Текст книги "Ты не виноват"

Вайолет
Осталось 142 дня – и все

Два часа ночи. Среда. Моя спальня

Я просыпаюсь от стука камешков, попадающих в мое окно. Сначала мне кажется, что мне это снится. Но странный звук повторяется. Я встаю с кровати и всматриваюсь во двор через жалюзи. Под моим окном в пижамных штанах и темном балахоне с капюшоном стоит Теодор Финч.

Я открываю окно и высовываюсь наружу.

– Уходи.

Я до сих пор сержусь на него, потому что только из-за этого парня я получила первый в своей жизни испытательный срок. И еще я злюсь на Райана, потому что он почему-то решил, что мы с ним опять начали встречаться, а кто в этом виноват? Конечно, я сама вела себя как провокатор, поцеловала его в эту его ямочку, потом полезла целоваться в кино. Я злюсь на всех на свете, но больше всего – на саму себя.

– Уходи, – решительно повторяю я.

– Пожалуйста, не заставляй меня залезать вот на это дерево, потому что я могу упасть оттуда и сломать себе шею. Подумай, сколько нам всего надо успеть сделать – мне никак нельзя надолго отправляться в больницу.

– Ничего больше нам делать не надо. Мы уже все сделали.

Но я все равно спускаюсь вниз, потому что, если я этого не сделаю, кто знает, что может произойти? Перед этим я наскоро приглаживаю волосы, наношу на губы блеск и накидываю халат поверх пижамы.

К тому времени, как я оказываюсь внизу, Финч уже успевает расположиться на ступеньках крыльца, облокотившись о перила.

– Я подумал, что ты уже никогда не спустишься, – признался он.

Я присаживаюсь рядом с ним на ступеньку и сквозь пижаму с обезьянками чувствую холод камня.

– Зачем ты явился ко мне?

– Ты не спала?

– Спала.

– Прости. Но раз уж ты проснулась, поехали.

– Я никуда не поеду.

Он поднимается со своего места и направляется к машине, потом поворачивается и громко командует:

– Давай же!

– Я не могу вот так просто сорваться с места.

– Ты все еще сердишься на меня, да?

– В общем, да. Но ты посмотри на меня, я ведь даже не одета.

– Ну и прекрасно. Этот мерзкий халат оставляем дома. Надевай туфли и куртку. Больше ничего не переодевай – не будем терять время даром. Напиши родителям записку на тот случай, если вдруг они проснутся и обнаружат, что тебя нет дома. На все даю тебе три минуты, потом поднимаюсь за тобой сам.

Мы едем в центр Бартлетта. Дома здесь стоят вплотную, словно один переходит в другой. Однако с тех пор, как у нас открылся новый торговый центр, сюда уже не имеет смысла приходить. Разве что в пекарню. Только тут делают самые замечательные кексы на всю округу. В этих магазинах торгуют каким-то старьем, вещами двадцатилетней давности в лучшем случае. Тут есть обувной, в котором откровенно несет нафталином, магазин игрушек, кондитерская, забегаловка, торгующая в основном мороженым и еще что-то в этом же роде.

Финч паркуется и объявляет:

– Мы на месте.

Разумеется, все витрины темные, и никого вокруг не видно. Сейчас легко представить себе, что мы с Финчем – единственные люди во всей Вселенной.

– Лучше всего думается по ночам, когда все остальные спят, – говорит он. – Никто тебя не отвлекает, не перебивает. Тихо. Мне нравится ощущать себя бодрствующим, когда все остальные погружены в сон.

Интересно, он вообще когда-нибудь спит?

Я замечаю наше отражение в витрине пекарни. Мы выглядим, как два беспризорника.

– Ну и куда мы направляемся?

– Сейчас увидишь.

Воздух здесь чистый, дышится легко, ощущение свежести, вокруг тишина. Вдали видна освещенная башня Пурина – самое высокое в городе здание. Следующая по высоте – школьная колокольня.

Мы у книжного магазина «Букмаркс». Финч достает из кармана связку ключей и спокойно отпирает дверь.

– Моя мама работает здесь, когда не торгует недвижимостью, – поясняет он.

