Текст книги "Идеалы христианской жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/idealy-hristianskoy-zhizni-182463.jpg)
Автор книги: Евгений Поселянин
Жанр: Религия: прочее, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Таня, взрослая годами, но ребенок душой, открывает няне свою тайну, никому еще не высказанную, – о любви своей к Онегину. И как принимает старушка это признание в любви, которое принесло Тане столько горя?
– Няня, няня, я тоскую!
Я плакать, я рыдать готова!
– Дитя мое, ты нездорова;
Господь, помилуй и спаси!
Чего ты хочешь, попроси…
Дай окроплю святой водою,
Ты вся горишь… – Я не больна;
Я… знаешь, няня… влюблена.
– Дитя мое, Господь с тобою! —
И няня девушку с мольбой
Крестила дряхлою рукой.
Поэт немного кладет черт, чтобы уяснить нам душу Татьяны, и особенно целомудренно мало говорит он об ее верованиях. Но во всей этой краткости широкие горизонты Татьяниной идеальной души, для которой и любовь была чистым восторгом и поклонением тому, что казалось ей самым высоким и прекрасным из всего, что она доселе встречала, – широкие горизонты этой души открывают ее слова о том, что прежде своей встречи с Онегиным она его уже предчувствовала:
Не правда ль, я тебя слыхала,
Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души…
И в это самое мгновенье
Не ты ли, милое виденье,
В прозрачной темноте мелькнул,
Приникнул тихо к изголовью,
Не ты ль с отрадой и любовью
Слова надежды мне шепнул!
Так в Татьяне мысль о любимом человеке совпадает с молитвой, ибо все, что есть в глубоких людях лучшего, – все то у них соединено с вечностью. И конечно, в несчастном браке своем думая об Онегине, она мечтала о том, как вне тягостных условий земли они встретятся в вечности.
И что ее простая бесхитростная няня имела большое влияние на образование цельного миросозерцания Татьяны, видно из того, что в минуту нравственного апофеоза своей героини, в отповеди ее Онегину, как укрепляющую ее силу, Пушкин влагает в нее память о безвестной ее няне.
Совершив то дело, к которому призвал ее Бог, – развитию души человеческой воистину «по образу и подобию Божию», – смиренная старушка отошла к Богу, возносящему смиренных, и была положена среди таких же, как она, безропотно перенесших жизненную страду тружеников. И светлая тень ее еще раз мелькает перед читателем, когда в ответе Онегину Татьяна вспоминает:
Смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей.
Вот откуда черпали свою немногоглаголивую веру люди, воспитанные такими нянями и дядьками (Савелия из «Капитанской дочки», Евсеич С. Т. Аксакова).
Очень важно детям иметь с раннего возраста общение с выдающимися духовными людьми.
Не будет ли отличаться своей возвышенностью строй такой семьи, как была семья великого князя Димитрия Донского, которого пестуном и наставником был митрополит святитель Алексий, советчиком – преподобный Сергий Радонежский, духовником – его племянник, святой Феодор (впоследствии архиепископ Ростовский)? Тут и выработалась та сила духа, которая помогла Димитрию выступить против Мамая – предприятие в высшей степени опасное, – с верою в успех. А супруга Димитрия, великая княгиня Евдокия, во иночестве Евфросиния, сияет в сонме русских святых.
Счастлива та семья, которая имеет общение с каким-нибудь старцем высокой жизни, и в высшей степени важно для детей иметь перед глазами образ совершенного человека.
Такие люди, какими были недавно жившие среди нас и памятные еще многим далеко не старым людям старцы Амвросий Оптинский, отец Варнава (из скита Черниговской Божией Матери под Троицей), великий священник Божий отец Иоанн Кронштадтский, – общение с ними давало молодежи главным образом два основных впечатления.
Первое впечатление – это счастье их трудовой и подвижнической жизни.
Всякому бросалась в глаза бедная обстановка первых двух, множество людей, нескончаемой волной сменявшихся перед всеми этими тремя подвижниками. Все видели, что они постоянно в трудах, обуреваемы народом, который нес им свои сомнения, тягости, грехи, требуя от них разъяснения, облегчения, разрешения. Видели, как старец Амвросий последние годы жизни доходил до такой усталости, что голова его, уже не поддерживаемая шейными позвонками, заваливалась назад, и слова вылетали с трудом из уст чуть слышным шепотом, так что, приникнув ухом к его устам, еле можно было понять, что он говорит. А между тем какой он был полон радостью, какой дышал благодатью утешения!
