Текст книги "Ты не виноват"

Я протягиваю ей ведерко со словами:

– И поэтому мне еще больше хочется, чтобы ты взяла сейчас вот это.

– А что это?

– Открой и посмотри сама.

Она ставит ведерко на землю и открывает его. Несколько секунд она жадно вдыхает аромат цветов, потом поворачивается ко мне и целует, не произнося при этом ни единого слова. Когда она чуть отстраняется от меня, то говорит:

– Зима кончилась. Финч, ты привез мне самую настоящую весну.

Долгое время я сижу в машине перед своим домом. Я боюсь нарушить очарование, охватившее меня. Меня будто окутал сегодняшний день. Вайолет словно так близко от меня! И вот, что я люблю. Блеск ее глаз, когда мы с ней разговариваем или когда она рассказывает мне что-то важное и интересное. Я люблю наблюдать, как она шевелит губами, произнося про себя какие-то слова, когда читает или хочет сосредоточиться. Я люблю наблюдать за тем, как она смотрит на меня. Тогда начинает казаться, будто для нее существую только я, и создается впечатление, словно она обладает способностью видеть сквозь плоть и кровь, чтобы рассмотреть непосредственно меня таким, какой я есть. Она видит меня таким, каким себя не вижу даже я.

Финч
65-й и 66-й дни

В школе я вдруг ловлю себя на мысли о том, что вот уже некоторое время смотрю в окно отсутствующим взглядом. Интересно, сколько же я просидел, глядя в пустоту? Я осматриваюсь, пытаясь определить, заметил ли кто-нибудь еще мое странное состояние, но в мою сторону никто даже и не думал поворачиваться. Подобное случается на всех уроках, даже на физкультуре.

На английском я открываю учебник, потому что учитель читает и все остальные ученики следят за чтением. Я хорошо слышу слова, но тут же забываю их после произнесения. Я слышу и воспринимаю только какие-то обрывки, ничего целостного и имеющего смысл.

Расслабься.

Дыши глубже.

Считай.

После уроков я направляюсь на колокольню, и мне уже не важно, увидит ли меня кто-нибудь или нет. Дверь на лестницу легко открывается, и я задумываюсь о том, уж не пришла ли туда и Вайолет? Как только я оказываюсь наверху, на свежем воздухе, я снова открываю книгу. Я перечитываю снова и снова один и тот же абзац. Мне кажется, что будет лучше, если я останусь наедине с собой, но как только я дочитываю одну строчку до конца и перехожу к следующей, я успеваю забыть предыдущую. Я беру другую книгу, надеясь, что сейчас все изменится, но результат точно такой же.

За обедом я подсаживаюсь к Чарли. Меня окружает масса людей, но я по-прежнему одинок. Кто-то разговаривает со мной, но я никого не слышу. Я делаю вид, что слишком увлекся одной из своих книг, хотя слова буквально пляшут на странице перед глазами, поэтому я заставляю себя улыбаться. Никто не должен догадаться. Итак, я улыбаюсь и киваю, и, похоже, у меня это неплохо получается до тех пор, пока Чарли не спрашивает:

– Приятель, что с тобой происходит? Ты меня серьезно огорчаешь.

На уроке географии США мистер Блэк, стоя у доски, еще раз напоминает нам о том, что мы не должны расслабляться, несмотря на то, что являемся выпускным классом и сейчас идет последний семестр. Пока он говорит, я пишу, но и тут происходит примерно то же самое, что и при чтении. Слова существуют для меня одну минуту, потом их смысл теряется. Вайолет сидит рядом. Я вижу, что она смотрит в мою тетрадь, поэтому прикрываю от нее текст.

Это состояние трудно объяснить, но, наверное, примерно так я бы чувствовал себя, если бы находился в водовороте, засасывающем меня ко дну. Все вокруг темнеет и начинает крутиться, но только медленно, а не быстро, как в реальной воронке. Также присутствует некая сила, груз, который утягивает тебя вниз, как будто его привязали к твоим ногам, даже если ты его не видишь. Мне приходит мысль, что, наверное, то же самое и должен ощущать человек, которого засасывает трясина или зыбучие пески.

Часть того, что я написал – это некое подведение итогов моей жизни, как будто я пытаюсь сейчас составить список всего, чего достиг, и напротив каждого пункта ставлю галочку. Удивительная подружка – галочка. Достойные друзья – галочка. Крыша над головой – галочка. Еда – галочка.

