Текст книги "Ты не виноват"

Вайолет
Остается 134 дня

Шесть часов. Гостиная. Родители, нахмурившись, сидят напротив меня. Настроение у них плохое. Похоже, до мамы дозвонился директор Уэртц после того, как я прогуляла третий урок и не пришла на четвертый, пятый, шестой и седьмой.

Отец так и не переоделся, он сидит в костюме, в котором ходит на работу. В основном говорит именно он.

– Где ты была?

– Официально всего-то через улицу от школы.

– Где именно через улицу?

– На реке.

– Какого черта тебя туда понесло? Во время уроков, да еще зимой?!

Мама успокаивает отца:

– Джеймс!

– Завыла пожарная сирена, все вышли из класса, а Финч захотел, чтобы я увидела очень редкого азиатского журавля.

– Финч?

– Ну да, тот парень, вместе с которым мы делаем проект. Вы с ним знакомы.

– Сколько времени вы еще будете доделывать свой проект?

– Нам надо совершить всего одно путешествие, а потом составить полный отчет.

– Вайолет, ты нас очень сильно расстраиваешь, – замечает мама. – Для меня это, как удар ножом в живот.

Мои родители никогда не наказывали нас тем, чтобы отобрать телефоны или запретить подходить к компьютеру. Именно так поступают родители Аманды, например, когда хотят проучить ее за плохое поведение. А мои всегда разговаривали с нами и сообщали о том, насколько мы их разочаровываем.

Вернее, я. Теперь они разговаривают со мной.

– Это на тебя совсем не похоже. – Мама недовольно качает головой.

Папа добавляет:

– Ты не можешь бесконечно использовать отговорку, что у тебя погибла сестра, и тебе позволительно постоянно выражать свои эмоции действиями.

Мне впервые хочется, чтобы они поскорее отправили меня в комнату.

– Все совсем не так. И я не выражала свои эмоции действиями. Просто… меня перестало устраивать быть чирлидером. И в ученическом совете участвовать мне тоже неинтересно. В оркестре скучно. У меня нет ни друзей, ни бойфренда, но без них мир не перестанет крутиться дальше, понимаете? – Мой голос звучит все громче, и, похоже, я уже сама не могу остановиться. – Все вокруг продолжают жить, и, наверное, я просто не могу войти в их ритм. Или не хочу. То любимое занятие, в котором я преуспела, больше мне не принадлежит. Я, возможно, уже и сама не хочу трудиться над этим проектом, только это на сегодняшний момент единственное, что у меня получается.

После чего, так как они не отсылают меня в комнату, я сама добровольно удаляюсь. По пути я слышу голос отца:

– Крошка, милая, ты пойми, что у тебя много чего получается, и ты везде преуспеваешь, а не только в одном-единственном деле…

За ужином мы едим молча, после чего мама поднимается ко мне в комнату и изучает обновленную доску.

– А что случилось с сайтом? – интересуется она.

– Он закрыт. Не было никакого смысла вести его.

– Наверное, ты права. – Она говорит довольно тихо, а когда я поднимаю на нее взгляд, то вижу, что глаза у нее покраснели. – Наверное, я к этому никогда не привыкну, – говорит она и вздыхает так тяжело, как никогда раньше. В этом вздохе слышна ее непрекращающаяся боль потери. Она кашляет и указывает мне на новую записку про пока еще безымянный интернет-журнал.

– Тогда расскажи мне о нем.

– Возможно, я создам новый журнал. Или не создам. Мне кажется, что я дошла до этого совершенно естественным путем после того, как закрыла наш сайт.

– Но тебе нравилось с ним работать.

– Это так, но я теперь тружусь над другим сайтом, и он будет отличаться от первого. Там не будет всякой ерунды и ненужных мелочей, там будут серьезные размышления, настоящие статьи про настоящую жизнь.

Она указывает на надписи: «Литература», «Жизнь» и «Любовь».

– Ты имеешь в виду это?

– Не знаю. Вероятно, так будут называться разделы моего журнала.

Она ставит стул поближе к компьютеру и присаживается рядом со мной. А потом начинает задавать вопросы, собираюсь ли я сделать журнал только для девушек моего возраста или он будет интересен и старшему поколению? Собираюсь ли я все делать самостоятельно или буду прибегать к помощи профессиональных писателей и журналистов? И какая основная цель этого журнала? Главное, почему я решила начать другой журнал после того, как успела закрыть аналогичный?