И невольно тогда начинало складываться перед этим живым и ярким доказательством убеждение, что счастье жизни не во внешних блестящих условиях жизни, а счастье в том, как проводил и проводит свою жизнь этот изможденный, изнемогающий, но светлый и радостный старец.
Еще же при взгляде на этих людей должно в молодой душе возникнуть ясное предощущение небесной жизни. Ибо такие люди как бы сами носят в себе живые куски неба и дают всякому соприкасающемуся с ними человеку непосредственное ощущение этого неба.
Когда отец Иоанн молился, вы чувствовали, что он стоит как бы непосредственно перед Богом, схватившись за Его ризу и решив не выпускать из рук своих этой ризы, пока не будет услышан. И с ними нет уже места сомнению.
Или когда, сияя своим старческим благолепием, озаренный изнутри шедшими от него лучами, стоял перед вами сгорбленный семидесятилетний старец Амвросий, тихо глядя вам в душу своими прозорливыми глазами, – вокруг было такое необычайное торжество, такое счастье, такая безмятежность и радость, что небо, о котором только робко мечтается, тут вами чувствовалось так, как будто на эти минуты вы уже были не на земле.
Конечно, этим идеальным способом для внедрения религиозности, знакомством со старцем и нахождением под его руководством, может пользоваться только избранное и ничтожное меньшинство, так как вот сейчас, кажется, и нет ни священника духовной силы отца Иоанна, ни старца высоты отца Амвросия.
Тогда, по крайней мере, пусть будет у детей хороший, заботливый и ревностный духовник.
В Москве был почтенный и заслуженный протоиерей, настоятель известного великолепного храма Святителя Николы Явленного на Арбате, отец Степан Михайлович Зернов, обращавший близкое внимание на детей своих прихожан.
Весьма благолепный старец, он служил с таким чувством, что иногда из-за душивших его слез еле мог произнести возглас. По московскому обычаю, обходя «с крестом» дома прихожан во дни больших праздников, он разговаривал с детьми и, между прочим, требовал, чтобы они знали наизусть тропари и кондаки тех праздников и тех святых, которым были посвящены все пять алтарей его храма.
На весь этот маленький народ сильное впечатление произвела его кончина: он умер на освящении одного храма. Только что приобщившись, отошел к жертвеннику и упал мертвым.
Какое важное, захватывающее событие для детей – первая исповедь! Значение этого события в жизни ребенка станет еще выше, если взрослые хорошенько объяснят ему, к чему он приступает.
Совестливый набожный ребенок с чрезвычайной тщательностью роется в своей совести, выискивая на ней мельчайшие пятна. Груз его ничтожных детских проступков кажется ему страшным; вины его перед Богом – бесконечными. Он трепещет перед Божьим судом. Сомневается, допустит ли его священник до причастия.
Заботливый духовник сумеет воспользоваться этим настроением, чтобы углубить его.
Не все одинаково согласны с тем, что полезно, если законоучитель является и духовником. Чем больше возраст детей, тем труднее им быть вполне откровенными с человеком, которого они постоянно видят в обыденности. Бывали, к тому же, такие ужасные случаи, что духовники-законоучители, которым дети покаялись в осуждении их в классе, потом придирками и дурными отметками мстили этим откровенным и правдивым детям.
Вот дано отпущение грехов, и какая чистая радость сходит на душу ребенка. Какие даются в душе клятвы не делать ничего, ничего дурного, чтобы быть достойным Бога и всегда готовым к причастию.
Если ревностные родители часто приобщают детей грудных, то чем далее удаляются дети от этого первоначального возраста, тем реже их приобщают.
Это совершенно неправильно, и такие родители обнаруживают глубокое непонимание. Можно ли думать, что благодать менее нужна шестилетнему ребенку, чем трехмесячному?
И до исповеди, и после нее надо подводить детей ко святой чаше возможно чаще. Надо всеми силами стремиться к тому, чтобы в возрасте, еще далеком от всех искушений, человеческая душа ощутила такую сладость, даваемую здоровой духовной жизнью и участием в таинствах, чтобы потом в самом воспоминании этих высоких блаженных минут заключалась сдерживающая и охраняющая против всяких соблазнов сила.