В магазине темно и очень тесно. С одной стороны стена, оформленная как стенд с журналами, на другой пестреют заполненные книжные полки. Тут стоят четыре стула, небольшой прилавок, где в рабочее время продают сладости и кофе. Сейчас он пустует.

Он наклоняется куда-то за прилавком и открывает невидимый посетителям маленький холодильник. Долго роется в нем, пока не достает две баночки газировки и два кекса. Мы устраиваемся на полу в детской зоне, где имеются мягкие кресла-мешки и старенький потертый синий ковер. Финч зажигает свечу, отыскавшуюся у кассы, и вместе с ней направляется к книжным полкам. Огонек пляшет на его лице, а он методично исследует книги, неторопливо просматривая их и проводя пальцами по цветным корешкам.

– Ты что-то ищешь?

– Да.

Наконец, он опускается на пол рядом со мной, проводит пятерней по своим волосам, отчего его шевелюра становится более растрепанной, пряди волос теперь торчат во все стороны.

– В трейлерах на кукурузном поле этой книжки не было, и тут тоже, кажется, ее нет. – Он демонстрирует мне стопку детских книжек и парочку из них передает в руки. – Но хотя бы вот это я у них нашел.

Он устраивается на ковре, садясь по-турецки, наклоняя над книгами свою косматую голову, и в ту же секунду как будто исчезает из действительности и оказывается в совершенно другом мире.

– Я до сих пор сержусь, потому что из-за тебя заработала испытательный срок.

Я надеюсь на моментальный ответ, жду, что он вот сейчас произнесет что-то или игривое, или уж нечто хлесткое и даже дерзкое, но он даже не смотрит на меня. Он просто берет меня за руку, продолжая читать. В едва уловимых движениях его пальцев я как будто чувствую слова извинения, и от этого у меня перехватывает дух. Я невольно подаюсь чуть вперед и вбок – буквально на несколько сантиметров – и читаю через плечо вместе с ним. Его ладонь такая теплая, что мне не хочется отпускать ее.

Мы едим, используя только одну руку, и читаем книжки одну за другой, потом начинаем читать вслух из доктора Сьюза: «О эти места, что увидите вы!» Мы читаем по очереди – одну строфу Финч, одну я, потом снова Финч, и опять я:

 
– Я вас поздравляю! Сегодня ваш день.
И вам предстоит их увидеть теперь —
Места столь прекрасные мира чудес…
 

Через какое-то время Финч начинает настоящее представление. Книга при этом ему уже не требуется, он декламирует все по памяти. Я сама перестаю читать, потому что мне куда интереснее наблюдать за ним. Я веселюсь от души, хотя иногда его голос, да и слова становятся достаточно серьезными.

 
– В одном, например, нет у улиц имен,
В окошках тут редко, когда есть огонь,
Вы броситесь в место, которое тут
Всегда местом для ожиданья зовут…
…и люди тут ждут… не живут, только ждут…
 

Потом он начинает напевать слова, превращая их в настоящую песню:

 
– Оттуда вам все же удастся удрать,
Чтоб в ярких местах вы смогли побывать,
Здесь нет ожиданья, здесь радость витает,
И громко оркестры вам марши сыграют…
 

Он тянет меня за руку, требуя, чтобы я встала со своего места:

 
– И флаги тут реют, зовут облака,
И вы рветесь в небо, где жизнь так легка…
 

Мы своеобразно представляем себе эту радостную жизнь, что выражается в диких прыжках. Мы перепрыгиваем через кресла-мешки, стулья и стопки книг. Последние строчки мы поем хором:

 
– Гора тоже ждет,
Так скорее вперед!
 

И дружно валимся на пол. Пламя свечи бешено пляшет над нами, а мы смеемся, как сумасшедшие, и никак не можем остановиться.

Единственный способ забраться на башню Пурина – это подняться по стальной лестнице, пристроенной к одной из ее сторон. На ней, кажется, несколько тысяч ступенек. Мы останавливаемся на вершине и хрипим от усталости – совсем как мистер Блэк. Сейчас мы находимся рядом с рождественской елкой, которая стоит тут круглый год. Здесь, на высоте, она, конечно, гораздо больше, чем видится нам снизу. За ней находится небольшая открытая площадка. Финч стелет одеяло, мы садимся и укутываемся в него.