Я уже никогда не стану коротышкой и вряд ли облысею, если ориентироваться на моего отца и дедов. Когда у меня все в порядке, я во многом могу превзойти своих ровесников. Я неплохо играю на гитаре, и у меня приятный голос. Я умею сочинять песни. Причем такие, которые способны изменить мир к лучшему.

Похоже, все у меня получается, но я снова и снова перечитываю этот список, потому что мне кажется, будто я что-то забыл, не учел. Может быть, я не заметил чего-то большего из-за каких-то мелких деталей. Конечно, если смотреть на вещи шире, семья у меня могла бы быть и получше, но я далеко не единственный ребенок, который рассуждает подобным образом. Меня, по крайней мере, не выбросили на улицу. Со школой тоже все в порядке. Я мог бы учиться и лучше, но мне этого не надо. Будущее туманно, но в этом тоже имеется своя прелесть.

Если обратить внимание на мелочи, то мне, например, очень нравятся мои глаза и совсем не нравится нос. Хотя, наверное, не нос заставляет меня так плохо думать о собственной внешности. Зубы у меня здоровые. В общем, и с губами у меня тоже все в порядке, особенно, когда они касаются губ Вайолет. Ноги у меня очень уж большие, но это лучше, чем если бы они были очень маленькие. В этом случае я бы постоянно падал. Еще мне нравится моя гитара, постель и книги, особенно те, которые мы вырезали вместе с сестренкой.

Я все тщательно обдумываю, но в результате получается все равно так, что груз становится тяжелее и тяжелее, он утягивает меня вниз, засасывая в невидимую трясину.

Звенит звонок, я подпрыгиваю на месте, что вызывает в классе всеобщий хохот. Смеются все, кроме Вайолет, которая внимательно наблюдает за мной. Сейчас я по расписанию должен идти к Эмбриону, и я боюсь, как бы он не заметил во мне странностей. Я провожаю Вайолет в следующую по ее расписанию аудиторию, держа все время за руку. Мы поцеловались, и я одариваю ее своей самой блистательной улыбкой, только чтобы она больше не смотрела на меня так, как сейчас. Потом, так как занятия у нее проходят в противоположном крыле школы, я всю дорогу бегу, но все равно опаздываю к своему психологу ровно на пять минут.

Эмбрион тут же начинает интересоваться, что случилось, и почему я так выгляжу, и не имеет ли это отношения к тому факту, что мне скоро исполнится восемнадцать. И только тогда я вспоминаю, что действительно у меня скоро день рождения.

Нет, все совсем не так, уверяю я его. В конце концов, кто не мечтает быть восемнадцатилетним? Спросите, например, мою маму. Она отдала бы все на свете, только чтобы не быть женщиной в возрасте сорока одного года.

– Тогда в чем же дело? Что с тобой происходит, Финч?

Ему требуются объяснения, и я должен что-то говорить. Я заявляю, что всему виной мой отец, и это не стопроцентная ложь. Это, скорее, похоже на полуправду, потому что он является лишь частью моих проблем.

– Он не хочет быть для меня отцом, – поясняю я Эмбриону. Он так внимательно меня слушает, сложив на груди свои толстые руки, что мне становится неловко, поэтому я выдаю ему еще одну порцию правды: – Ему вовсе не нравилась его семья, поэтому он решил поменять ее на другую, более молодую, которая нравилась ему куда больше. Он и сейчас любит ее гораздо больше. Его новая жена симпатичная женщина и всегда улыбается, а его новый сын, который может биологически относиться к нему, а может и нет, маленький послушный мальчик, который совсем не занимает места. Черт, да они мне самому нравятся гораздо больше.

Наверное, я сболтнул лишнего, но вместо того, чтобы остановить меня и потребовать говорить более серьезно, он замечает:

– Мне помнится, твой отец погиб на охоте от случайного выстрела.

Какое-то время я никак не могу сообразить, о чем это он. Потом я начинаю понимающе кивать, хотя и с опозданием.

– Да-да, все так, правильно. Я говорю о том, что было как раз перед его гибелью.

Эмбрион хмурится, но не упрекает меня в явной лжи и произносит:

– Мне очень жаль, что тебе пришлось испытать столько трудностей в жизни.