Очень важно приучить детей к мысли, что и в их возрасте многие дети угодили Богу и были причислены Церковью к лику святых. Важно также, чтобы дети узнавали, как прошло детство тех людей, которые в зрелом возрасте стали великими праведниками.
Ведь детство их было приготовлением к их последующей высокой жизни.
Существует такое описание, относящееся к русским святым[3]3
Поселянин Е. Святые дети русские и детство русских святых. Издание Училищного совета при Святейшем Синоде.
[Закрыть]. Надо надеяться, что то же будет выполнено и относительно общецерковных святых.
Есть трогательное стихотворение Некрасова «Школьник», где барин, посадив к себе в повозку встречного мальчика, который босым бредет в город на учебу, говорит ему:
Сам узнаешь – будешь в школе,
Как архангельский мужик
По своей и Божьей воле
Стал разумен и велик.
Жития святых детей и повесть о детских годах святых покажут детям, как и в их возрасте можно стать угодником Божиим. В видении, которое в «Борисе Годунове» Пушкина передает патриарх со слов пастуха, прозревшего у гроба царевича Димитрия, есть умилительные слова.
– Но кто же ты? – спросил я детский голос.
И был ответ: «Царевич я Димитрий.
Царь Небесный приял меня в лик ангелов Своих,
И я теперь великий чудотворец».
Праведный Артемий Веркольский был таким же маленьким мальчиком, но не царского рода, а из бедной крестьянской семьи, а Бог и его сделал «великим чудотворцем».
Этот мужичок, убитый молнией во время работы на поле, конечно, любил Бога той особой всеобъемлющей любовью, которая творит святых. Больше у него не было ничего, и этого было для Бога достаточно.
Все, что облагораживает, умягчает человека, – все то должно быть призвано в деле борьбы за детскую душу.
Пусть лягут на нее возвышающие впечатления торжественных церковных служб, особенно таких, которые отличаются своей образностью, как службы Вербной субботы, Страстной недели, Пасхи, Троицы, Богоявления.
Пусть с ранних лет научатся дети уделять часть своих скудных денег на бедных.
В одной семье к ее главе два раза в год, на Рождество и на Пасху, приходил старый-престарый старичок и приносил для детей: на святки – белых, обтянутых мехом зайчиков, и на Пасху – сахарные, полые внутри яйца, с украшениями из золотой бумаги.
Глава семьи принимал его наедине в своем кабинете, беседовал с ним не менее четверти часа, хотя вообще был человек очень занятой. Старичок уходил от него радостный: хозяин давал ему помощь, достаточную на целые полгода. Тогда он отправлялся к детям. Они удивлялись его старости и бывали ему очень рады.
Доподлинно никто не знал, как и почему встретился старичок и их отец, и ни тот, ни другой об этом определенно не говорили, и оба отвечали уклончиво, когда их о том спрашивали. Но по некоторым догадкам, отец их знал старичка, когда сам был еще учащимся, очень небогатым человеком, и тогда начал помогать ему, урезывая себя.
Но как бы то ни было, и дети со своей стороны совали ему серебряные монетки и разные сладости – конфеты, чернослив, орехи, которыми в эти дни были богаты, – все это для его внуков, о которых он рассказывал.
Так начинался день великого праздника.
И на всю жизнь, в память праведного отца своего и в память счастливого своего детства, они, выросши, сохраняли теплую жалость к старикам и к детям и помогали им, чем могли.
Если у ребенка чуткая душа и он рано узнает страдание, это один из самых верных путей к Богу.
Страдание бесконечно в разнообразии своем. Это далеко не всегда сиротство и бедность. И в детском возрасте горючие слезы могут литься через золото.
Бывают дети особенно идеально настроенные, с тончайшей душевной организацией. Они могут иметь восторженную привязанность к своим родителям, но вдруг узнают про этих родителей что-нибудь такое позорное, что для этого возраста, рассуждающего прямо и не знающего жизни, совершенно унижает родителей в их глазах. И какая тут мука – любить и быть вынужденным презирать!
Или ребенок с робкой, но страстной жаждой привязанности окружен холодностью. Родители заняты делами и развлечениями, так что забывают о детях, и никто не присмотрится к тому, что творится в маленьком обособленном сердце, ревниво прячущемся от людей… И ребенок растет, питаясь своими тайными слезами.
