловьев, – я называю для краткости исторический компромисс между христианством и язычеством – тот двойственный полуязыческий и полухристианский строй понятий и жизни, который сложился и господствовал в Средние века как на романо-германском Западе, так и на византийском Востоке… Я нахожу полезным и важным выяснить, что христианство и средневековое миросозерцание не только не одно и то же, но что между ними есть прямая противоположность. Этим самым выяснится и то, что причины упадка средневекового миросозерцания заключаются не в христианстве, а в его извращении, и что этот упадок для истинного христианства нисколько не страшен»…

«Существенное и коренное отличие нашей религии от других восточных, в особенности от мусульманской, – продолжал Соловьев, – состоит в том, что христианство, как религия богочеловеческая, предполагает действие Божие, но вместе с тем требует и действия человеческого. С этой стороны осуществление самого Царства Божия зависит не только от Бога, но и от нас, ибо ясно, что духовное перерождение человечества не может быть только внешним фактом; оно есть дело, на нас возложенное, задача, которую мы должны разрешить».

Но как осуществляли это дело христиане в истории? Как решали эту задачу первые христианские поколения? Средневековье? Новое время?

Отвечая на эти вопросы, Соловьев развивает концепцию христианской истории как истории по преимуществу драматической: человечество стремится к Божественной правде, но одновременно и соблазняется о ней, извращает её и отпадает в ложное её истолкование. Христианство – это непрестанная борьба, напряженный труд в великом деле осуществления Царства Божия. И подлинное проникновение в существо богочеловеческой религии, духовное перерождение человека – процесс долгий и мучительный. Из Евангелия мы знаем, как трудно было даже близким ученикам Христа понять дух Его учения. Явление Христа поразило их, но не сразу переродило. «Они верили в Него, как в факт высшего порядка, и ждали от Него установления Царствия Божия, также как внешнего факта. И именно на них, на этих избранниках, на этой соли земли, мы лучше всего можем видеть, как мало значит такая вера в Божественное как во внешний сверхъестественный факт. Не случайно, конечно, в знаменитой гл. XVI Матфея поставлены рядом: величайшая похвала Петру за его горячее исповедание правой веры и затем такое обращение к тому же Петру: «Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн; потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое». Значит, можно иметь самую ревностную, самую пламенную и самую православную веру и однако же не иметь Духа Божия и уподобляться сатане, как и в другом месте Нового Завета говорится: «и бесы веруют и трепещут».

Сошествие Святого Духа в Пятидесятницу – внутренне переродило апостолов, превратило их общину в Церковь Христову. И христиане первых трех веков, гонимые языческим государством, но одушевленные верою и искренним убеждением, стали закваской нового общества. Правда, большинство христиан относилось к Царству Божию внешним образом: ожидало его пришествия, как внешней чудодейственной катастрофы, которая должна разразиться со дня на день… Но, если жизнь ранней Церкви и не была вполне проникнута духом Христовым, все-таки высшие религиозно-нравственные мотивы в «ей преобладали. Христиане бывали гонимы, но никогда не были гонителями…

Официальное признание, а затем господство новой религии, принудительное обязательство всем подданным греко-римского мира быть христианами под страхом тяжких уголовных наказаний – растворило действительное христианское общество в языческой громаде. «Преобладающее большинство поверхностных, равнодушных и притворных христиан не только фактически сохранило языческие начала жизни под христианским именем, но всячески старалось – частью инстинктивно, а частью сознательно – утвердить рядом с христианством, узаконить и увековечить старый языческий порядок, принципиально исключая задачу его внутреннего обновления в духе Христовом»… Так была заложена первая основа того глубокого христианско-языческого компромисса, который определил собою исторические судьбы средневекового миросозерцания и жизни.

«Но если жизнь была оставлена при своем старом языческом законе, если самая мысль о её коренном преобразовании и перерождении была устранена, то тем самым истины христианской веры потеряли свой смысл и значение как нормы действительности и закон жизни и остались при одном отвлеченно-теоретическом содержании. Атак как это содержание мало кому понятно, то истины веры превратились в обязательные догматы,т. е. в условные знаки церковного единства и послушания народа духовным властям. Между тем, нельзя же было отказаться от идеи, что христианство есть религия спасения. И вот от незаконного соединения идеи спасения с церковным догматизмом родилось чудовищное учение о том, что единственный путь спасения есть вера в догматы, что без этого спастись невозможно»… Невозможно спастись и без таинств – всякий умерший до крещения конечно же спасения не наследовал. «Что касается сознательно неверующих и еретиков – то их, как известно, к вечным адским мукам заранее приучали посредством мук временных»…