Потому что людям моего возраста надо куда-то обращаться за советом, или за помощью, или ради развлечения, или просто очутиться в такой обстановке, когда никто за тебя не волнуется и не переживает. Именно здесь они бы могли становиться беспредельно свободными и ничего не бояться. Именно тут они очутились бы в полной безопасности. Это все равно как очутиться в своей комнате.

Но все это я еще не обдумала до конца, а потому отвечаю:

– Не знаю. – А вдруг это вообще глупая затея? – Если что-то делать, надо начинать заново, а у меня пока лишь обрывочные мысли. Какие-то разрозненные кусочки. – А машу рукой сначала в сторону компьютера, потом стенки. – Это только зернышко той или иной идеи. Пока ничего целого и конкретного.

– Рост сам по себе содержит зерно счастья. Перл Бак. Может быть, это то, что тебе нужно. Может быть, как раз его и будет достаточно. – Она подпирает подбородок рукой и смотрит на экран компьютера. – Можем начать с малого. Открой новый документ или возьми чистый лист бумаги. Это будет наш холст. Помнишь, еще Микеланджело говорил, что статуя уже находится внутри куска глины. Она и была там с самого начала, а его работа состояла в том, чтобы извлечь ее оттуда. Твои слова тоже уже будут присутствовать здесь.

Следующие два часа мы генерируем все новые идеи, чуть ли не перебивая друг друга, делаем записи, и в конце концов у меня складывается весьма конкретное впечатление, каким именно должен быть новый интернет-журнал с полным списком тематики статей, которые будут выходить в рубриках «Литература», «Любовь» и «Жизнь».

Уже почти десять. Мама уходит, пожелав мне доброй ночи. В дверях она задерживается и спрашивает:

– Ты доверяешь этому парню, Ви?

Я поворачиваюсь на стуле.

– Финчу?

– Да.

– Думаю, что да. На сегодняшний момент он, пожалуй, мой единственный друг, – поясняю я и сама не понимаю, хорошо это или плохо.

Она скрывается за дверью, а я ложусь на кровать, устраивая компьютер на коленях. Нет, самой мне никогда не справиться с журналом целиком. Я записываю пару имен, куда входит Бренда Шенк-Кравиц, Джордан Грипенвальдт и Кейт Финч, возле которой я ставлю маленький вопросительный знак.

«Зерно». Пожалуй, неплохое название. Через пять минут я уже официально регистрирую его в сети. Моя плоть и кровь. Мой кусок глины.

После этого я захожу в «Фейсбук» и отправляю Финчу сообщение: «Надеюсь, с тобой все в порядке. Приходила навестить тебя, но тебя не оказалось дома. Моим родителям стало известно, что я прогуляла уроки, они очень расстроились. Мне кажется, это может стать концом наших путешествий».

Я выключила свет и, только закрыв глаза, понимаю, что впервые за долгое время забыла вычеркнуть очередной день в календаре. Я встаю, ощущая прохладу деревянного пола под босыми ногами, и иду к шкафу. Достаю черный маркер, который у меня всегда под рукой, снимаю колпачок. И тут рука сама собой замирает. Я смотрю на дни, оставшиеся до окончания школы и полной свободы, и дыхание останавливается. Это просто дни, даже меньше, чем год, а потом – неизвестно, куда я отправлюсь и чем займусь.

Я закрываю маркер и сдергиваю календарь с дверцы шкафа, потом складываю его в несколько раз и прячу в ящик стола. Туда же бросаю и маркер. После этого я выскальзываю из комнаты и направляюсь вниз.

Я открываю дверь в комнату Элеоноры и захожу внутрь. Желтые стены пестрят фотографиями сестры и ее друзей из Индианы, сестры и ее друзей из Калифорнии. Над кроватью висит флаг штата Калифорния. В углу ее кисти и краски. Родители производят тут перепланировку, хотя и достаточно медленно, пытаясь сделать так, чтобы получилось очень красиво.

Я кладу ее очки на тумбочку.

– Спасибо, что разрешила поносить, – говорю я. – Но у меня от них голова болит. И они просто омерзительные. – В этот момент мне даже показалось, что я слышу ее искренний смех.

Вайолет
Суббота

На следующее утро я, спустившись к завтраку, вижу Теодора Финча, сидящего за столом вместе с моими родителями. Свою красную шапочку он повесил на спинку стула. Финч спокойно пьет апельсиновый сок, перед ним стоит уже пустая тарелка. Губа у него разбита, под глазом фингал.

– А без очков тебе лучше, – заявляет он.