– Смотри! – говорит он. Далеко внизу мерцают бесконечные крохотные белые огоньки и виднеются темнеющие группы деревьев. Звезды и наверху, и внизу. Трудно сказать, где кончается небо и начинается земля. Не хочется этого признавать, но красота тут неописуемая. Мне хочется произнести что-нибудь величественное или поэтичное, но все, на что я способна, оказывается лишь скромное:

– Как чудесно!

– «Чудесно» – чудесное слово, и употреблять его надо почаще. – Он подается вперед, чтобы поправить одеяло и прикрыть мою неизвестно каким образом высунувшуюся из-под него ногу. – Похоже, что все это принадлежит нам.

Поначалу мне кажется, что он продолжает развивать идею о словах, но вдруг я понимаю, что он имеет в виду весь город. И тогда я мысленно соглашаюсь с ним. Да-да, именно так. Теодор Финч всегда найдет нужное слово. Он-то знает, что и когда надо говорить. И знает это даже лучше меня. Мне становится обидно, я чувствую уколы зависти. На мгновение мне действительно становится завидно – такой у него мозг! Мой, например, в данный момент, кажется ничем не выдающимся, банальным.

– Проблема людей заключается в том, что они забывают об огромном значении деталей. Очень занятые своими делами, они попадают в место для ожидания, где только и делают, что ждут. Если бы перестали помнить о том, что существует башня Пурина, а с нее открывается вот такой вид, мы бы, наверное, стали чуть счастливее.

Я почему-то говорю ему:

– Мне нравится писать. Но есть и другие занятия, которые мне тоже очень нравятся. Может быть, правда, из всех у меня лучше всего получается именно писать? Наверное, все же сочинять я люблю больше всего остального. Когда пишу, я чувствую себя, что называется, в своей тарелке. А может случиться так, что с сочинительством у меня все вдруг закончилось? Может быть, предполагается, чтобы я занималась чем-то другим? Я сама не знаю.

– У всего в этом мире имеется свое запрограммированное окончание, так? Лампочка в сто ватт рассчитана на семьсот пятьдесят часов работы. Солнце погаснет примерно через пять миллиардов лет. У каждого есть свой срок хранения, если можно так выразиться. Большинство кошек доживает до пятнадцати лет и даже дольше. А большинство собак – до двенадцати. Среднестатистический американец запрограммирован на функционирование в течение двадцати восьми тысяч дней после рождения. А это, в свою очередь, означает, что существует определенный год, день и время, когда наша жизнь должна закончиться. Получилось так, что твоя сестра прожила всего восемнадцать лет. Но если бы человечество научилось избегать всех случаев, угрожающих жизни, всех болезней и катастроф, то каждый бы – и мужчина, и женщина – доживал бы до ста пятнадцати лет.

– Ты хочешь сказать, что в способности писать я достигла своего запрограммированного окончания?

– Я хочу сказать, что у тебя еще остается время подумать об этом и решить самой. – Он вручает мне нашу тетрадь, куда мы официально вносим все записи, и ручку. – А пока почему бы не написать об этом здесь, где больше никто этого не увидит? Напиши все, что хочешь, на листке, и прилепи его на стенку. Но, насколько я успел тебя узнать, ты можешь просто на все это наплевать.

Он смеется и убегает. Потом достает наши «жертвоприношения» – салфетки из книжного магазина, наполовину сгоревшую свечку, спички и закладку-макраме, сплетенную чьей-то неумелой рукой. Мы складываем все это богатство в пластиковый контейнер для завтраков, который он утащил из дома, и оставляем на видном месте для тех, кто поднимется сюда после нас. Потом он встает на самый край площадки, где от падения защищает низкая – по колено – металлическая ограда.

Он поднимает руки вверх и вперед, сжимает ладони в кулаки и кричит:

– Откройте свои гребаные глаза и посмотрите на меня! Я здесь, черт вас возьми! – Потом он кричит обо всем, что ненавидит, и о том, что бы ему хотелось изменить, пока голос его не становится хриплым. Затем кивает мне и бросает: – Твоя очередь.

