Текст книги "Ты не виноват"

Финч
71-й день

Общество «Жизнь – это жизнь» проводит свои собрания на территории дендрария в ближайшем городке в штате Огайо, который здесь останется безымянным. Но это не урок природоведения, а группа поддержки подростков, которые совершали попытку самоубийства или подумывали об этом, или выжили после неудачной попытки. Я нашел их в Интернете.

Я сажусь в Гаденыша и еду в Огайо. Я устал. Я избегаю встреч с Вайолет. Эти попытки выматывают меня до предела, я делаю все возможное, чтобы не встретиться с ней. Каждый мой шаг приходится тщательно продумывать, как будто я перемещаюсь по минному полю, а меня со всех сторон окружают вражеские войска. Она не должна этого видеть. Пришлось объяснить ей все тем, что я подцепил какой-то вирус и не хочу заражать ее.

Собрание членов общества «Жизнь – это жизнь» происходит в длинном зале. Стены здесь обиты деревянными панелями, а из стен выступают ряды батарей. Мы сидим за двумя длинными столами, сдвинутыми вместе, как будто сейчас начнем либо заниматься домашней работой, либо проходить тесты. С обоих концов столов стоят кувшины с водой и разноцветными пластиковыми стаканчиками. И еще здесь приготовлено угощение – это печенье, разложенное на четырех больших тарелках.

Психолог – мужчина по имени Деметрий, чернокожий, но достаточно бледный, с удивительными зелеными глазами. Для тех, кто пришел сюда впервые, он поясняет, что сейчас работает над получением докторской степени в местном колледже, что «Жизнь – это жизнь» существует уже двенадцатый год, хотя сам он руководит обществом чуть меньше года. Мне хочется спросить, а что же произошло с предыдущим психологом, но я этого не делаю на тот случай, если в ответе кроется не очень оптимистичная история.

Подростки продолжают заполнять комнату. Они очень похожи на школьников из Бартлетта. Я никого из них не узнаю. Впрочем, это как раз и объясняет то, что я выбрал группу, ради которой мне пришлось проехать сюда километров тридцать. Прежде чем сесть за стол, я замечаю девушку, которая подходит ко мне и выдает:

– А ты такой высоченный!

– Я на самом деле гораздо старше, чем выгляжу.

Она улыбается, видимо, считая свою улыбку достаточно соблазнительной, и тогда я добавляю:

– Наша семья страдает гигантизмом из поколения в поколение. После школы мне настоятельно рекомендуют пойти работать в цирк. Врачи полагают, что уже к двадцати годам я буду выше двух метров.

Мне хочется, чтобы она поскорее ушла, потому что я приехал сюда не для поиска новых друзей. Она действительно уходит. Я сажусь и, пока жду начала занятий, понимаю, что уже жалею о своем приезде. Все угощаются печеньем, к которому я не притрагиваюсь. Я слышал, что некоторые компании используют при приготовлении такого печенья вещество с отвратительным названием костяной уголь, получаемый из костей животных. С тех пор я не могу смотреть ни на печенье, ни на тех, кто его ест. Я просто смотрю в окно, но деревья в питомнике сейчас голые и бурые. Тогда я перевожу взгляд на Деметрия, который устроился в центре, чтобы мы все могли видеть его.

Он пересказывает нам факты о самоубийствах среди подростков, которые мне известны и без него, потом мы ходим по комнате по очереди, называя себя, свой возраст, диагноз и еще говорим о том, были ли у кого-нибудь попытки совершить самоубийство. Потом мы произносим фразу «… – это жизнь», где первое слово – это что-то особенное для каждого из нас, что мы хотели бы прославить. Ну, например: «баскетбол – это жизнь», «школа – это жизнь», «друзья – это жизнь», «свидание с девушкой – это жизнь». Короче, все то, что нам нравится и что поддерживает жизнь в нас.