– Что ты тут делаешь? – интересуюсь я, вопросительно переводя взгляд с него на родителей и обратно.

– Завтракаю. Это самый важный прием пищи из всех. Но самое главное – я должен был объясниться за вчерашнее. Я уже рассказал твоим родителям, что это была моя идея прогулять уроки, и ты совсем не хотела этого делать. Ты уговаривала меня вернуться в школу, чтобы избежать неприятностей. – Финч съедает еще один фрукт и вафлю.

– А еще мы обсудили основные правила, касающиеся вашего совместного проекта, – поясняет папа.

– Значит, мне можно продолжать работать над ним?

– Мы с Теодором поняли друг друга, правда? – Папа кладет на тарелку вафлю и передает ее мне.

– Так точно, сэр, – кивает Финч.

– Это очень серьезно, – напоминает папа, многозначительно поглядывая на Финча.

– Конечно, сэр, – послушно соглашается Финч.

– Мы сказали, что доверяем ему, – вступает в беседу мама. – И ценим то, что он вернул тебя к управлению автомобилем. Мы хотим, чтобы ты могла развлекаться, в меру, разумеется. Просто соблюдай меры безопасности и не пропускай уроки.

– Хорошо. – Я цепенею. – Спасибо.

Папа поворачивается к Финчу:

– Нам еще понадобится номер твоего телефона и родителей, чтобы мы могли связаться с ними в случае необходимости.

– Все, что попросите, сэр.

– Твой отец не тот ли Финч, что занимается складской деятельностью?

– Совершенно верно.

– И бывший хоккеист?

– Именно.

– А мама где работает?

– Занимается недвижимостью и подрабатывает в книжном магазине.

Мама улыбается отцу, и эта улыбка означает, что нам всем следует немного расслабиться. Она обращается к Финчу:

– Какие у тебя планы насчет колледжа?

И мы начинаем непринужденно обсуждать эту тему. Когда мама начинает интересоваться, чем бы Финч хотел заняться помимо учебы, я задумываюсь, потому что у меня ответа на этот вопрос нет.

– Планы меняются каждый день. Вы, конечно же, читали «По ком звонит колокол».

Мама понимающе кивает.

– Ну так вот. Роберт Джордан понимает, что жить ему остается недолго. И говорит, что для него существует только понятие сейчас. Если сейчас – это только два дня, значит, два дня и есть вся твоя жизнь, и все происходит соразмерно этому отрезку времени. Никто из нас не знает, сколько ему осталось. Может, всего месяц, а может, впереди еще лет пятьдесят. Но мне нравится жить так, как будто остается всего два дня.

Финч говорит, а я наблюдаю за родителями. Он говорит тихо, но непринужденно, и я понимаю, что он делает все это из уважения к ушедшим, в частности, Элеоноре, которой досталось не так уж много времени.

Папа пьет кофе, потом откидывается на спинку стула, устраиваясь поудобнее.

– В индуизме считается, что жить надо, так сказать, на полную катушку. Вместо того, чтобы стремиться к бессмертию, они ведут здоровый образ жизни.

Потом он минут пятнадцать распространяется об индуистской вере в жизнь после жизни. О том, что мертвые заново объединяются с природой, чтобы продолжить жить, но уже в другой форме. И в подтверждение своей речи цитирует Веды: «Пусть твои глаза отправятся к солнцу, а душа к ветру…»

– «Иди к воде, если тебя так больше устраивает», – заканчивает Финч.

Папа удивленно приподнимает брови, словно старается раскусить этого подростка.

– У меня, наверное, больше привязанности к воде, – поясняет Финч.

Папа встает, берет с блюда пару вафель и кладет их на тарелку Финча. Я испытываю значительное облегчение. Мама расспрашивает Финча о том, как продвигается наш проект исследования Индианы, и в оставшееся время, пока сидим за столом, мы начинаем рассказывать родителям о тех местах, где мы уже успели побывать, и о тех, куда планируем поехать. Потом Теодор благодарит родителей за прекрасный завтрак и говорит:

– Ультрафиолет, время не ждет. Нам пора.

Финч
27-й день

Джон Айверс – вежливый старичок в белой бейсболке и с пышными усами. Говорит он негромко и по делу. Живет со своей женой Джун на большой ферме в Индиане. Телефон его я разыскал благодаря информации на сайте под названием «Необычная Индиана». Я заранее созвонился с ним, как мне и посоветовали на сайте, поэтому он уже ждет нас во дворе. Он приветливо машет рукой и идет нам навстречу. Мы обмениваемся рукопожатиями, и старик извиняется за супругу, которая ушла на рынок, а потому присутствовать не может.

