Текст книги "Все, что дозволено небесами"

Минут пять Лера разглядывала хваленые амариллисы, распустившие свои ярко-алые граммофоны буквально в двух шагах. На ее миловидном лице, покрытом легким загаром, застыло выражение мрачной сосредоточенности. Размышляет о том, как объяснить Аркадию возвращение Норы на ферму? О похождениях Германа рассказывать, конечно, нельзя. На фоне всей этой нервотрепки не хватало только лицезреть беснующегося доктора Шадрина и пылающего праведным гневом детектива Аверкиева, которого доктор наверняка призовет вершить правосудие.

Ох, ну почему Герман такой неуправляемый, такой своенравный!.. Но в глубине души она понимала, что это очень важная – если не важнейшая – составляющая его обаяния.

– Знаешь что? – прервала молчание Лера. – На прошлой неделе Аркадий привез с материка бутылку Хеннесси. Предлагаю выпить по рюмочке.

– Хорошая мысль.

Сидя с рюмкой в одной руке и сигаретой в другой, Нора продолжала крутить в голове горькие мысли.

Здесь, за этим же самым столом, они сидели однажды вечером, когда зеленый идол, припрятанный в рюкзаке за мешками с древесной корой и сфагнумом, позвал Германа, еще не остывшего после разборок с Николаем Кондратьевым, и Нора пошла вместе с ним. Герман ей разрешил, взял ее с собой. А теперь вот взял другую женщину на свидание с зеленым… нет, не с идолом, а с тем, кого этот идол олицетворяет, работает как передатчик. Разве нет? Как бы то ни было, Герман ушел с другой. Потому что она умеет фотографировать? Но это не честно. Такой вот глупый детский приговор. Не честно.

Где он сейчас? Чем занимается?

– Хорошо поработали, – говорит Герман, последним глотком опустошая пластиковую бутылку и засовывая ее в рюкзак.

– Ты доволен, мой господин? – смеется Дина, сидящая на краю саркофага. – Честное слово, мне кажется, что я запечатлела здесь каждый квадратный сантиметр площади.

Камера уже убрана в кофр, шоколад съеден, вода выпита.

Больше часа они вдвоем ползали вокруг всех этих ритонов и вазонов, стараясь ничего не упустить, тщательно обследовали снаружи и внутри то, что удавалось открыть, и с не меньшим тщанием, хотя и с некоторой досадой, то, что не удавалось. В одном каменном сосуде обнаружилась субстанция темно-коричневого цвета, почти черного. Герман рискнул ткнуть в нее пальцем, и она оказалась вязкой, липкой, тягучей. После этого смелого эксперимента ему пришлось долго оттирать палец носовым платком. Но запах отсутствовал. Другой сосуд был доверху наполнен плоскими кругляшами, очень похожими на монеты, только монет таких ни Герман, ни Дина ни разу в жизни не видели, даже на картинках. Внимательно осмотрев несколько кругляшей с отчеканенными на них профилями неизвестных правителей и даже попробовав их на зуб, они пришли к выводу, что перед ними изделия из золота. Так это и есть пресловутые сокровища? Не густо.

– Но этот парнишка хорош, – с мечтательной улыбкой произносит Дина.

Взгляд ее устремлен на статую из светло-зеленого камня.

– Да. – Герман тоже поворачивает голову. – Мне даже было немного не по себе, когда ты его фотографировала.

– Святотатство?

– Вроде того.

Некоторое время они молча разглядывают статую из зеленого камня, выполненную столь искусно, что казалось, древний и вечно юный бог вот-вот покинет свой пьедестал и вступит в беседу с незваными гостями. Призовет их к ответу? Покарает за вторжение? Все может быть. Но Герман сказал, что-то происходит между ними. Как это следует понимать? Что-то происходит… Что именно?

Задумавшись, Дина не сразу замечает, что Герман отошел в сторону. Сделал еще несколько шагов и оказался за ее спиной. Поэтому, когда его руки ложатся ей на талию, вздрагивает от неожиданности и удивленно оборачивается. Его лицо совсем рядом. Легкий запах табака и морской воды…

Морской воды? При чем тут морская вода?