Я присоединяюсь к нему, но только не подхожу так близко к краю, как он. Создается впечатление, будто ему все равно, сорвется он отсюда или нет. Я хватаю его за рубашку, как будто это спасло бы его от падения, но он этого не замечает. Я не смотрю вниз, мой взгляд направлен вперед и вверх. Я мысленно перебираю все то, что мне хочется выкрикнуть: «Ненавижу этот город! Ненавижу зиму! Почему ты умерла?!» Эта последняя фраза адресована Элеоноре. Ее прах захоронен в Калифорнии, но я иногда задумываюсь над тем, где же она сейчас на самом деле, если, конечно, такое место вообще существует. И еще мне хочется крикнуть: «Почему ты меня бросила?! Почему ты так со мной поступила?!»

Но вместо этого я просто стою на месте, держась за рубашку Финча. Он смотрит на меня и качает головой, потом начинает снова петь про яркие места и ожидающую гору. На этот раз я подхватываю мелодию. И наши голоса сливаются воедино над спящим городом.

Он отвозит меня домой, и мне хочется, чтобы он поцеловал меня на прощание, но этого не происходит. Вместо этого он бродит по улице, засунув руки в карманы и не сводя с меня глаз.

– Дело в том, Ультрафиолет, – произносит он, – что я твердо уверен в одном: с умением писать и сочинять у тебя все в полном порядке.

Он говорит это так громко, что его слова становятся слышны всей округе.

Финч
22-й день – а я все еще здесь

В ту секунду, как только мы входим в дом отца, я сразу понимаю: что-то случилось. Розмари приветствует нас и приглашает пройти в гостиную. Здесь расположился Джош Раймонд. Он сидит на полу и играет в радиоуправляемый вертолет на батарейках, который летает и невероятно громко при этом жужжит. Кейт, Декка и я смотрим на него, выпучив глаза. И я знаю, что мои сестры сейчас думают о том же, о чем и я: игрушки с батарейками издают слишком много шума. Когда мы росли, нам было не дозволено даже мечтать об игрушках, которые бы разговаривали или летали или вообще издавали какие-либо звуки.

– А где папуля? – интересуется Кейт. Я вижу через открытую заднюю дверь, что гриль закрыт крышкой. – Он ведь вернулся из своей поездки, да?

– Да, он приехал еще в пятницу. Он сейчас в подвале. – Розмари явно нервничает и угощает нас газировкой, вручая нам по баночке, а это еще один верный признак того, что в их семействе происходит что-то неладное.

– Я пойду посмотрю, – заявляю я, обращаясь к Кейт. Если отец проводит время в подвале, значит, как раньше выражалась мать, он в очередной раз «не в настроении». Она говорила мне: «Не обращай внимания на отца, Теодор. Он просто не в настроении. Надо дать ему время, он понемногу успокоится, и все снова будет в порядке».

В подвале, в общем и целом, все нормально. Стены покрашены, на полу ковер, ярко горит свет, на стенах разместились папины хоккейные трофеи и даже его знаменитая форма. Полки уставлены книгами, хотя он никогда ничего не читал. Вдоль одной из стен расположился длинный плоский экран. Отец устроился перед ним, положив свои здоровенные ноги на журнальный столик. Он, судя по всему, смотрит какой-то матч и одновременно яростно орет на телевизор. Лицо у него стало пунцовым, вены на шее вздулись. В одной руке у него бутылка с пивом, в другой он держит пульт.

Я подхожу к нему и встаю так, чтобы он меня заметил. Я сую руки в карманы и демонстративно жду, когда он соизволит поднять на меня взгляд.

– Бог ты мой! – фыркает он. – Что ты тут вынюхиваешь?

– Ничего. Если только ты не оглох от старости, то должен был услышать мои шаги, когда я шел сюда по лестнице. Ужин готов.

– Я позже поднимусь.

Я делаю пару шагов в сторону и загораживаю экран.

– Надо подняться прямо сейчас. Твои дети приехали навестить тебя, если ты еще нас не забыл. Помнишь? Дети от первого брака. Мы здесь, мы хотим есть. И мы проделали сюда отнюдь не ближний путь вовсе не для того, чтобы провести вечер, любуясь на твою новую жену и ребенка.