Он ведет нас на американские горки, которые сам выстроил на заднем дворе. Здесь их два вида. На каждых может прокатиться одновременно только один человек, и это, пожалуй, единственный не очень приятный для нас момент, но остальное просто здорово!

– Я не инженер по образованию, – поясняет Джон. – Просто я очень люблю ощущать прилив адреналина в крови, я адреналиновый наркоман. Гонки на выживание, дрэг-рейсинг, да просто быстрая езда – все это меня заводит. Когда я перестал участвовать в подобных мероприятиях, то стал думать, чем бы это заменить. Что можно придумать такого, чтобы вызвать в организме прилив адреналина? Мне нравится ощущение некой неизбежности, судьбы и волнения, и вот я построил это чудо, чтобы постоянно испытывать нечто подобное.

Он стоит, уперев руки в бока и кивая в сторону «Синей вспышки». А я задумался над его словами. Неизбежность… Судьба… Вот эти слова мне понятны, и они мне нравятся. Я запоминаю их, возможно, чтобы вернуться к ним и придумать песню…

Я говорю:

– Вы, пожалуй, самый замечательный человек из всех, с кем мне только приходилось знакомиться.

Мне понравилась идея, что он может постоянно вызывать в себе вот такие чувства. Мне бы тоже хотелось постоянно ощущать подобное. Я смотрю на Вайолет и думаю: ей это тоже нужно.

Джон Айверс выстроил свои горки так, что они одним концом упираются в сарай. Он говорит, что в длину они достигают шестьдесят метров, максимальная высота – семь метров. Максимальная скорость кажется небольшой, да и весь путь длится всего десять секунд, но посередине имеется петля. Со стороны «Синяя вспышка» кажется каким-то нагромождением металлолома, выкрашенного в синий цвет с ковшеобразным сиденьем в стиле ранних 70-х с поясным ремнем безопасности, но, тем не менее, есть в этой конструкции нечто такое, от чего у меня начинают зудеть ладони, и мне уже не терпится прокатиться и лично испытать все, что пообещал нам Джон.

Я говорю Вайолет, что уступаю ей первенство.

– Да нет, все в порядке. Сначала ты. – Она отступает от горок так, как будто эта железяка может наброситься на нее и запросто проглотить, и тут я начинаю переживать – а не зря ли я вообще все это затеял…

Прежде чем я успеваю раскрыть рот, чтобы что-то ответить ей, Джон усаживает меня и привязывает ремнем, и вот моя кабинка уже поднимается наверх.

– Возможно, сынок, тебе захочется за что-нибудь ухватиться и держаться покрепче, – предупреждает меня старик.

Кабинка поднялась на максимальную высоту и зависла на мгновение. Вокруг меня раскинулись фермерские угодья, и вот я уже стремительно несусь вниз по петле, при этом издавая какой-то грубый пронзительный вопль. Я не успеваю прийти в себя, а уже все закончилось. И теперь мне очень хочется повторить все заново, потому что именно из таких ярких моментов и должна состоять вся жизнь.

Я повторяю этот путь пять раз подряд, потому что чувствую, что Вайолет еще не готова, и всякий раз она машет рукой и требует, чтобы я прокатился снова.

Наконец, я сам устаю, мне хочется передохнуть. Я выбираюсь из кабинки, ноги дрожат и подкашиваются, и тут Вайолет быстро забирается на мое место, и Джон ловко привязывает ее ремнем. Вот она взбирается наверх, зависает. Поворачивает голову в мою сторону, и вот уже мчится вниз, визжа на всю округу, как сумасшедшая.

Когда кабинка останавливается, я даже предположить не смею, что должно последовать. Может быть, ее тут же и стошнит, или она успеет подбежать ко мне и от всей души отвесить мне оплеуху. Но вместо этого она кричит: «Еще раз!» И я лишь успеваю заметить промелькнувшее где-то рядом расплывчатое синее пятно, над которым развеваются ее длинные волосы.

Потом мы меняемся местами. Я катаюсь три раза подряд, пока весь мир не начинает мне казаться перевернутым вверх ногами. Кровь пульсирует в висках. Джон, расстегивая ремень безопасности, только посмеивается:

– Неплохо покатался, да?

– Это точно! – Я стараюсь ухватиться за Вайолет, потому что весь мир качается перед глазами, а если я упаду, это будет очень неприятно при моем росте. Она обхватывает меня, как будто уже привыкла к подобным движениям, а я, в свою очередь, обхватываю ее, и мы держимся теперь друг за друга.