Подхватив под мышки, Герман приподнимает ее, разворачивает лицом к саркофагу и толкает ладонью в спину между лопаток. Толкает сильно, между прочим. Она едва успевает ухватиться обеими руками за каменную стенку, чтобы не нырнуть головой в саркофаг. Что еще за…

О боже.

Гремучая смесь из страха, изумления, возмущения не помешала ей содрогнуться от чувства, казалось бы, со всем этим не совместимого – мучительного восторга, – когда руки Германа, горячие сильные руки мужчины, сдернули с нее джинсы вместе с тонкой кружевной тряпочкой трусов и жадно, нетерпеливо сжали ее напрягшиеся ягодицы.

Бурные ласки, хриплый шепот… И вдруг – толчок, удар в самое нутро! Ни с чем не сравнимое ощущение, что ее раскрывают и тут же наполняют до отказа. Наполняют железом и огнем. Она кричит, насаженная на раскаленный стержень – оказывается, это клише до отвращения уместно, – но сама же бессознательным движением выгибает поясницу, чтобы он вошел еще глубже. До отказа. До боли. До белых огней в глазах.

Сбавив темп, Герман чуть отстраняется и после паузы спрашивает хрипло:

– Я у тебя первый, что ли?

– Да, – выдыхает Дина, догадавшись, что он увидел кровь.

– О черт! Почему не предупредила?

– Подумала, вдруг это тебя остановит.

– Нет, но я был бы аккуратнее.

– Я не хочу, чтобы ты был аккуратнее!

– Не хочешь? В таком случае, дорогуша, я лишу тебя невинности во всех местах.

– Герман, нет!..

– Поздно.

Она была твердо уверена, что при желании сможет вырваться, прекратить это долгожданное, но все равно пугающее, сладостно-унизительное изнасилование. Пугающее своим напором, смесью нежности и страсти, высочайшим градусом сексуального возбуждения. Но очень скоро обнаружила, что не может ничего прекратить. Герман был ненасытен и действовал умело, можно сказать, изощренно. Дина чувствовала себя просто самкой, до тела которой он дорвался и был преисполнен решимости использовать это тело по максимуму. Все, что ей оставалось, это покорность.

Он позволил себе всего одну передышку, чтобы, задержав извержение, продлить удовольствие от акта и, не переставая массировать пальцами ее промежность, спросил:

– А твой дядюшка был в курсе, что ты девственница, когда пытался пристроить тебя под меня?

– Нет, конечно. Я никому не говорила. Даже матери.

– Значит, мужчина никогда не доводил тебя до оргазма?

– Нет.

– Я это сделаю.

И он это сделал. Воистину! Сделал так, что плавно нарастающее наслаждение вдруг превратилось в гигантскую, стремительную волну, которая прошла по всему телу Дины, заставив ее взвыть, как волчица. За ней еще волна… и еще, и еще. Поскуливая, всхлипывая, бормоча не то заклинание, не то молитву, она бесстыдно подставляла Герману свои сокровища, а зеленый бог взирал на них с высоты своего постамента, и из глаз его летели зеленые искры божественного смеха.

– Герман, – прошептала Дина, когда охватившее их сексуальное безумие немного улеглось, и они затихли, обессиленные.

– Мм?…

– Кажется, я видела у тебя в рюкзаке упаковку влажных салфеток. Принесешь?

– Да, сейчас.

Медленно он вышел из нее, и она почувствовала, как по внутренним сторонам бедер потекло что-то липкое, горячее.

– Крови совсем мало, – успокоил ее Герман. – Стой, не двигайся.

Он отошел к рюкзаку, расстегнул «молнию» и с легким треском вскрыл полиэтиленовую упаковку. Дина терпеливо ждала, пока он приведет себя в порядок и вернется к ней.

Подойдя, он восхищенно прищелкнул языком:

– Ну и зрелище, будь я проклят! Еще минута терпения, прекраснейшая…

Присел на корточки, собрал в ладони сочащуюся из нее сперму с примесью крови, поднес к зеленой фигуре и размазал по камню постамента.

– Что ты делаешь?

– Молчи. Так надо.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю и все.

Чуть позже, почистив перышки и собрав манатки, они покинули святая святых. Несмотря на зловещее очарование этого места, пора было пробираться к выходу.