Мне хочется завопить во весь голос, но я приказываю себе: «Маскируйся. Не привлекай к себе внимания. Оставайся незамеченным». Поэтому, собрав остатки энергии, что может стоит мне целой недели или даже большего, я говорю:

– Он старается изо всех сил. Точнее, старался. Когда был жив, я имею в виду. В общем, если все подытожить, то дело все в нем, нежели во мне. Я хотел сказать, давайте посмотрим правде в глаза: ну как можно не полюбить меня?

Я сижу напротив него, заставляя себя улыбаться через силу, а в голове у меня прокручивается записка Маяковского, поэта русской революции, которую он оставил перед тем, как застрелился. Ему было тридцать шесть лет.

 
Любовная лодка
разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете
и не к чему перечень
взаимных болей
бед и обид
Счастливо оставаться.
 

Неожиданно Эмбрион наклоняется ко мне, и я замечаю в его глазах искреннюю тревогу и озабоченность. Наверное, слова Маяковского я произнес вслух, сам того не желая.

Он спрашивает медленно, осторожно подбирая слова (так разговаривают с человеком, стараясь убедить его не прыгать с колокольни):

– Ты сегодня снова забирался на колокольню?

– Боже, вы там что же, понаставили камер слежения, что ли?

– Ты мне не ответил.

– Да, я там был. Но я просто читал книгу. Пытался читать. Мне нужно было проветриться и сосредоточиться, а внизу среди общего шума и в духоте у меня бы это не получилось.

– Теодор, надеюсь, ты понимаешь, что я твой друг, а это означает, что я хочу помочь тебе. Но я делаю это официально, значит, у меня имеются и определенные обязанности.

– Со мной все в порядке. Поверьте мне, если бы я решил покончить жизнь самоубийством, вы бы узнали об этом первым. Я бы приберег для вас местечко в первом ряду или бы, по крайней мере, немного подождал, пока вы подкопите денег и сможете обратиться в суд за помощью.

Заметка самому себе: самоубийство – не та тема, над которой принято подшучивать, тем более с должностными лицами, отвечающими за тебя.

Я усилием воли сдерживаю себя:

– Простите. У меня плохое чувство юмора. А так я в полном порядке. Нет, правда.

– Что ты знаешь о биполярных расстройствах?

Мне так и хочется спросить: «А вы сами-то что о них знаете?» Но я заставляю себя улыбаться и глубоко дышать. Мой голос звучит достаточно ровно и спокойно. Может быть, даже с некоторой ленцой, хотя все тело напряжено.

– Это вы про то, что приключилось с доктором Джекилом и мистером Хайдом?

– Кое-кто называет это маниакально-депрессивным психозом. Это расстройство мозга, которое вызывает резкие перемены в настроении и поведении. Передается по наследству, но при этом неплохо лечится.

Я продолжаю глубоко дышать, даже не улыбаясь, и вот что со мной происходит: мой мозг и сердце функционируют в разных ритмах. Руки у меня холодеют, а шея у затылка разогревается, во рту мгновенно пересыхает. О биполярных расстройствах я знаю то, что это самый настоящий ярлык. Тот, который приклеивается к сумасшедшим. Я это знаю наверняка, потому что занимался психологией целый год, смотрел соответствующие фильмы и видел своего отца в периоды приступов все свои восемнадцать лет, хотя к нему-то ярлык прилепить было никак нельзя, иначе он меня бы попросту пришиб на месте. Такой ярлычок говорит о следующем: вот почему ты именно такой и никакой другой. Вот кто ты есть на самом деле. Этим объясняется болезнь людей.

Эмбрион говорит что-то насчет симптомов, гипомании[6]6
  Легкая степень мании, при которой изменения в настроении и поведении длятся долгое время и являются ярко выраженными.


[Закрыть] и транзиторном психозе[7]7
  Приступ психической болезни.


[Закрыть], но тут звенит звонок. Я резко поднимаюсь со своего места, может быть, даже чересчур резко, и в то же мгновение стул откатывается в сторону, припечатываясь к стене. Я зависаю на некоторое время и смотрю вниз с высоты своего роста, рассуждая, можно ли этот эпизод считать проявлением агрессии, в особенности, учитывая мои размеры. Я не успеваю извиниться и объяснить, что все произошло случайно, как Эмбрион вскакивает со стула.

Я поднимаю руки вверх, словно сдаваясь, потом протягиваю ему ладонь, словно оливковую ветвь. Проходит минута, прежде чем он решается пожать ее. Но потом, вместо того, чтобы отпустить ее, он дергает мою руку, привлекая меня к себе, и мы оказываемся нос к носу. Но если учесть разницу в росте, его нос упирается мне в грудь. Он говорит:

– Ты не один.