У некоторых ребят скучающий, пустой взгляд, как у наркоманов, и я даже удивлен, зачем они приходят сюда и что вообще заставляет их оставаться живыми. Одна девушка говорит: «Дневники вампира» – это жизнь», и пара девчонок при этом начинают смеяться. Другая заявляет: «Моя собака – это жизнь, даже когда она грызет мои новые туфли».

Наступает моя очередь, и я представляюсь Джошем Раймондом семнадцати лет, никакого опыта в попытках самоубийства, если не считать мой недавний не совсем искренний эксперимент со снотворным.

– Гравитационный эффект Юпитера и Плутона – это жизнь, – добавляю я, хотя никто здесь не понимает, что это такое.

В этот момент входная дверь распахивается, и кто-то влетает на собрание, занося с собой порыв холодного ветра. Это девушка, она в шапочке, вся закутанная шарфом, руки в варежках. Она проходит к столу, по пути разматывая шарф, в котором напоминает мумию. Мы все поворачиваемся в ее сторону, а Деметрий ласково улыбается ей:

– Заходи, не беспокойся, мы только что начали.

Мумия присаживается, только теперь она без шапочки, шарфика и без рукавичек. Она отворачивается от меня, взмахнув белобрысым хвостиком и вешая свою сумочку на спинку стула. Потом она устраивается поудобнее, убирая с розовых от мороза щек выбившиеся из прически прядки волос, но пальто не снимает.

– Простите, – одними губами проговаривает Аманда Монк, глядя сначала на Деметрия, потом на стол. Потом она переводит взгляд на меня, и тут ее лицо каменеет.

– Тейлор, почему бы тебе не рассказать нам про себя?

Аманда, которая здесь выдает себя за девушку по имени Тейлор, старается больше не смотреть в мою сторону. Она скованно произносит:

– Я Тейлор, мне семнадцать лет, я страдаю булимией. Я дважды пыталась покончить жизнь самоубийством, оба раза с помощью таблеток. Я пытаюсь уйти от проблем улыбками и сплетнями. Я совершенно несчастна. Моя мать настояла на том, чтобы я ходила сюда. Конфиденциальность – это жизнь. – Последние слова она произносит, недвусмысленно глядя на меня, после чего снова отворачивается.

Настает очередь других участников нашего собрания, и уже потом я понимаю, что я тут – единственный, кто не пытался покончить с собой совершенно серьезно. От этого я начинаю чувствовать себя каким-то особенным, выше их, хотя это и неправильно. Я оглядываюсь по сторонам и размышляю. Если мне действительно бы потребовалось покончить с собой, я бы не промахнулся. Даже у Деметрия есть своя печальная история. Впрочем, все эти люди пришли сюда за помощью, и, в конце концов, они остались в живых.

И все же такие собрания – весьма душещипательное зрелище. Я думаю о мерзком костяном угле, слушаю неприятные истории о повешении и вскрытии вен и смотрю на стерву Аманду Монк, которая сейчас со своей выступающей нижней челюстью кажется мне беззащитной и испуганной, и мне хочется положить голову на стол и удавиться. Мне не терпится поскорее улизнуть отсюда, от этих ни в чем не повинных детей, кроме, может быть, того, что они родились несколько другими. Мне хочется поскорее оказаться среди совсем других людей, которые не сидят тут и не грызут печенье с костяным углем, и не рассказывают друг другу страшные истории про самоубийства, потому что они никогда ничего подобного не испытывали и не собирались испытывать.

Мне не терпится убраться прочь от этих несчастных, заклейменных позором только потому, что у них обнаружились психические заболевания, в отличие от других, например, тех, кто страдает заболеваниями легких или, скажем, крови. Мне надо поскорее исчезнуть, убежать подальше от всевозможных ярлыков. «Я гиперактивный», «Я страдаю от депрессии», «Я все время режу себе вены», – говорят они, как будто это те действия, которые определяют их сущность. Один бедолага имеет сразу несколько диагнозов: у него и депрессия, и агрессия, и навязчивые идеи, и биполярность, и в довершение всего его мучают страхи. Некоторые диагнозы я слышу впервые. Я среди этих людей один-единственный, кто просто является Теодором Финчем и никем и ничем более.