– Я чувствую себя совершеннейшей тряпкой, – пожаловалась Дина. – И если ты чувствуешь себя так же, то увы нам.

– Я в порядке, – отозвался идущий впереди Герман.

– Воды больше нет?

– Нет.

Около получаса они шли в молчании, и только Дина решила нарушить его, чтобы немного взбодриться, где-то вдалеке (а может, не очень вдалеке) раздался грохот, и каменный пол тоннеля, в который они только что свернули, дрогнул у них под ногами. Сверху посыпался песок.

– Голову береги! – крикнул Герман.

Присев на корточки, Дина чем могла накрыла кофр с фотокамерой. Спина у нее похолодела от ужаса, волосы на затылке встали дыбом, во рту появился металлический привкус крови, потому что она, сама не заметив, прикусила нижнюю губу. Но песчаный дождь прекратился и ничего крупнее песчинок от свода, к счастью, не отвалилось.

– Я сказал, голову. – Глядя на нее, Герман сердито хмурился. – А ты что берегла?

– Свой рабочий инструмент. – Дина слабо улыбнулась. – Ты поступил бы точно так же. – Она прислушалась. – Все кончилось? Что это было?

– Не знаю. Надо пойти посмотреть.

– Надо? Ты в этом уверен?

– Да.

– И знаешь, куда идти?

– Примерно представляю.

Он посветил фонарем сначала в одну сторону тоннеля, потом в другую. Холодная черная кишка с бугристыми стенами выглядела еще менее приветливо, чем раньше.

– Уфф… – Дина поднялась на ноги. – Я вся дрожу.

– Понимаю тебя.

– Слушай. – Она подошла к нему, с каждым шагом ощущая дрожь в икрах и коленях. – А что если бог древних разгневался на нас и решил…

– …отрезать нам путь к отступлению? – договорил Герман.

– Да. Я сфотографировала все хранящиеся там священные предметы, а потом… ну… вдруг мы осквернили его святилище?

– Не думаю.

Дина испытующе взглянула ему в лицо.

– Мы выйдем отсюда?

– Конечно, выйдем, – ответил он ровным голосом. – Только сначала посмотрим, что там стряслось. Это может быть важно.

И опять они побрели по проклятущим каменюкам вперед, точно черви или кроты. Дине уже казалось, что она таскается по этому лабиринту всю жизнь. Но она изо всех сил старалась не ныть, потому что знала, что скажет на это Герман. Сама напросилась! И будет прав.

Но до чего же он был хорош…

Глядя на худощавую спину Германа, на прямые развернутые плечи, Дина вспоминала его неистовый напор, граничащий с одержимостью, его непреклонную решимость… Вот и сейчас он шел и шел вперед, словно не чувствуя усталости. Вижу цель, не вижу препятствий – так, кажется, говорят о сумасшедших вроде него?

– Герман, тебе когда-нибудь бывает страшно?

Он сбавил скорость.

– Я слишком быстро иду? Извини.

– Тебе когда-нибудь бывает страшно?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь? Например, десять минут назад мне было очень страшно. Да и сейчас слегка знобит.

– По тебе не скажешь.

– Ну, – ухмыльнулся Герман, – я умею держать себя в руках.

– Что да, то да!

Еще несколько поворотов, спусков, подъемов – и Герман остановился. Так резко, что Дина чуть не налетела на него.

– Матерь Божья! – Голос его дрогнул. Луч фонаря скользил по нагромождению валунов, заполняющему все пространство снизу доверху. Мелкие камни вперемешку с осколками и комьями земли были рассыпаны по полу перед этой грудой, образовавшейся там, где совсем недавно был проход. – Теперь понимаешь, почему этот объект остается закрытым даже для археологов?

Дину опять била дрожь. Стоя рядом с Германом, она не могла отвести глаз от завала. А вдруг минуту спустя они опять услышат грохот… на этот раз прямо за своей спиной… и окажутся в каменной ловушке, из которой не выберутся уже никогда?

– Герман, давай уйдем отсюда. Пожалуйста.

Он кивнул. Медленно повернулся, продолжая осматривать стены и свод тоннеля.

– Ты представляешь, где мы находимся? – спросила Дина, чувствуя, как пот пропитывает тонкий хлопок футболки на спине и под мышками.

– Да. Не волнуйся.