– Хотите попробовать второй аппарат? – интересуется Джон, но я внезапно понимаю, что не хочу, что мне не терпится поскорее остаться один на один со своей девушкой. Но Вайолет так же внезапно высвобождается из моих объятий, и вот Джон уже пристегивает ее на горках.

Вторые горки не такие интересные, поэтому мы возвращаемся к первым, и я совершаю еще две поездки. В самый последний раз перед окончательной остановкой я протягиваю Вайолет руку, и она раскачивает ее взад-вперед и снова взад-вперед. Завтра я отправлюсь на воскресный семейный ужин к отцу, но сегодня я здесь.

Мы оставляем свои сувениры – крохотный игрушечный автомобиль, который купили в магазине «Все за один доллар», символизирующий для нас Гаденыша, и две куколки, мальчика и девочку, которые мы помещаем в пустую пачку из-под сигарет «Американ спирит». Все это укладываем в намагниченную железную коробку размером чуть больше ладони.

– Вот и все, – подытоживает Вайолет, прикрепляя коробочку к горке. – Это было наше последнее путешествие.

– Не уверен. Как бы здорово нам ни было, я не до конца уверен в том, что мистер Блэк имел в виду именно такие путешествия, когда рассказывал нам о проекте. Надо будет хорошенько подумать над этим вопросом и на всякий случай совершить поход еще куда-нибудь, для подстраховки. Меньше всего мне хочется выполнить задание наполовину, особенно сейчас, когда мы заручились поддержкой твоих родителей.

На обратном пути она открывает окошко, и ее волосы бешено раздувает ветер. Страницы тетрадки трепещут, но она продолжает писать, низко склонившись над ней, закинув ногу на ногу так, что получилось нечто вроде импровизированного столика. Это длится довольно долго, и я не выдерживаю:

– Чем это ты так увлеклась?

– Просто записываю. Сначала я писала про «Синюю вспышку», потом про старика, который выстроил американские горки у себя за заднем дворе. А потом у меня появились еще кое-какие мысли, которые мне тоже захотелось изложить на бумаге.

Я не успеваю спросить, что же это за мысли, а она снова наклоняется к тетрадке и продолжает что-то быстро записывать.

Мы проезжаем еще пару километров, она отрывается от тетради и говорит:

– Ты знаешь, что мне в тебе нравится, Финч? Ты интересный человек. Ты другой. И я могу разговаривать с тобой. Только сильно насчет этого не заморачивайся.

Воздух вокруг нас становится каким-то наэлектризованным. Кажется, если сейчас зажечь спичку, то все вокруг – и воздух, и автомобиль, и Вайолет, и я – мгновенно взорвется. Я не отрываю взгляда от дороги.

– А ты знаешь, что мне нравится в тебе, Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки? Абсолютно все.

– Но мне казалось, что я не нравлюсь тебе.

Тогда я поворачиваюсь к ней. Она удивленно приподнимает брови.

Я сворачиваю на первом же съезде с шоссе, как только замечаю его. Мы проезжаем мимо заправки, каких-то забегаловок с фастфудом, потом я снова сворачиваю, и мы оказываемся на парковке. На вывеске я читаю: «Городская библиотека». Остановив Гаденыша, я выхожу и, обойдя автомобиль, оказываюсь у дверцы пассажирского места.

Я открываю дверцу, и Вайолет спрашивает:

– Черт! Что происходит?!

– Я не могу больше ждать. Думал, что сумею, но не получается. Прости. – Я протягиваю к ней руку и расстегиваю ремень безопасности, после чего вытягиваю ее наружу. Мы стоим лицом к лицу на этой отвратительной парковке рядом с мрачной библиотекой и каким-то дешевым кинозалом. Тут же продают фастфуд, и мне слышно, как в микрофон по громкой связи продавец интересуется, добавлять ли к очередному заказу жареной картошки и напиток.

– Финч…

Я убираю с ее щеки выбившуюся непослушную прядку волос. Потом осторожно обхватываю ее лицо и нежно целую. Поцелуй получается более страстным, чем я предполагал, и потому я сразу сбавляю темп, но тут понимаю, что она целует меня в ответ. Она обхватила меня руками за шею. Я прижимаюсь к ней, она прижимается к машине. Я поднимаю ее на руки, она обхватывает меня ногами. Мне каким-то образом удается открыть заднюю дверцу автомобиля, и я укладываю ее на сиденье, прямо на расстеленное там одеяло. Потом закрываю все двери, быстро сдергиваю с себя свитер, она снимает кофточку, и тогда я говорю:

– Ты сводишь меня с ума. Ты сводишь меня с ума вот уже несколько недель подряд.