И вот тут к кому кинуться, кому довериться? Кому без стыда, без утайки можно открыть все-все, кротко и безропотно жалуясь, прося утешения, прося сил…
О если б знали взрослые!
Если бы они знали, что под их крышей живет им близкое по крови, но заброшенное ими разумное и беззащитное существо, которое они мучают без всякой его вины. Если бы они знали, что в те часы, когда все засыпает и небо зрячее всматривается в землю, – если б они знали, что тогда маленькие страдальцы, пугливо прислушиваясь, не догадается ли кто об их печальной тайне, надрывают слабую грудь сдержанными рыданиями, и горе это, великое неизбывное горе, окружает и невыносимо теснит их со всех сторон.
Захлебываясь в слезах, дрожа всем телом, – что бы дали они тогда за один ласковый взгляд, за одно доброе слово!
И тогда происходит одно из невидимых Божьих чудес.
Стерегущий эти души Христос склоняется к ним, невидимо берет их за руки, прижимает к себе, как пастух испуганную трепещущую овцу.
И все, что было слышно ими о страданиях Христа, встает вдруг разом. Они чувствуют, что страдают не одни, и странная острая радость слияния муки своей с мукой Христовой проникает в них.
О эта сладость, сменяющая недавнюю дрожь, страх и одиночество, эти блещущие восторгом глаза, этот шепот непонятных слов, немогущих пересказать Богу всего, что наполняет то сердце, в которое Он вошел и в котором останется.
Эти часы не забудутся. И этих детей никто никогда, никогда не оторвет от Христа…
Бывают дети особенно отмеченные перстом Божиим, дети задумчивые, сосредоточенные, милостивые, набожные с первых лет своих.
Однажды в одной из чтимых петербургских часовен мне довелось увидеть милого ребенка лет четырех.
Она была одета во всем белом, и из белого шелкового капора смотрело прелестное лицо в рамке светлых вьющихся волос с черными серьезными глазами.
В ней было что-то важное, сосредоточенное, как это часто бывает в детях, развитых не по летам. Глаза ее глядели тоже внимательно, сочувственно, но несколько строго.
Почтенная пожилая няня держала девочку за руку. Она, помолившись широким крестом у входа, подошла к свечному ящику, купила несколько свечей и стала ставить эти свечи у главных икон. За всем этим красавица девочка пристально присматривала, точно проверяя, так ли все исполняет няня, как надо. Ставя свечку, няня всякий раз подымала девочку с пола и подносила ее к иконе. Девочка тянулась к ней руками, предварительно набожно перекрестясь на руках у няни.
Было отрадно следить за ними.
Когда они обошли все иконы, я спросил у няни, часто ли они тут бывают.
– Да почитай всякий день, – радушно ответила няня, – все меня сюда тянут.
– Что же, Богу любит молиться?
– У-у-у… Такая богомолица, а уж иконы как любит; сколько их у кроватки понавешано, и чтоб непременно лампадка горела и не гасла. Огорчается очень, если погаснет. Вот тоже до бедных большая охотница. Не позволит ни одного нищего пропустить, чтоб не подать, – маменька ихняя нарочно для того медь припасает: как идем гулять, так сейчас нам и отсыплет.
Так говорила няня, а девочка стояла, сияя своими синими глазами, и какая-то трогательная неземная прелесть излучалась из милого ребенка. То казалось, что она слушает слова няни, то чудилось, что ее душа где-то далеко:
И в светлый сон ее душа младая
Бог знает чем была погружена.
Какая судьба ждет это Божие дитя? Выживет ли она? Приветом ли встретит ее жизнь и ничем не омрачит тихое сияние ее молодости? Или на болезненно чуткое сердце один за другим станут падать тяжелые удары? Но она будет знать тогда, куда ей укрыться. И как первое обручение ее с Богом, в Котором всегда найдет она утешение, отраду, защиту и силу, будет ей вспоминаться ее детство, зимний день в столице, и сама она, маленькая, ставящая со старой няней свечи в часовне любимым образам.
Беречь таких детей надо, чтобы хоть в те годы, когда еще можно оградить душу от злых вихрей жизни, хоть тогда ничем не была она смущена.
Высшая степень религиозного настроения детей – это когда в них проявляется склонность к пастырству.
Я знал старых благоговейнных священников, которые рассказывали про себя, что в детстве они очень любили «служить», то есть произносить богослужебные возгласы на распеве, подражать каждению.