«С тех пор, как истинно христианское общество первых веков растворилось в языческой среде и приняло её характер, сама идея общественности исчезла из ума даже лучших христиан. Всю публичную жизнь они предоставили властям церковным и мирским, а своею задачею поставили только индивидуальное спасение. Но, ограничивая дело спасения одною личною жизнью, псев-дохристианский индивидуализм должен был отречься не только от мира в тесном смысле – от общества, публичной жизни, – но и от мира в широком смысле, от всей материальной природы. В этом своем одностороннем спиритуализме средневековое миросозерцание вступило в прямое противоречие с самою основою христианства. Христианство есть религия воплощения Божия и воскресения плоти; а её превратили в какой-то восточный дуализм, отрицающий материальную природу как злое начало. Но злым началом сама по себе материальная природа быть не может: она пассивна и инертна – это женственный элемент, принимающий то или другое духовное начало. Христос выгнал из Марии Магдалины семь бесов и одушевил её Своим Духом. Когда же мнимые христиане отлучили отдуха Христова материальную природу, эту всемирную Магдалину, – в неё естественно вселились злые духи… Духи были вызваны, но заклинания не действовали. Представители псевдохристианства, отчасти сами уподобляясь верующим бесам в самом догматизме, а отчасти в своем ложном спиритуализме утративши действительную силу духа, не могли подражать Христу и апостолам и прибегли к обратному приему. Те изгоняли бесов для исцеления одержимых, а эти для изгнания бесов стали умерщвлять одержимых».

Такое существо духовно-религиозного кризиса, к которому пришло историческое христианство в эпоху средневековья. Извращение основных начал христианской жизни – исключительный догматизм, односторонний индивидуализм и ложный спиритуализм – внутренне подорвало средневековое миросозерцание, вызвало критическое отношение к нему, отход от официальной церкви.

Но если мнимые христиане отрекались и отрекаются от Духа Христова, теряют его в своей жизни и деятельности – куда же скрылся сам этот дух? – спрашивает Владимир Соловьев. «Я не говорю про Его мистическое присутствие в таинствах церкви, ни про Его индивидуальное действие на избранные души. Неужели человечество в целом и его история покинуты Духом Христовым? Откуда же тогда весь социально-нравственный и умственный прогресс последних веков?

Большинство людей, производящих и производивших этот прогресс, не признает себя христианами. Но если христиане по имени изменяли делу Христову и чуть не погубили его, если бы только оно могло погибнуть, то отчего же не христиане по имени, словами отрекающиеся от Христа, не могут послужить делу Христову? В Евангелии мы читаем о двух сынах; один сказал: пойду – и не пошел, другой сказал: не пойду – и пошел. Который из двух, спрашивает Христос, сотворил волю Отца? Нельзя же отрицать того факта, что социальный прогресс последних веков совершился в духе человеколюбия и справедливости, то есть в духе Христовом. Уничтожение пытки и жестоких казней, прекращение, по крайней мере на Западе, всяких гонений на иноверцев и еретиков, уничтожение феодального и крепостного рабства – если все эти христианские преобразования были сделаны неверующими, то тем хуже для верующих.

Те, которые ужаснутся этой мысли, что Дух Христов действует через неверующих в Него, будут неправы даже со своей догматической точки зрения. Когда неверующий священник правильно совершит обедню, то Христос присутствует в таинстве ради людей, в нем нуждающихся, несмотря на неверие и недостоинство совершителя. Если Дух Христов может действовать через неверующего священнослужителя в церковном таинстве, почему же Он не может действовать в истории через неверующего деятеля, особенно когда верующие изгоняют Его? Дух дышит, где хочет. Пусть даже враги служат Ему. Христос, нам заповедавший любить врагов, конечно, Сам не только может любить их, но и умеет пользоваться ими для Своего дела. А номинальным христианам, гордящимся своею бесовскою верою, следовало бы вспомнить еще кое-что из Евангелия – историю двух апостолов: Иуды Искариота и Фомы. Иуда словом и лобзанием приветствовал Христа. Фома в лицо заявил Ему свое неверие. Но Иуда предал Христа и «шед удавися», а Фома остался апостолом и умер за Христа.