Мне хочется возразить: «Вот как раз и один. Частично проблема и состоит в том, что все мы одиноки, попав в ловушку собственных тел и мозга, и та компания, которая встречается в нашей жизни – лишь проходящая и поверхностная». Эмбрион тем временем еще крепче сжимает мою ладонь, и я начинаю волноваться о том, как бы у меня не хрустнули кости.

– Наша беседа не окончена, – заявляет он.

На следующий день после урока физкультуры ко мне подходит Роумер и небрежно, еле слышно бросает: «Фрик». Вокруг полно других ребят, но мне все равно. Я даже не задумываюсь на эту тему. Дальше происходит вот что.

В мгновение ока он оказывается прижатым к шкафчикам, я держу его за горло и душу до тех пор, пока его лицо не начинает багроветь. Позади меня стоит Чарли, он пытается оттащить меня, вскоре появляется и Каппель со своей битой. Но я не отпускаю его, теперь мне даже занятно смотреть, как пульсируют его жилы на шее, как его голова становится похожей на электрическую лампочку, горящую в полный накал, может быть, даже слишком уж ярко.

Оттащить меня им удается только вчетвером, потому что мой кулак становится стальным. Я лихорадочно соображаю, и в мозгу вертится: «Ты вынудил меня сделать это. Ты сам виноват. Это только твоя вина, твоя вина, твоя вина».

Роумер падает на пол, а меня тащат в сторону. Я встречаю взгляд Роумера и произношу:

– Ты больше никогда не посмеешь называть меня так.

Вайолет
10 марта

Финч звонит мне после третьего урока и говорит, что будет ждать возле реки. Он хочет, чтобы мы поехали на юг в Эвансвилл посмотреть домики-гнезда. Это небольшие хижины, выстроенные из молодых саженцев и другого лесопосадочного материала, созданные художником из Индианы. Они в буквальном смысле похожи на птичьи гнезда, только для людей, с окошками и дверьми. Финчу хочется посмотреть, что от них осталось. Находясь там, мы могли бы пересечь границу с Кентукки и сфотографироваться так: одна нога в Кентукки, другая в Индиане. Между прочим, мы могли бы сделать подобные снимки и с другими штатами: Иллинойсом, Мичиганом и Огайо.

– А почему ты не торопишься на урок? – интересуюсь я. В волосах у меня один из подаренных им цветков.

– Меня исключили из школы, я приехал сюда только из-за тебя.

– Исключили?!

– Ну, соглашайся скорей. Скоро стемнеет, да и бензин у меня сгорает, пока мы с тобой беседуем…

– Туда ехать часа четыре, Финч. Пока доберемся, уже будет темно.

– Нет, если поедем прямо сейчас, успеем засветло. Поехали. Там можно будет и поспать, кстати. – Он говорит очень быстро, как будто вся наша жизнь зависит от того, посмотрим ли мы на эти домики-гнезда или нет. Когда я спрашиваю его, что случилось, он отвечает, что расскажет потом, а сейчас мы должны отправиться в путь, прямо сейчас, сию же минуту.

– Но сейчас зима, мы не можем спать в таком гнезде. К тому же сегодня только вторник, давай поедем в субботу. А если подождешь, когда кончатся уроки, можно будет отправиться куда-нибудь поближе, чем на границу с Кентукки.

– Знаешь что? Забудь об этом. Я, наверное, и один могу туда съездить. Да, наверное, я так и поступлю – поеду туда один. – В телефоне его голос звучит как-то отстраненно. После этих слов он разъединяет связь.

Я тупо смотрю на свой мобильник. В это время мимо меня проходит Райан вместе с Сьюз Хейнс. Они держатся за руки.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

– Все отлично, – машинально отвечаю я, силясь понять, что же именно только что произошло.

Финч
66-й и 67-й дни

Домиков-гнезд тут больше нет. Когда я доезжаю до центра городка, наступает ночь. Здесь много красочных зданий, и я спрашиваю прохожих, куда же подевались эти гнездышки. Кто-то о них вообще впервые слышит. Один старичок мне искренне посочувствовал:

– Жаль, что вы напрасно проделали такой долгий путь. Домики разрушили стихия и плохая погода.