Я могу сосчитать, сколько раз я разговаривал с отцом подобным образом, и мне вполне хватит пальцев на одной руке. Но, видимо, волшебство Финча-раздолбая начинает действовать, потому что сейчас, например, мне ни капельки не страшно.

Он с такой силой опускает бутылку на журнальный столик, что стекло не выдерживает и разбивается.

– Не смей в моем доме указывать, что я должен делать!

В следующее мгновение он вскакивает со своей лежанки и бросается на меня, хватает за руку и со всего размаха швыряет о стену. Я слышу глухой стук, когда моя голова входит с ней в контакт, и какое-то время у меня перед глазами все начинает кружиться.

Но очень скоро я прихожу в себя и заявляю:

– Должен поблагодарить тебя – ведь только тебе я обязан такой прочной головой.

Он не успевает схватить меня снова, потому что в это время я уже взлетаю вверх по лестнице к сестрам.

Когда отец появляется на кухне, я уже сижу за столом. Вид его идеальной новой семьи, видимо, сразу приводит его в чувство, и отец становится более или менее управляемым.

– Как вкусно у нас пахнет, – замечает он, чмокает Розмари в щеку и устраивается напротив меня, нервно разворачивая салфетку. Пока мы гостим у него, он не разговаривает со мной и даже не смотрит в мою сторону.

Уже на обратном пути, в салоне автомобиля Кейт вздыхает:

– Ты ведешь себя глупо, и это тебе хорошо известно. Он запросто мог отправить тебя в больницу.

– Ну и пусть, – отмахиваюсь я.

Мы приезжаем домой, мать сидит за письменным столом. Она отрывает взгляд от своих гроссбухов и банковских балансов и интересуется:

– Как прошел ужин?

Прежде чем кто-то успевает раскрыть рот, я обнимаю ее и целую в щеку. Она выглядит встревоженной, потому что в нашей семье не очень-то принято выражать нежные чувства.

– Я должен отлучиться.

– Будь осторожен, Теодор.

– Я тебя тоже очень люблю, мамочка.

Эти слова вводят ее в состояние ступора. Но прежде чем она успевает разрыдаться или как-то иначе отреагировать на мой поступок, я выбегаю в гараж и через минуту уже забираюсь в салон Гаденыша. Я включаю двигатель и ощущаю, как мне становится лучше. Я поднимаю руки и вижу, как они дрожат, потому что эти руки, так же, как и все остальные части меня самого, с готовностью убили бы моего отца. Это длится с того самого времени, когда по его милости маму забрали в больницу с раздробленным подбородком, а через год наступила и моя очередь.

Дверь гаража закрыта, и я, положив руки на руль, думаю о том, как просто было бы вот так продолжать сидеть здесь.

Я закрываю глаза.

Откидываюсь назад.

Кладу руки на колени.

Я почти ничего не чувствую. Может быть, мне только немного хочется спать. Но это может быть просто я и эта темная, медленно вращающаяся воронка, которая постоянно присутствует и внутри меня, и возле меня.

Число самоубийств от удушения выхлопными газами в Соединенных Штатах с середины 60-х годов уменьшилось, когда был введен контроль за выхлопными газами. В Англии, где такой контроль практически отсутствует, их число удвоилось.

Я весьма спокоен, как во время проведения опыта на уроке естественных наук. Тихий рокот двигателя убаюкивает. Я заставляю себя стараться ни о чем не думать, как я делаю в тех редких случаях, когда пытаюсь заснуть. Я представляю себе водную поверхность и себя. Я лежу на спине без движения. В полной тишине только слышно биение моего сердца. Когда меня найдут, со стороны будет похоже, что я просто заснул.

В 2013 году некий мужчина из Пенсильвании совершил самоубийство, отравившись окисью углерода (угарным газом). Члены его семьи пытались спасти его, но все задохнулись парами газа и погибли прежде, чем прибыла спасательная бригада.

Я думаю о маме, о Декке и Кейт и тут же нажимаю на кнопку брелока. Дверь гаража открывается, и передо мной возникает неизведанная голубая даль, в которую я тотчас и вырываюсь. Первую пару километров я чувствую, что нахожусь на взводе. Я возбужден так, будто мне только что довелось побывать на пожаре, где я спас сразу несколько жизней и оттого стал героем.