Неверующие двигатели новейшего прогресса действовали в пользу истинного христианства, подрывая ложное средневековое мировоззрение с его антихристианским догматизмом, индивидуализмом и спиритуализмом. Христа они не могли обидеть своим неверием, но они обидели ту самую материальную природу, во имя которой многие из них действовали. Против лжехристианского спиритуализма, видящего в этой природе злое начало, они выставили другой столь же ложный взгляд, видящий в ней одно мертвое вещество, бездушную машину. И вот, как бы обиженная этой двойной ложью, земная природа отказывается кормить человечество. Вот общая опасность, которая должна соединить и верующих, и неверующих. И тем и другим пора признать и осуществить свою солидарность с матерью-землею, спасти её от омертвения, чтобы и себя спасти от смерти. Но какая же может быть у нас солидарность с землею, какое нравственное отношение к ней, когда у нас нет этой солидарности, этого нравственного отношения даже между собою? Неверующие прогрессисты стараются – худо ли, хорошо ли – создать такую солидарность и кое-что уже сделали. Именующие себя христианами не верят в успех их дела, злобно порицают их усилия, противятся им. Порицать и мешать другим легко. Попробуйте сами сделать лучше, создать христианство живое, социальное, вселенское. Если мы не по имени только, а на деле христиане, то от нас зависит, чтобы воскрес Христос в своем человечестве. Тогда и исторический Фома приложит руку свою к этому действительно во плоти воскресшему христианству и с радостью воскликнет: Господь мой и Бог!»

Чтение своего реферата Соловьев закончил под взрыв рукоплесканий. Вся аудитория была возбуждена, наэлектризована. То, о чем говорил Соловьев, казалось неслыханным «модернизмом». Однако открывшиеся перспективы увлекали, указывали новые пути – пути творческого, мужественного, социально активного христианства. Правда, многие были смущены дерзновенным восстанием против «святынь» правоверия, церковного догматизма, послушания авторитетам и духовным властям: не подрывает ли Соловьев самого существа православной веры? и неужели христианство не преуспело? не удалось? оказалось исторической неудачей?… «В перерыве к Гроту один за другим подходили члены Общества с заявлениями о желании возражать. Прения в такой обстановке были, конечно, неудобны, и председатель объявил, что прения состоятся в закрытом заседании, т. е. без публики и в другом помещении. Рокот неудовольствия пронесся по зале… Многие записались тут же в члены-соревнователи и заплатили десятирублевые взносы»… (87,140).

По цензурным условиям протокол прений (как и сам реферат) напечатан не был; в печати сохранился лишь краткий газетный отчет Я. Н. Колубовского (2), который мы здесь и приводим:

«Совершенно не согласился с докладчиком П. Е. Астафьев, полагавший, что задача личного душеспасения гораздо шире нравственно-социальной задачи. Князь Д. Н. Цертелев заметил, что едва ли можно требовать, чтобы все элементы жизни были проникнуты христианскими началами. Есть начала, которые могут действовать, не мешая христианским элементам. Таково, например, начало справедливости, не заключающее в себе чего – нибудь специально христианского и получившее уже высокую степень развития в римском праве. Н. А. Зверев находил неверным утверждение докладчика, что отцы церкви не занимались вопросом о влиянии религиозно-нравственных начал на социальную жизнь, тогда как этот вопрос, начиная с блж. Августина, вызвал даже громадную литературу. Надо строго различать область государственных вопросов, куда совсем не желательно внесение религиозных начал, и область личных отношений, где религиозные начала в высшей степени благотворны. Вл. С. Соловьев возразил, что несмотря на обильную литературу, нравственно-социального прогресса все-таки не было. Замечания В. А. Гольцева о роли языческих начал в древнем обществе докладчик признал справедливыми. Князь С. Н. Трубецкой полагал, что средневековую теократию можно упрекнуть в чем угодно, только не в индивидуализме. На это Вл. С. Соловьев сказал, что, хорошо зная католическую теократию по личным сношениям с нею, он не может отделаться оттого впечатления, что в ней на первом плане – личное душеспасение, другими словами, что она страдает болезнью эгоистического индивидуализма. Ю. Н. Говоруха-Отрок находил, что докладчик допускает христианство без христиан. Не соглашаясь с этим, Вл. С. Соловьев подчеркнул, что много истинно христианских дел сделано нехристианами, и наоборот: таков исторический факт, который достаточно говорит за себя. Несколько замечаний было сделано также Н. В. Бугаевым, Н. Анучиным, В. А. Грингмутом и Н. Я. Гротом».