Девчушка в очках с толстой черной косой заявляет:

– Моя сестра умерла от лейкемии. Вы бы видели, сколько цветов принесли на похороны и сколько было сочувствующих! – Она поднимает вверх руки, и даже издалека я замечаю у нее на запястьях шрамы. – А вот когда я чуть не погибла, никто не прислал мне ни цветочка, никто не испек угощений. Я вела себя эгоистично, как самая настоящая сумасшедшая, не ценив свою жизнь, забыв о том, что болезнь попросту отобрала ее у моей сестры.

Это заставляет меня вспомнить про Элеонору Марки. Потом Деметрий рассказывает нам о лекарствах, способных помочь, и все начинают называть лекарства, которые помогли каждому из них. Парень, сидящий в самом конце стола, утверждает: единственное в жизни, что он ненавидит – так это быть похожим на всех остальных.

– Не поймите меня неправильно, я лучше окажусь здесь, чем умру, но все же мне иногда кажется, что все, что заводит меня и поддерживает во мне жизнь, уже давно пропало.

Я больше не могу это слушать.

После собрания Деметрий спрашивает меня, что я обо всем этом думаю, и я ответил, что у меня раскрылись глаза, я нашел ответы на многие вопросы и так далее, стараясь сделать ему приятное. Пусть считает, что занимается добрым и правильным делом. Потом я догоняю Аманду, которая выдает себя за Тейлор, уже на парковке, прежде чем она успевает скрыться от меня.

– Я никому ничего не скажу.

– Даже не вздумай. Я серьезно говорю. – Она покраснела, у нее испуганный взгляд.

– Если даже я расскажу кому-нибудь, ты всегда можешь объяснить это тем, что я настоящий фрик. Тебе-то они поверят. А про меня подумают, что это только мои фантазии. Кроме того, меня же исключили из школы, ты уже забыла? – Она отворачивается. – Так ты уже не думаешь об этом?

– Если бы не думала, меня бы здесь не было. – Она поднимает на меня глаза. – А ты думаешь? Неужели ты и правда хотел спрыгнуть с колокольни, и только Вайолет отговорила тебя не делать этого?

– И да, и нет.

– Зачем ты вообще туда поперся? Неужели тебе до сих пор не надоело, что про тебя все время ходят самые разные слухи?

– Которые сочиняют такие, как ты?

Она молчит.

– Я поступаю так, потому что это служит мне напоминаем о том, что я живой, что я все еще здесь, и мне есть что сказать другим.

Она уже садится в машину и говорит:

– Теперь тебе должно быть понятно, что ты у нас – не единственный фрик.

Пожалуй, это самые приятные слова, которые я слышу от нее.

Вайолет
18 марта

Я ничего не слышу от Финча целый день, потом еще день, потом еще. Когда в среду я возвращаюсь из школы домой, начинает идти снег. Дороги стали белыми, и мне приходилось отряхиваться, слезая с Лероя несколько раз, пока я добралась до дома. Я подхожу к маме и спрашиваю, можно ли взять ее машину.

Она, видимо, онемела от изумления, но потом голос к ней все же возвращается:

– А куда ты собираешься?

– В гости к Шелби.

Шелби Пэджет живет в противоположном конце города. Я удивляюсь, как легко эти слова вылетают из моего рта. Я веду себя так, будто попросить машину для меня ничего не стоит, хотя надо все же учесть, что я вот уже целый год не была за рулем. Мама продолжает пристально смотреть на меня. Не сводя с меня взгляда, она передает ключи, потом провожает до двери и даже выходит со мной на улицу. И только тогда я замечаю, что она смотрит на меня широко раскрытыми от удивления глазами, вот-вот готовая расплакаться.