Мои губы касаются ее шеи, она задыхается, и вот она произносит:

– Боже мой, где это мы?!

Она хохочет, я тоже смеюсь, она целует меня в шею, и я чувствую, как будто все мое тело сейчас взорвется. Ее кожа теплая и такая гладкая. Я провожу ладонью по изгибам ее бедер, а она покусывает меня за ухо, и потом моя рука проскальзывает между ее животом и джинсами. Она сильнее прижимается ко мне, и когда я начинаю расстегивать ремень, она осторожно отстраняется от меня, и только теперь я понимаю, что готов разбить себе голову о стены Гаденыша. Она девственница! Вот черт! Я сразу это понял по ее движениям.

– Прости, – шепчет она.

– Но ты ведь столько времени была с Райаном.

– Мы близко подошли к этому, но ничего не произошло.

– Правда? – Я глажу ее по животу.

– Неужели в это так трудно поверить?

– Это же Райан Кросс. Мне казалось, что девочки перестают быть девочками от одного только взгляда на него.

Она шлепает меня по руке, потом кладет свою ладонь на мою, на ту самую ладонь, которая лежит у нее на животе, и просит:

– Только не сегодня, хорошо?

– Спасибо и на этом.

– Ты меня понял.

Я беру ее кофточку и передаю ей, потом натягиваю свой свитер. Она одевается, а я смотрю на нее и говорю:

– Когда-нибудь, в один прекрасный день, Ультрафиолет.

По-моему, она выглядит немного разочарованной.

Вернувшись домой, я понимаю, что переполнен словами. Словами будущих песен. Словами о тех местах, куда мы направимся с Вайолет прежде, чем мое время закончится, и я снова засну. Я пишу и никак не могу остановиться. Впрочем, я не хочу останавливаться, даже если бы и смог это сделать.

Тридцать первое января. Метод: отсутствует. По шкале «насколько близко я к этому подошел»: ноль. Факты: американские горки «Эвтаназия» в реальности не существуют. Но если бы такие изобрели, путешествие на них длилось бы около трех минут. Сначала нужно было бы совершить подъем на высоту около трехсот метров или даже полукилометра, после чего шло бы резкое падение вниз и семь петель подряд. Последняя серия подъем-падение занимала бы около минуты, но ускорение свободного падения достигало бы десяти, поскольку скорость на петлях доходила бы до трехсот шестидесяти километров в час.

Внезапно происходит какой-то сбой во времени, и я осознаю, что больше ничего не записываю, а бегу. Я до сих пор одет в старый черный свитер, потертые синие джинсы, кроссовки и перчатки. И тут я внезапно понимаю, как болят у меня ноги, но я уже достиг Сентервилля, а это соседний с нами городок.

Я снимаю обувь и шапку и иду домой пешком, потому что чувствую себя измотанным. Но мне хорошо. Я устал, но я живой, и я нужен.

Джулиджонас Урбонас, человек, придумавший горки «Эвтаназия», утверждает, что они разрабатывались с идеей гуманности – изощренно, с мыслью об эйфории, чтобы человеку, решившемуся расстаться с жизнью, доставить максимум удовольствия. Центробежная сила, возникающая на горках, таким образом действует на тело, что кровь начинает стремиться вниз, а не вверх, к мозгу, что вызывает, в свою очередь, церебральную кислородную недостаточность, и именно это влечет за собой неизбежную гибель.

Я иду сквозь черную ночь Индианы под звездным небосводом и думаю над словами «изощренно, с мыслью об эйфории». Они достаточно четко определяют мои чувства к Вайолет.

Впервые мне хочется быть именно Теодором Финчем, тем самым парнем, которого она видит каждый день. Он понимает, как надо быть изощренным и вызывать эйфорию. Она видит и сотни других людей, большинство из которых дефектные, частично испорченные, частично фрики. А этот парень хочет быть ненавязчивым. Он не желает никого волновать и беспокоить. Может быть, в основном из-за того, чтобы самому оставаться беззаботным. Этот парень полностью принадлежит миру, целиком и полностью. Он – это именно то самое, кем я действительно хочу быть. Мне хочется, чтобы моя эпитафия звучала так: «Парень, которого любит Вайолет Марки».