Но тут внутренний голос мне говорит: «Никакой ты не герой. Ты самый обыкновенный трус. Ты только спас их от себя».

Когда дела пару месяцев назад пошли из рук вон плохо, я уезжал во Френч-Лик[4]4
  Лизни по-французски (англ.). – Примеч. пер.


[Закрыть] – звучит достаточно сексуально, но ничего такого там, конечно, нет. Прежде оно носило более прозаическое название – Солт-Спринг[5]5
  Соленый источник (англ.). – Примеч. пер.


[Закрыть]. Знаменито оно из-за своего казино, дорогого спа-салона и курорта, баскетболиста Ларри Берда и, конечно, целебных источников.

Я отправился во Френч-Лик еще в ноябре и выпил там много воды. Потом я долго ждал, когда эта вода успокоит черную вращающуюся воронку в моей голове. Где-то на пару часов мне и в самом деле полегчало, но это, наверное, только из-за большого количества жидкости в моем организме. Ночь я провел в салоне Гаденыша, а когда проснулся на следующий день, то чувствовал себя окончательно разбитым и измотанным до предела. Я разыскал какого-то парня, который работал там, и спросил его: «Может быть, я пил совсем не ту воду?»

Он оглянулся сначала через правое плечо, потом через левое, как это бывает в кино, затем наклонился и сказал:

– Тебе надо было сразу отправляться в Мадлавию.

Сперва я подумал, что он слегка пьян и просто шутит. Что это еще за Мадлавия? Но парень пояснил:

– Там действительно вода помогает. Туда всякий раз после очередного грабежа ездили и сам Аль Капоне с Диллинджером, и все члены их банд. Сейчас, конечно, там остались одни развалины – местечко полностью сгорело еще в тысяча девятьсот двадцатом году, – но вода продолжает бить из-под земли, как и раньше. Я сам отправляюсь туда всякий раз, когда у меня начинают болеть суставы.

Тогда я не отправился туда, потому что после своего путешествия во Френч-Лик я полностью вымотался и был настолько истощен, что еще долгое время был просто не в состоянии куда-либо поехать. Но теперь я направляюсь именно туда, в Мадлавию. А так как это серьезное мероприятие и никаких путешествий, связанных с нашим проектом, оно не предполагает, Вайолет я с собой не приглашаю.

До городка Крамер в нашем штате с населением в тридцать тысяч человек я добираюсь за два с половиной часа. Пейзажи здесь куда красивее, чем в Бартлетте – холмы и долины, повсюду деревья и все вокруг покрыто снегом, как у иллюстратора Нормана Рокуэлла.

В поисках источника я обнаруживаю, что он протекает в развалинах среди бурых голых деревьев. Остатки былых зданий заросли сорняками и плющом, на искореженных стенах бесконечные граффити. Продираясь через упрямо растущие среди камней джунгли, я понимаю, что и тут, даже посреди зимы, природа пытается отвоевать свое.

Сейчас я забрался в то, что когда-то было гостиницей. Здесь вполне определяемы различные помещения – кухня, коридоры, комнаты постояльцев. Тут мрачно и неуютно, настроение портится. Еще не разрушенные стены испещрены надписями.

Береги свой член.

Сплошное безумие.

Все, кто это читает, – да будьте вы прокляты!

Нет, на курорт это мало похоже. Я выхожу наружу и, шелестя опавшими листьями, брожу то по земле, то по снегу в поисках воды. Я точно не уверен, где нужно ее искать, поэтому я частенько останавливаюсь и напрягаю слух, чтобы понять, в каком направлении мне следует перемещаться.

Я готов уехать отсюда в полном разочаровании. Но неожиданно я прорываюсь через очередную рощицу и вижу перед собой стремительный поток. Вода тут не замерзает, она живая, а деревья как будто толще, словно она их подкармливает. Я следую против течения по руслу ручья, пока не дохожу до скалистого обрыва. Здесь я захожу в воду, ощущая, как она приятно охватывает мои ноги по щиколотку. Я нагибаюсь, чтобы зачерпнуть ее ладонями. И я пью. Вода свежая, холодная и немного отдает землей. Но ничего плохого со мной при этом не происходит, и я набираю еще пригоршню. Наконец, я наполняю водой прихваченную с собой бутылку и втыкаю ее поглубже в почву, чтобы не унесло течением, а сам ложусь в ручей и погружаюсь в его поток целиком.