– Прости меня, – говорит она, утирая слезы. – Мы просто не были уверены… мы даже не думали, увидим ли вообще тебя когда-нибудь за рулем. Та катастрофа многое изменила и многое отобрала у нас. Не то чтобы вождение машины является таким важным, но в твоем возрасте подростки об этом даже не задумываются, за исключением осторожности…

Она еще что-то произносит, но при этом выглядит счастливой. От этого мне становится еще хуже – ведь я с такой легкостью солгала ей! Я обнимаю маму и сажусь за руль. Потом машу ей рукой и улыбаюсь, завожу двигатель и громко произношу:

– О’кей!

Я медленно отъезжаю, продолжая махать рукой и улыбаться, одновременно соображая, какого черта я все это вытворяю!

Поначалу меня немного трясет, потому что прошло столько времени, и я вообще не была уверена в том, что соберусь вновь водить машину. Я буквально издергалась и измучила себя, постоянно нажимая на тормоз. Но потом я представляю сидящую рядом Элеонору, она разрешила мне вести машину сразу после того, как только я получила права. Ты теперь сможешь возить меня повсюду, сестренка. Ты будешь моим шофером. Я сяду сзади и буду просто наслаждаться видом из окошка.

Я смотрю на пассажирское место и представляю Элеонору. Она улыбается, и я почти не слежу за дорогой, и она не волнуется, потому что знает: сестренке можно доверять, она справится без ее помощи. Теперь мне кажется, что она прислонилась к дверце, подтянула колени к подбородку, смеется над чем-то и подпевает в такт музыке. Я почти слышу ее.

Подъезжая к району Финча, я веду машину более уверенно, как человек, сидящий за рулем уже несколько лет. Дверь открывает женщина. Наверное, это его мама, потому что у нее такие же глаза ярко-голубого цвета, как безоблачное небо. После всего произошедшего даже как-то странно, что я вижу ее в первый раз.

Я протягиваю руку и говорю:

– Я Вайолет. Очень приятно познакомиться с вами. Я приехала к Финчу. – Тут мне приходит в голову, а вдруг она вообще про меня ничего не знает, и поспешно добавляю: – Вайолет Марки.

Она пожимает мне руку со словами:

– Конечно, Вайолет. Да. Он, должно быть, уже вернулся из школы домой.

Она не знает, что его исключили!

Она одета в костюм, на ногах чулки. Она симпатичная, но какая-то потухшая, измученная.

– Заходи. Я сама только что пришла.

Ее сумочка лежит на кухонном столе, рядом с ключами от машины, туфли стоят на полу. Из комнаты слышен звук работающего телевизора, и миссис Финч зовет:

– Декка!

Через пару секунд раздается далекое:

– Что?

– Ничего. Просто проверяю. – Миссис Финч улыбается и предлагает мне что-нибудь попить: воды, сока или газировки, а себе наливает бокал вина из бутылки с заткнутой пробкой, которую достает из холодильника. Я соглашаюсь на воду, она спрашивает, положить ли в воду льда, но я отказываюсь, хотя мне кажется, что холодная вода была бы сейчас приятнее.

На кухню заходит Кейт и машет мне рукой:

– Привет.

– Привет. Я заехала навестить Финча.

Они разговаривают со мной так спокойно, будто все в порядке, словно его никто не исключал из школы. Кейт достает что-то из морозилки и выставляет нужную температуру в духовке. Потом она напоминает маме, чтобы та не пропустила сигнал, когда блюдо будет готово, а сама в это время надевает куртку.

– Он, наверное, наверху. Поднимайся к нему.

Я стучусь к нему в комнату, но не получаю ответа. Потом стучусь снова.

– Финч! Это я.

Я слышу шарканье ног, потом дверь открывается. Финч стоит в пижамных штанах, но без рубашки, и в очках. Его волосы торчат во все стороны, и я думаю, что сейчас он предстает в образе Финча-ботана. Он криво улыбается и говорит:

– Единственный человек, которого я хочу сейчас видеть. Мой гравитационный эффект Юпитера и Плутона.

Он делает шаг в сторону, чтобы я смогла войти в комнату.

Комната кажется какой-то обнаженной, на кровати остались только простыни. Помещение чем-то напоминает пустую больничную палату в голубых тонах, которую должны подготовить для очередного пациента. У двери стоят две большие коричневые коробки.