Некоторые не одобряют таких наклонностей, считая проявление таких стремлений у детей кощунством. Но все дело в том, делается ли это с тем, чтобы только передразнивать духовенство, или делается по непреодолимой внутренней потребности, в самом сосредоточенном настроении.
Вот как однажды взглянула на такого рода дело первенствующая Церковь.
Будущий великий столп истины, святитель Афанасий Великий, в детстве часто играл со сверстниками своими на морском берегу. Неподалеку находился дом архиепископа, и он порой смотрел на игры детей.
Маленький Афанасий чрезвычайно любил церковные обряды, и ему нравилось исполнять их, подражая тому, что он видал в церквах. И между прочим, он над некоторыми из своих сверстников-мальчиков в воде неподалеку от берега совершал обряд крещения.
Архиепископ остановился на мысли: если обряд совершен с благоговением и верой, можно ли считать, что тут было совершено воистину таинство крещения. Он собрал по этому поводу совещание, и было решено вменить этим детям крещение как истинное и считать этих языческих детей крещенными…
Чудная тайна овевает детство великих святых.
Вот в тишине курской ночи, когда все уже затихло, когда уже утомились и сладкогласые соловьи, в чинно содержимом доме вдовы Агафьи Мошниной не спит старший сынок ее Прохор.
Поднявшись с подушки головой, опираясь на локоть, он прислушивается, нет ли в доме признаков жизни. Ему любо одиночество, чтобы заговорить с Богом.
И вот неслышно встал с постельки, как ангел с опущенными крыльями в своей длинной белой рубашке, прокрался в передний угол.
Старые, тяжелые иконы. На них мирных отсвет ложится от висящей с потолка лампадки.
Стоит смотрит… Что-то ему самому неведомое, невыразимое творится в нем, что-то согревает до жару, трогает до слез, уносит куда-то.
Широко на душе, беспредельно… Любит и своих, и этот дом, и ближнюю церковь с темными углами, где не увидать его, когда он забьется туда за службой, и всю окрестность, и лунное небо со звездами, и эту ночь, и весь мир… И всех хочется обнять и прижать к слабенькой детской груди…
А Богоматерь, которая через два десятка лет произнесет над этим теперешним ребенком таинственное слово: «Сей рода нашего», невидимо простирает над мальчиком Свой покров, и те ангелы, выше которых будет вознесен некогда этот стоящий перед иконами ребенок, неслышно для людей шепчут в тишине умилившейся ночи пророчественное имя: «Серафим, Серафим…»
Или кто перескажет те чувства, в которых рос под стоны родной земли боярский отрок Варфоломей, будущий вождь своего народа Сергий Радонежский?
Как, страдая маленьким сердцем своим от неизбежного горя отчизны, уже тогда вымаливал он ей ту волю, которую потом добыл ей вместе с князем Димитрием; и как должна была тогда дерзновенно подниматься к небу детская молитва этого будущего «похваления Пресвятыя Троицы».
Или что переживал он в ту ночь, когда вечером получил от явившегося ему ангела чудесные разумные грамоты, – и вдруг открылось его уму то, что раньше было темным, и он почувствовал в себе какое-то перерождение.
Все это тайны, как есть великая тайна и что-то неуловимое в первой подступи чудотворящей весны.
Но поймем, как свята эта пора жизни и как надо наполнить ее впечатлениями веры, чтобы, даже если человек потом на время и поколеблется, все же сбылись над ним слова поэта:
Молись, дитя! Сомненья камень
Твоей души не тяготит.
Твоей молитвы чистой пламень
Святой любовию горит.
Молись, дитя: тебе внимает
Творец бесчисленных миров,
И капли слез твоих считает,
И отвечать тебе готов.
Быть может, ангел твой хранитель
Все эти слезы соберет
И их в надзвездную обитель
К престолу Бога вознесет.
Молись, дитя. Мужай с летами
И, дай Бог, в пору зрелых лет
Такими ж светлыми очами
Тебе глядеть на Божий свет.
Но если жизнь тебя измучит
И ум и сердце возмутит,
Но если жизнь роптать научит,
Любовь и веру погасит, —
Приникни, с жаркими слезами
Креста подножье обойми:
Ты примиришься с небесами,
С самим собою и людьми.
И вновь тогда из райской сени
Хранитель ангел твой сойдет
И за тебя, склонив колени,
Молитву Богу вознесет…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?