Я возвращаюсь домой и вижу Кейт, выходящую мне навстречу и одновременно прикуривающую сигарету. Какой бы открытой она ни была, все же моя сестрица не хочет, чтобы кто-то из родителей узнал, что она курит. Обычно она не достает сигареты, пока не сядет в машину и не отъедет от дома на безопасное расстояние.

– Ты был со своей девушкой? – интересуется она.

– Откуда тебе известно про девушку?

– По некоторым признакам, в которых я разбираюсь. Ты нас с ней познакомишь?

– Не уверен.

– Разумно. – Она понимающе кивает, потом делает глубокую затяжку и продолжает: – Декка чем-то здорово расстроена. Мне кажется, это Джош Раймонд, все связанное с ним негативно на нее действует, тем более что они с ним практически ровесники. – Она выпускает три идеальных колечка дыма. – Ты никогда не задумывался?

– Над чем?

– Это папин ребенок?

– Да, только он очень маленький.

– Ты до девятого класса тоже был маленьким. А теперь посмотри на себя, Бобовый Стебель.

Кейт идет дальше, а я захожу в дом. Я собираюсь закрыть дверь, но она кричит:

– Эй, Тео!

Я оглядываюсь и вижу только ее силуэт в ночи рядом с машиной.

– Только будь осторожен, береги сердце!

Опять это «будь осторожен»!

Поднявшись на второй этаж, я мужественно вступаю в комнату ужасов Декки, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Территория у нее огромная, вся усеянная ее одеждой и всевозможными книгами, а также бесчисленными предметами, которые она коллекционирует. Тут можно встретить сушеных жуков, заспиртованных ящериц, всевозможные гербарии, пробки от бутылок и множетство разных оберток и наклеек, коллекцию кукол, оставшуюся еще с тех времен, когда она не ходила в школу. Тогда у нее был настоящий кукольный бзик. Мало того, у каждой куклы на подбородке имеется несколько швов, похожих на те, которые накладывали самой Декке в больнице после ее неудачного падения на игровой площадке. Все стены испещрены ее рисунками. Тут же висит единственный во всей комнате плакат Джастина Бибера.

Сестренка сидит на полу и вырезает какие-то слова из книг, которые успела насобирать по всему дому, включая и мамины женские романы. Я спрашиваю, не найдется ли у нее еще ножниц, и она, не глядя на меня, указывает в сторону письменного стола. Там я вижу десятка два самых разных ножниц, которые в течение нескольких лет бесследно исчезали из наших кухонных ящиков. Я выбираю себе ножницы с фиолетовыми ручками и сажусь на пол рядом с ней так, что наши колени почти соприкасаются.

– Говори, какие правила.

Она протягивает мне книгу «Его страшная запретная любовь» и объясняет:

– Уничтожай все плохие слова и противные места.

Полчаса мы молча занимаемся извлечением «плохих» слов и отрывков из книг, а потом я начинаю, как старший брат, накачивать ее своей поучительной речью. Я говорю о том, что жизнь обязательно станет лучше, все постепенно исправится, и в жизни бывают не только плохие моменты, когда встречаются только плохие люди, бывают еще и яркие мгновения и такие же блистательные места.

– Поменьше болтай, – назидательно произносит она.

Мы снова молча режем книги. Наконец, я спрашиваю:

– А что делать с теми предложениями, которые не совершенно мерзкие, а просто, скажем, не слишком приятные?

Она перестает вырезать слова и задумывается, да так серьезно, что незаметно для себя засасывает выбившуюся из прически прядку волос. Затем, поморщившись, выдувает ее обратно и решительно произносит:

– Не слишком приятные тоже вырезаем.