Мое сердце тревожно екает.

– Выглядит все так, как будто… вы переезжаете?

– Нет, просто я избавился от ненужных вещей. Кое-что отдал на благотворительность.

– Ты себя нормально чувствуешь? – Я стараюсь говорить спокойно и не напоминать истеричную подружку, осуждающую поведение своего бойфренда.

Почему ты не проводил все это время со мной? Почему ты мне не перезваниваешь? Я, что же, тебе больше не нравлюсь?

– Прости, Ультрафиолет. Я все еще ощущаю себя не в своей тарелке. Странное выражение, если задуматься. Как это – не в своей тарелке? Так, наверное, должен чувствовать себя суп, если его наливают в мелкую тарелку. Или сосиска, которую зачем-то положили в глубокую. Наверное, что-то в этом духе.

– Но сейчас тебе лучше?

– Ситуация была, что называется, на волоске от… но сейчас, да, ты права. – Он усмехается и надевает рубашку. – Хочешь посмотреть на мой форт?

– В этом вопросе кроется какой-то подвох?

– Каждому человеку нужен свой форт, Ультрафиолет. Такое место, где он может позволить своей фантазии буйствовать. Такое местечко, куда не допускаются ни посторонние, ни девушки.

– Если девушкам туда вход воспрещен, почему ты хочешь показать его мне?

– Потому что ты не просто девушка, ты особенная.

Финч открывает дверцу своего стенного шкафа, в котором действительно все очень здорово устроено. Он соорудил там что-то вроде пещеры, где поместились и гитара, и компьютер, и тетради для записей. Я вижу разные ручки и стикеры. К голубой стене прислонена моя фотография, и здесь же лежит автомобильный номерной знак.

– Кое-кто может назвать это помещение кабинетом, я предпочитаю слово «форт».

Он предлагает мне присесть на голубое одеяло, и мы устраиваемся на нем рядышком, плечо к плечу, прислонившись спинами к стенке. Он кивает на противоположную стенку, и я вижу на ней яркие бумажки. Это напоминает мне его знаменитую стену идей, правда, стикеров здесь не так много, как было там.

– Итак, я выяснил, что мне здесь лучше думается. В доме иногда становится очень шумно, то от музыки Декки, то от криков мамы, когда она ругается с отцом по телефону. Тебе повезло – ты живешь в доме без воплей.

Он тут же пишет на бумажке «дом без воплей» и приклеивает ее к стенке. Потом передает мне ручку и целую стопку стикеров.

– Хочешь попробовать?

– Писать можно все, что угодно?

– Абсолютно все. Позитивные записи идут на стенку, негативные на пол. – Он указывает на целую кучу листочков. – Очень важно такие записки бросать вниз, им совсем не обязательно висеть на стене после того, как ты их напишешь. Слова сами могут быть задирами и хулиганами. Помнишь Паулу Клири? – Я отрицательно мотаю головой. – Она в пятнадцать лет переехала из Ирландии в Штаты и стала встречаться с одним идиотом, от которого были без ума многие девчонки. Ее называли проституткой и даже еще хуже и не отставали до тех пор, пока она не повесилась в лестничном колодце.

Я пишу «задира» и передаю записку Финчу, он рвет ее на мелкие кусочки и бросает на кучу таких же обрывков. Я пишу «злые девчонки» и сама рву ее. Потом пишу «катастрофы», «зима», «лед», «мост» и каждую разрываю на мельчайшие частички.

Финч тоже что-то записывает и приклеивает на стенку. «Добро пожаловать». Потом еще что-то. «Фрик». Эту записку он сначала показывает мне, потом уничтожает. Он пишет: «принадлежать», это слово идет на стенку, и «ярлык». А вот эта рвется. «Тепло», «суббота», «путешествия», «ты», «лучший друг» – все это идет на стенку, а вот «холодно», «воскресенье», «стоять смирно», «все остальные» отправляются в кучу обрывков.