– Я волнуюсь, Герман. Очень волнуюсь. Даже не так. – Она перевела дыхание. – Я в ужасе!

Очень бледный, он посмотрел на нее усталыми бледно-зелеными глазами, вокруг которых залегли глубокие тени.

– Мне нужно было увидеть собственными глазами. Узнать, что произошло. Теперь попасть во Второй Лабиринт через погреб Игната и Марьяны невозможно. Только через гидросистему монастыря. Я имею в виду наиболее доступный вариант из известных… Пойдем, дорогая. По правде говоря, мне тоже надоело мотаться по этим катакомбам, и я дико хочу курить.

Закончив с ножами, которые целый час точил по просьбе Марго, Леонид принес их обратно на кухню и увидел, что рыжая сидит за столом, глядя в никуда широко раскрытыми глазами. Вот черт… Его всегда пугали эти ее выходы в астрал, и он знал по опыту, что они не предвещают ничего хорошего.

Стараясь не сильно греметь, он сложил ножи на расстеленное возле раковины кухонное полотенце, шагнул к Марго и мягко коснулся ее затылка.

– Радость моя, очнись.

Она шевельнулась, моргнула. Кажется, ему удалось вывести ее из транса, не испугав.

– Все в порядке, Ленечка, просто Герман… – Ее сбивчивая речь походила на бормотание человека, который только что проснулся. – Он испытывал страх, но сейчас все в порядке. Опасность миновала.

– Опасность? – Леонид присел на корточки, глядя снизу вверх ей в лицо. – Что за опасность?

– Не знаю. Я не вижу картинок, только слышу его чувства, эмоции. Я говорила об этом тысячу раз.

– Как долго он испытывал страх?

– Не очень долго. Но страх был сильный. А до этого, – Марго смущенно хмыкнула, – наслаждение. Глубочайшее. Он был буквально затоплен им. Ничего подобного я не слышала уже давно.

– Этого только не хватало, – простонал Леонид.

– О чем ты подумал?

– О том же, о чем и ты.

Протянув руку, Марго ласково растрепала его густую светлую шевелюру.

– Удобно, когда мысли сходятся, правда?

Он улыбнулся, щуря уголки глаз и становясь от этого еще красивее, хоть это и казалось невозможным.

– Очень удобно, ведьма.

Встал, подхватил ее на руки и понес в гостиную, где стоял диван.

Они уселись под кремлевской стеной и выкурили по сигарете.

– До чего же хорошо. – Блаженно зажмурившись, Дина подставила лицо налетевшему ветерку. – Даже не верится, что еще час назад… брр.

Ее передернуло.

Герман взглянул на экран смартфона. Двадцать один ноль пять. Наверное, все уже дома. Ужинают? Гадают, где он? Или не гадают, потому что точно знают?

И тут смартфон закурлыкал у него в руках.

– Ты уже наверху? – спросил Леонид. – Ладно, слушай. Литвак на острове.

Герман присвистнул.

– Ого! Откуда знаешь?

– Сам видел.

– Давно?

– Днем еще. Между тремя и половиной четвертого. Он выходил из экскурсионного бюро.

– Вот дерьмо, – процедил Герман, обессиленно прикрывая глаза.

Ему совершенно не хотелось после сегодняшней вылазки, которая оказалась чрезвычайно результативной, выяснять отношения с хитроумным географом, или историком, или этнографом, или кто он там на самом деле…

– Я решил, что тебе следует об этом знать, – сказал Леонид.

– Спасибо, брат.

– Когда тебя ждать?

– Минут через двадцать.

– О’кей.

И больше ни слова. Герман заподозрил, что для него это означает неминуемые осложнения в личной и семейной жизни.

– Все нормально? – поинтересовалась Дина после паузы, видя, что сам он не спешит делиться новостями.

– Нет, дорогая. – Герман, вздохнув, посмотрел ей в лицо. – Похоже, твой дядюшка явился получить свою долю славы. Днем Леонид видел его в поселке.

Дина изменилась в лице. И к тому же заметно побледнела, что никак не могло быть притворством. Она действительно была потрясена.