Я сосредотачиваюсь на тексте. Вот неприятное слово. Вот еще одно. Вот целое предложение, а тут весь абзац можно убрать. А тут… просто вся страница отвратительная. Очень скоро у моих ног оказывается целая горка вырезанных «неприятностей». Декка подхватывает их и укладывает поверх своей кучки. Закончив с очередной книгой, она отбрасывает ее в сторону, и тут до меня доходит – так ей нужны именно вот эти, плохие слова. Она собирает все мерзкие, отвратительные, безумные и неприятные слова и складывает их в отдельную кучку.

– А зачем мы все это делаем, Декка?

– Потому что эти слова не должны быть в книгах и смешиваться с хорошими. Они пытаются запутать и обмануть нас.

Я почему-то начинаю понимать ее. Я вспоминаю «Бартлетт дерт» и все написанные там плохие слова, причем не только насчет меня, но и те, что касаются других школьников, если те оказываются не совсем обычными. Не такими, как все остальные. Получается, что да, действительно, все омерзительные и плохие слова лучше держать отдельно. Там, где за ними можно будет следить, чтобы не ждать от них неожиданных сюрпризов. Чтобы они не появлялись в тот момент, когда ты расслабился и не думаешь о том, что они внезапно появятся в твоей жизни.

Мы заканчиваем свою работу, и сестра отправляется за очередной порцией книг. Я беру одну из тех, которые мы только что резали, и ищу в ней нужные слова. Отыскав необходимые, я аккуратно вырезаю их и оставляю у нее на подушке: «Делай все чудесно». Я ухожу вниз и забираю с собой все обработанные и уже ставшие ненужными книги.

Дойдя до своей комнаты, я вдруг понимаю: здесь что-то не так.

Я останавливаюсь в дверях, стараясь понять, что же именно тут изменилось. Все те же красные стены, черное покрывало на кровати, шкаф, стул, письменный стол – все на своих привычных местах. Может быть, какие-то лишние предметы появились на книжной полке? Я пытаюсь рассмотреть их, не сдвигаясь со своего места, потому что мне хочется все выяснить сейчас, а потом уже заходить внутрь. Гитары тоже тут. Окна кажутся какими-то голыми, но это только потому, что я не люблю шторы.

Комната выглядит, в общем, так же, как и в тот момент, когда я уходил отсюда. Но все-таки я чувствую, что она стала какой-то другой, как будто в мое отсутствие тут успел кто-то побывать и передвинуть все по-своему. Я медленно ступаю по полу, как будто этот неведомый пришелец может внезапно выпрыгнуть на меня из своего укрытия. Я открываю дверцу шкафа, наполовину веря в то, что тут-то и откроется тайна преображения моей комнаты, и все сразу встанет на свои места, все опять будет по-прежнему.

Все в порядке.

И с тобой тоже все в порядке.

Я захожу в ванную, раздеваюсь и включаю горячий, очень горячий душ. Я стою под обжигающими струями до тех пор, пока кожа моя не становится пунцовой, а водонагреватель не отключается от перегрузок. Тогда я оборачиваюсь полотенцем и пальцем пишу на запотевшем от жары зеркале «Будь осторожен». После этого я возвращаюсь в комнату, чтобы посмотреть на нее уже под другим углом. Комната такая же, как и была раньше, и тогда мне приходит на ум вот что. Может быть, это не комната изменилась, а я сам?

Я снова иду в ванную, оставляю там полотенце, надеваю футболку и трусы и тут ловлю свое отражение в зеркале. Оно успело отпотеть, и моя надпись стерлась. Вместо нее образовался овал, в котором я вижу голубые глаза, мокрые черные волосы и белую кожу. Я приближаюсь к зеркалу, чтобы получше рассмотреть себя. Но это не мое лицо, это кто-то другой.

Я сажусь на кровати, разложив перед собой изрезанные книги. Я начинаю читать одну за другой, стараясь вникать в оставшиеся целыми абзацы. В них все так мило, так прекрасно, все счастливы. Это так здорово. Мне хочется попасть туда, к этим беспечным людям, поэтому я сам начинаю вырезать самые приятные предложения и даже отдельные слова. «Симфония», «безгранично», «золотистый», «утро» – и прикрепляю их на стену, где они начинают наползать на другие мои вырезки, создавая пеструю комбинацию из самых разных настроений и форм.