На стене появляются еще записки: «необходимо», «любимый», «понятый», «прощенный», потом я пишу еще несколько: «ты», «Финч», «Теодор», «Тео», «Теодор Финч» и приклеиваю их повыше.

Мы занимаемся этим довольно долгое время, а потом он показывает мне, как сочиняется песня из слов. Сначала он меняет слова местами, чтобы установить некий порядок, который имел бы смысл. Затем хватается за гитару и придумывает мотив, после чего сразу начинает напевать. Ему удается вставить в песню каждое слово. Я хлопаю в ладони, он раскланивается, и говорю:

– Ты должен записать ее, чтобы не забыть.

– Я никогда не записываю песни.

– Тогда зачем вся эта бумажная работа? И зачем тебе тетради?

– Это мысли для песен. Ноты, выбранные наугад. Все то, что потом станет песней. Все то, о чем я, может быть, напишу когда-нибудь потом. Или те песни, которые я когда-то начинал писать, но так и не закончил, потому что посчитал, что они еще не готовы, в них не хватает чего-то для завершения. Но если песне суждено родиться, ее вовсе не обязательно записывать, она останется внутри тебя навсегда.

Он пишет одно слово за другим: «я», «хочу», «заниматься», «сексом», «с», «Ультрафиолет», «Марки-Ни-Одной-Помарки».

Я пишу: «возможно», и он сразу рвет эту бумажку.

Тогда я пишу другую: «о’кей».

И эта отправляется в мусор.

«Да!»

Эту он приклеивает к стенке, потом целует меня, обхватив за талию. Я не успеваю ничего понять, как уже лежу на спине, а он смотрит на меня сверху, и я стягиваю с него рубашку. Потом я чувствую прикосновение его кожи к моей, и я уже сама оказываюсь сверху, и на какое-то время я забываю, что мы лежим на полу шкафа, потому что я думаю только о нем, о нас, о нем и о себе, о Финче и Вайолет, о Вайолет и Финче, и все снова становится замечательно.

Потом я долго смотрю в потолок, а когда перевожу взгляд на него, то замечаю странное выражение на его лице.

– Финч!

Его взор устремлен куда-то вверх. Я толкаю его в ребра:

– Финч!

Наконец, он поворачивается ко мне, заглядывает в глаза и говорит:

– Эй!

Можно подумать, что он только сейчас вспомнил про мое существование. Он садится на пол, трет лицо руками, потом достает очередную бумажку и пишет. «Расслабься». Потом: «Дыши глубоко». И еще одну: «Вайолет – это жизнь».

Он устраивает их на стенке и снова тянется за гитарой. Он играет, а я прислоняюсь головой к его голове. Он едва перебирает струны, редко меняя аккорды, но я никак не могу отделаться от чувства, будто что-то случилось, словно он минуту назад куда-то ушел, а когда вернулся, то был уже не весь здесь, а только часть его самого.

– Никому не рассказывай про мой форт, ладно, Ультрафиолет?

– И еще не говорить никому из твоих, что тебя исключили из школы, да?

Он пишет: «виноват», поднимает записку вверх и только после этого рвет ее в клочки.

– Хорошо.

Теперь моя очередь. Я пишу: «доверяй», «обещай», «секрет», «безопасно» и размещаю все эти записки на стене.

– Теперь мне придется начать заново. – Он закрывает глаза, потом играет песню еще раз, добавляя в нее эти слова. Во второй раз она звучит грустно, как будто он поменял аккорды на минорные.

– Мне нравится твой секретный форт, Теодор Финч. – Я кладу голову ему на плечо. Я смотрю на слова, которые мы написали, слушаю песню, которую он сочинил, и взгляд мой снова останавливается на номерном знаке. Мне хочется сильнее прижаться к нему, это какое-то странное чувство, как будто он может сейчас убежать от меня. Я кладу ладонь ему на бедро.