Мимо них прошла группа туристов, судя по всему, студентов какого-нибудь столичного ВУЗа. Длинноволосые юноши и коротко стриженые девушки, в мешковатых джинсах с подвернутыми штанинами, кедах и футболках навыпуск. Некоторые с маленькими рюкзачками, небрежно свисающими с плеча. Они громко разговаривали, перебивая друг друга, и время от времени щелкали по сторонам камерами своих смартфонов.

Ветер стих, над водой завис легкий сероватый туман.

– Что же нам теперь делать? – нарушила молчание Дина.

Герман закурил вторую сигарету, проследил взглядом за медленно уплывающими к дороге колечками дыма и, слегка нахмурившись, произнес:

– Дай мне карту памяти до завтрашнего утра. Завтра я тебе ее верну. Солью фотки на свой комп и верну.

– Ты думаешь, что дядя…

– Не хочу я ни о чем думать. Хочу скопировать фотографии, особенно из внутренних помещений святилища, и показать Ледогорову все эти письмена на камнях, чтобы он попытался их расшифровать. Ты сделала хорошие снимки, очень хорошие. Вряд ли в ближайшее время удастся получить более качественные. Я не настроен рисковать.

– А если профессор расшифрует письмена на камнях, ты расскажешь мне, о чем там говорится?

– Конечно. Обязательно.

Она прищурилась.

– Уговор?

– Уговор.

Расстегнув кофр, Дина достала камеру, пристроила на коленях и аккуратно извлекла карту памяти. Передала Герману.

– Не потеряй.

– Издеваешься? – Он убрал маленький плоский черный прямоугольник во внутренний карман куртки. – Я за него любому башку снесу. Но не хочется, чтобы это был твой дядя. Родственник какой-никакой. И вообще, если можно обойтись без шума, лучше обойтись без шума.

Секунд пять они смотрели друг другу в глаза.

– Я люблю тебя, Герман, – прошептала Дина.

И, дотянувшись до его лица, отважно поцеловала прямо в губы. Он ответил на поцелуй.

– Думая о том, что произошло между нами, я не могу отделаться от мысли, что это был не любовный акт, а… – Она запнулась, но в конце концов рискнула произнести это вслух: – …ритуал. Ну помнишь, как у Нила Геймана… битва, посвященная Одину.

– Помню.

– Что ты делал, Герман, когда занимался со мной любовью в святилище этого древнего бога? Почему именно там?

– Ты же сама сказала однажды, что хотела бы найти такое место, вне времени, вне этого мира, где мы могли бы побыть вдвоем. Заняться любовью, а потом вернуться в привычную реальность и продолжать жить, как будто ничего не случилось.

– Да, точно. Я так сказала. – Она чуть нахмурилась, припоминая. – В тот день, когда ты писал мой портрет.

– Ну вот, я отвел тебя в такое место. И дал тебе то, чего ты хотела.

– Ты прав. Но у меня такое чувство, что ты сделал это не только ради меня. И сейчас многое не договариваешь. – Она помолчала и, не дождавшись никакой реакции, вздохнула. – Наверное, пора идти.

– Да.

– Ужасно хочется в душ, – призналась Дина, вставая и отряхивая джинсы. – Смыть всю эту пыль подземелий. Жаль, что вместе с пылью смоется и… ну ладно.

Они рассмеялись в один голос. Потом крепко обнялись на прощание и разошлись.

Туман постепенно сгущался. Холодало.

7

Размышляя о том, как обезопасить драгоценные фотоматериалы, Герман вошел во двор и увидел Леонида. Тот курил около крыльца. Раздувающиеся ноздри, прищуренные глаза… Его Величество в гневе.

Пока Герман шел от калитки к дому, Леонид смотрел на него, не отрываясь, а когда он оказался на расстоянии удара, процедил:

– Как же мне хочется дать тебе в морду.

– Ну, дай.

И Леонид дал. Не в полную силу, но довольно ощутимо.

Герман покачнулся, попятился.

– Эй! Эй! Я ведь и ответить могу.

– Валяй. Давненько мы с тобой не разминались.

Минуту или две они молча смотрели друг на друга. Потом уселись рядом на верхнюю ступеньку крыльца.

– Почему не сказал? – ворчливо спросил Леонид.

– Ты знаешь.

– Ты был с этой фотохудожницей?

– Да.

Леонид глубоко вздохнул, прежде чем сообщить неприятную новость.

– Нора осталась на ферме. Позвонила, поговорила с рыжей и решила остаться. Завтра Лера приедет за ее вещами.

Он не ждал, конечно, что Герман тут же вскочит и помчится в Новую Сосновку вымаливать прощение у обиженной подруги, но что хотя бы выругается или как-то иначе обозначит свое отношение к происходящему – этого ждал. Не дождался. Глядя на обшарпанные носы своих кроссовок, Герман поглаживал пальцами переносицу и думал, судя по всему, о другом.

– Днем звонила Нора… – начала Марго, едва увидев Германа, входящего в гостиную с курткой в руках.

– Я знаю. Ленька уже рассказал.

– И что ты собираешься делать?

– Принять душ и поужинать. Но сначала… – Он извлек из кармана куртки маленький черный прямоугольник и аккуратно положил на середину стола. – Сидите здесь и ничего не трогайте. Я вымою руки и кое-что вам покажу.

– Карта памяти, – пробормотал Леонид. – Тебе нужны были снимки, сделанные профессионалом, и ты их получил.

– Точно.

– Это единственное свидетельство того, что вы побывали в святилище? Других нет?

– Единственное. – По губам Германа скользнула слабая улыбка. – Твой звонок оказался очень своевременным. У меня появилась веская причина забрать у Дины карту до ее возвращения в отель, где, возможно, уже поджидал шустрый дядюшка. Забрать, чтобы сделать копии. Кто знает, что этому дядюшке в голову взбредет.

– Убедительно, – кивнул Леонид.

– А там, в святилище, – подала голос Марго, – вы с ней…

– Да.

– Вот как? – Леонид с интересом поглядел на своего друга. – Надо думать, вдохновленный открывающимися возможностями, ты показал класс, отчего девица размякла, прониклась безграничным доверием и по окончании мероприятия уже была готова отдать тебе все что угодно, не только карту памяти с уникальными фотоснимками.

– Да.

– Прав ли я, полагая, что возвращать ей карту памяти ты не собираешься?

Слегка нахмурив ровные темные брови, Герман кивнул.

– Дражайший сэр, – расхохотался Леонид, – что вы можете сказать в свое оправдание?

Тот пожал плечами.

– Ничего.

Потом они сидели втроем перед экраном большого монитора и в благоговейном молчании разглядывали фотографии, сделанные в подземном святилище. Много фотографий. Качества настолько высокого, насколько возможно получить в имеющихся условиях.

– Да, твоя подруга умеет обращаться с камерой, – заметил Леонид, сладко потягиваясь, когда просмотр подошел к концу.

– Я убедился в этом, прежде чем вести ее туда.

– Неужели ты не скинешь ей хотя бы пару фоток?

Теперь Леонид явно получал удовольствие от интриги.

– Зависит от ее поведения. И от поведения ее дядюшки. В первую очередь нужно сделать несколько копий… тащите сюда все флешки, какие есть в доме… и придумать, куда их положить. Вместе с картой памяти. Так, чтобы до них никто не добрался.

– Нора, – напомнила Марго. – Ты съездишь повидаться с ней?

– Да. Как только сделаю копии фотографий и найду для них подходящее место. – Герман посмотрел на Леонида. – Есть мысли?

– Насчет места? Пока нет.

– Одну копию я хотел бы передать Ледогорову.

– Может, сперва разберемся с Литваком? Если сразу после обретения фотографий, которыми не собираешься делиться с ним и его племянницей, ты рванешь к Ледогорову, то подставишь его, брат.

– Это я понимаю. – Герман хмуро наблюдал за копированием файлов. – Но затягивать с поездкой тоже не хочу. Ледогоров мечтал найти святилище, это было делом его жизни. Сейчас он уже стар и крепким здоровьем, мягко говоря, не отличается. Я не хочу, чтобы он умер, так и не увидев эти предметы, не расшифровав эти письмена.

Марго принесла ему из холодильника банку пива, и он, с треском открыв ее, сделал большой глоток. Поморщился.

– Как же мне не хватало этого под землей… Ни разу еще я не оставался там так долго.

– Он благоволит к тебе? – тихо спросила Марго, не спуская глаз с его усталого, осунувшегося лица.

– Кто?

– Великий Неназываемый – он благоволит к тебе?