Проходит минута, и он говорит:

– Иногда на меня находит подобное настроение, и стряхнуть его с себя я не могу. – Он продолжает бренчать на гитаре, все так же улыбается, но голос его стал совершенно серьезным. – Это какие-то черные периоды в моей жизни. Как будто я утопаю. Я стараюсь представить, каково это – находиться в эпицентре торнадо. Там и спокойно и ослепительно одновременно. Ненавижу эти минуты.

Я сплетаю пальцы с его пальцами, и ему приходится перестать играть.

– У меня тоже портится настроение. Это нормально. Так и должно происходить в жизни каждого из нас. Я имею в виду нас, подростков. – В доказательство я пишу на бумажке «плохое настроение» и тут же рву ее.

– Когда я был маленьким, младше Декки, на заднем дворе появлялась птичка кардинал, которая постоянно билась в нашу стеклянную дверь. И так продолжалось каждый день, пока она не разбилась насмерть. Каждый раз я считал, что кардинал погиб, но он приходил в себя и улетал. На одном из деревьев сидела самка кардинала и наблюдала за ним, и мне всегда почему-то казалось, что это была его жена. Но, как бы там ни было, я просил родителей сделать что-нибудь, чтобы он перестал биться о стекло. Я подумал, что если его пустить жить в дом, трагедии не произойдет. Кейт звонила в общество Одюбона, натуралиста-орнитолога, где ей сказали, что, возможно, раньше на месте нашего дома стояло дерево, являвшееся домом для птички. Вот она по памяти и стремилась попасть к себе домой.

Финч рассказывает мне о том дне, когда кардинал все же погиб, о том, как нашли его тельце, о том, как он похоронил несчастную птичку в гнезде из глины. Потом он говорил родителям, что спасти его было невозможно. Потом он добавил, что еще долгое время обвинял родителей в смерти птички, в том, что она была бы жива до сих пор, если бы они послушали его и разрешили ей жить в доме.

– Тогда у меня был первый период этого мрачного настроения. Что происходило потом, я почти не помню, по крайней мере в течение нескольких последующих дней.

Ко мне возвращается чувство тревоги.

– Ты кому-нибудь говорил об этом? Твои родители об этом знают? Или Кейт, или, скажем, школьный психолог…

– С родителями нет. И с Кейт серьезно не разговаривал. А со школьным психологом – да.

Я оглядываю шкаф, одеяло, на котором мы сидим, подушки, кувшин с водой, энергетические батончики, и тут мне в голову приходит странная мысль:

– Финч, ты, что же, так и живешь здесь?

– Я и раньше бывал здесь. В общем, все срабатывает. Получается так, что в одно прекрасное утро я просыпаюсь и понимаю, что пора выходить. – Он улыбается, но его улыбка какая-то неестественная. – Я не раскрыл твой секрет, и ты мой не раскрывай.

Вернувшись домой, я открываю дверцу своего шкафа и захожу внутрь. Он даже больше, чем у Финча, но заполнен разной одеждой, обувью и всевозможными сумочками. Я пытаюсь представить себе, можно ли тут жить, и понимаю, что в этом случае мне бы вообще не захотелось выходить отсюда. Я ложусь на пол и смотрю в потолок. Пол тут жесткий и холодный. Я мысленно пишу: «Был однажды мальчик, который жил в стенном шкафу…» Но дальше дело у меня не идет.

Хотя я и не страдаю клаустрофобией, но, когда открываю дверцу и выхожу в свою комнату, мне кажется, что в ней все же дышится куда лучше.

За ужином мама спрашивает:

– Хорошо повеселились с Шелби? – Она приподнимает брови и, глядя на отца, поясняет: – После школы Вайолет поехала на машине к Шелби. Сама вела машину.

Отец чокается своим стаканом с моим.

– Горжусь тобой, Ви. Может быть, пора поговорить о том, а не стоит ли тебе купить машину?

Они начинают возбужденно обсуждать этот вопрос, а мне становится ужасно неловко от своего вранья. Интересно, как бы они отреагировали на то, если бы я рассказала им, где была на самом деле. Я ведь занималась сексом с мальчиком, с которым они запрещают мне встречаться, в стенном шкафу, где он живет.