Герман чуть помедлил.

– Думаю, да. Иначе обрушил бы свод того тоннеля прямо мне на голову.

– Какого тоннеля? – встрепенулся Леонид.

– Тогда ты и почувствовал страх? – спросила Марго. – Когда обрушился свод одного из тоннелей?

– Да, я же не рассказал…

И следующие полчаса ушли на рассказ о похождениях Гнусного Обманщика и Доверчивой Девы.

По завершении его Марго, которая, в отличие от Леонида, все это время сидела тихо, не издавая дурацких возгласов, не мыча и не фыркая, дотянулась до Германа. Взяла его руки в свои.

– Сделай так, чтобы Нора вернулась домой. Прошу тебя. Это важно. Может быть, не важнее, чем ваша с Ледогоровым работа, но тоже важно. Для всех нас.

– Эээ… – Герман немного смутился. – Конечно, она вернется. Не волнуйся. Но среди ночи я на ферму не поеду. Представляешь, что устроит док? То есть, устроит он в любом случае, но ближе к полудню мне будет легче это пережить, потому что я успею: во-первых, выспаться, во-вторых, позавтракать. Да и у него нарисуются другие дела.

– Хотя бы позвони ей.

– Нет, звонить не буду. Я устал как собака, выпил пива и планирую выпить виски. Пьяный и усталый, я точно все испорчу.

Позвонит? Приедет? Но должен же он сделать хоть что-то!.. Третий час ночи, а она все вертится с боку на бок и сна ни в одном глазу.

До самого вечера они с Лерой трудились на благо обширного хозяйства доктора Шадрина, изредка делая перерывы на чай и проверку сообщений, поступающих на почту и смартфоны. От кого угодно, только не от Германа. Впрочем, Марго написала, что он вернулся с добычей и планирует появиться на ферме около полудня, чтобы все объяснить. Значит, по крайней мере жив и здоров. Но что тут можно объяснить? И самое главное: что она, Нора, хочет услышать?

В сотый раз задав себе этот вопрос, она осознает, что хочет услышать признание вины, слова раскаяния и обещание впредь никогда, никогда, никогда… Все это настолько глупо, что ее разбирает смех. Нелепые бабские фантазии! Неужто целый год совместной жизни с Германом ее от них не излечил?

Аркадий, узнав о том, что Нора останется ночевать в Белом доме, их с Лерой Соловецкой резиденции, в той же комнате, где проживала до переезда в поселок, скорбно кивнул, как будто сбылись его худшие опасения, но от комментариев воздержался. О чем ему позже поведала Лера, как приподнесла новость о скором прибытии сестринских чемоданов, Нора не знала и знать не желала. Жаль только, что вскоре ее размолвку (или разрыв?…) с Германом станет обсуждать здесь каждая соплячка, считающая себя королевой красоты. Скандальная известность Германа делала это неизбежным.

Ей не хочется вспоминать, но воспоминания сами лезут в голову. Те слова Аркадия, которые вызвали у обеих сестер бурю негодования… Он был зол, очень зол, но сказал именно то, что думал: «Ты не понимаешь. Никто из вас не понимает. Его эффектная внешность застит вам глаза. Вы все глупеете, глядя на него». И после паузы: «Вам нравится его красивое лицо, его красивое тело… его равнодушие, его беспринципность. Непревзойденная элегантность, с которой он швыряется сердцами. Думаешь, он способен на дружескую или любовную привязанность?» Доктор говорил искренне, от чистого сердца, ибо и сам пал жертвой этой непревзойденной элегантности, этой убийственной харизмы. И если бы не был таким квадратно-правильным, то, пожалуй, пристрелил бы Германа и дело с концом.

Раздираемая противоречивыми чувствами, Нора готова разрыдаться. Ей хочется, чтобы Герман приполз к ее ногам, но она знает, что он не приползет. И правильно сделает! Потому что на самом деле ей не хочется, чтобы он ползал перед кем-либо, в том числе перед ней. Ей хочется невозможного: чтобы ледяной клинок его харизмы по-прежнему разил наповал, но не причиняя боли…

Когда она наконец проваливается в сон, за окном уже выводят свои трели ранние пташки.

Он появился не в полдень, гораздо раньше. Нора как раз закончила обсуждение с поварихой Зинаидой завтрашнего меню и вышла на улицу через главный вход Первого корпуса, попросту Барака, где проживали рядовые члены общины. Вышла и увидела Германа, который шел по дорожке от гаражей. Высокий, худой, длинноногий, грациозный как эльф. Темный эльф.

Его увидела не только Нора. Завтрак на ферме подходил к концу, и ее обитатели поодиночке и группами покидали корпус, чтобы занять свои рабочие места – доктор Шадрин был сторонником трудотерапии. Те, кто знал Германа еще по прежним временам, задерживались на крытой галерее, тянущейся вдоль фасада, и заранее ухмылялись, предвкушая очередной треш. Те, кто не знал, задерживались все равно, потому что, даже просто шагая по дорожке, Герман привлекал внимание. На нем были прямые черные джинсы, черные кожаные кроссовки и расстегнутая рубашка в черно-серо-белую клетку поверх черной футболки. Но дело было не в этом вызывающе монохромном одеянии, а в чем-то неуловимом, невыразимом… в чем-то таком, чего сам Герман в себе не подозревал. Оно было больше него, значительно больше.

– Вы только посмотрите! – пропел у Норы за спиной женский голос, в котором она, не глядя, распознала голос Влады, влюбленной (так же как многие) в Германа. – Кто к нам пожаловал! Царевич-королевич.

– Его королевские времена прошли, – высказался Николай Кондратьев, бывший неформальный лидер общины, которого подвинул Леонид и которому так и не удалось вернуться на прежние позиции даже после отъезда Германа и Леонида с фермы.

– Это твои прошли, Коленька, – сладко молвила Светлана, подруга Кирилла, нынешнего лидера, сидящего на троне крепко, как баобаб. – А он в короли никогда не метил. У него другая, гм… специализация.

Кир был уже тут как тут. Сбежал по ступеням и пошел навстречу Герману. На глазах у всего честного народа они пожали друг другу руки, обменялись какими-то своими, чисто мужскими, ритуальными фразами, после чего дружно повернулись и посмотрели в сторону главного входа, где уже собралась толпа.

Чтобы не выяснять отношения на людях, Нора тоже спустилась по ступеням крыльца, пересекла асфальтированную площадку перед корпусом и остановилась в двух шагах от Германа и Кира. Вблизи Герман показался ей очень бледным.

– Нора, – сказал он хрипло, глядя ей в глаза. – Поехали домой.

Она стояла молча, не двигаясь с места.

– Ладно, не буду вам мешать, – усмехнулся Кир. – Счастливо, ребята. – И подмигнул Герману. – Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

– Да, – кивнул Герман. – Счастливо.

Проводив Кира взглядом, он вновь посмотрел на Нору.

– Поехали. Ну же, Нора… – По его подвижному лицу скользнула тень раздражения. – Не заставляй себя упрашивать. Дома я все тебе расскажу. И отвечу на все вопросы.

– Ответь для начала на два. Чтобы я решила, стоит ли слушать остальное.

– Спрашивай.

– Ты ходил в подземный комплекс вместе с этой авантюристкой Диной Бегловой?

– Да.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы задать следующий вопрос.

– У вас был секс?

Надо отдать ему должное, он ответил без запинки:

– Да.

На этом стоило бы поставить точку, но она не удержалась.

– Сколько раз?

Он тоже не удержался, правда, немного в другом смысле.

– В чем считать? В оргазмах?

Ему смешно, вы подумайте! Эта фирменная улыбочка… Вот скотина!

Понимая, что влепить ему пощечину на глазах у любопытствующей и уже слегка злорадствующей публики значит безвозвратно утратить достоинство и авторитет, Нора, сжав зубы, быстрым шагом направилась к Белому дому. Вот так. В игнор негодяя.

Герман ожидаемо последовал за ней.

– Нора, подожди, не убегай. Ты можешь выслушать меня нормально? Выслушать и после этого выносить приговор. Ваша честь, подсудимый просит слова!

Дать ему слово, может, и стоило, но на глаза наворачивались предательские слезы, а Нора не хотела, чтобы он их видел.

– Нора!

Он попытался удержать ее, обняв. К счастью, они были уже возле самого дома, что сулило близкое спасение.