Так же, как и всех нас, в конечном итоге, подумалось мне. Значит, срок их жизни подошел к концу. Мне вспоминается могилка кардинала, вылепленная из глины. Сколько лет прошло с тех пор! Интересно, она тоже разрушена или сохранилась? Я представляю себе крохотные косточки маленькой птички внутри глиняного гнезда и понимаю, что это, наверное, самая печальная мысль во всем мире.

Я возвращаюсь домой, где все уже спят. Я поднимаюсь к себе, захожу в ванную и долгое время смотрю на свое отражение, которое постепенно исчезает прямо у меня на глазах.

Я исчезаю. Может быть, меня уже нет.

Но страха я не испытываю. Напротив, это видение очаровывает меня, как будто я сейчас вроде подопытной обезьянки в научной лаборатории. Что же заставляет обезьяну исчезать? Но даже если вы ее не видите, вы можете осязать ее, почувствовать ее присутствие, если провести рукой в том месте, где она должна была бы находиться. Я кладу ладонь себе на грудь в области сердца и ощущаю свою плоть, чувствую, как неровно бьется тот самый орган, который поддерживает во мне жизнь.

Потом я захожу в свой шкаф и закрываю дверь. Внутри я стараюсь занимать как можно меньше места и не шуметь, потому что в противном случае я могу разбудить темноту, а я хочу, чтобы темнота исчезла. Я стараюсь дышать бесшумно, как будто при дыхании я издаю громкие звуки! Но если я буду громко дышать, еще неизвестно, что может сотворить темнота со мной или с Вайолет или еще с кем-нибудь, кого я люблю.

На следующее утро я проверяю голосовые сообщения на нашем городском телефоне, которым пользуемся мы все вместе – я, мама и сестры. Есть сообщение для матери от Эмбриона, отправленное еще вчера днем: «Миссис Финч, это Роберт Эмбри из средней школы Бартлетта. Как вам известно, я являюсь психологом вашего сына. Мне необходимо поговорить с вами о Теодоре. Боюсь, что это дело очень важное и неотложное. Пожалуйста, перезвоните мне». Далее он диктует номер своего телефона.

Я еще пару раз прослушиваю это сообщение, потом стираю его.

Вместе того, чтобы идти в школу, я возвращаюсь в свою комнату и снова скрываюсь в шкафу, потому что если я выйду из него сейчас, я просто умру. Но потом я вспоминаю, что меня исключили, и мне в любом случае в школу идти не надо.

Самое хорошее в шкафу – это то, что здесь ограниченное пространство. Я сижу очень тихо и стараюсь дышать тише.

В моей голове вертятся мысли, от которых я не могу отделаться, как от назойливой песенки, причем они повторяются в одном и том же порядке: «Я сломан. Я притворщик. Меня невозможно полюбить. Вайолет обязательно узнает про это, и теперь это только дело времени. Ты ее предупредил. Чего она от тебя хочет? Ты все ей уже рассказал».

«Биполярное расстройство, – подсказывает мне мозг, навешивая на себя ярлык. – Биполярное, биполярное, биполярное».

И снова то же самое: «Я сломан. Я притворщик. Меня невозможно полюбить…»

В мамином навесном шкафчике с лекарствами я нахожу таблетки снотворного. Я забираю к себе в комнату весь пузырек и высыпаю в рот сразу половину содержимого, а потом, в ванной, наклоняюсь над раковиной, чтобы запить таблетки. Посмотрим, что чувствовал Чезаре Павезе. Посмотрим, какая тут присутствует доблесть. Я растягиваюсь на полу в шкафу с пузырьком в руке. Я пытаюсь представить себе, как отключается мой организм, как он медленно перестает функционировать. Я стараюсь представить, как на меня наваливается тяжесть, понимая, что это произойдет не так уж быстро.

Я с трудом поднимаю голову, а ноги, как мне кажется, находятся сейчас очень далеко от меня. «Оставайся на месте, – словно приказывают мне таблетки. – Не двигайся. Дай нам закончить свое дело».

Меня накрывает черная пелена, как туман, только намного темнее. Чернота и туман прижимают мое тело, они словно вознамерились вдавить меня в пол. Никакой доблести тут нет. Примерно так же себя чувствуешь, когда наступает сон.

Я заставляю себя подняться и доплестись до ванной, где я засовываю в рот два пальца, и меня тошнит. Из организма выходит не очень много, и я уже не помню, когда я что-то ел в последний раз. Я делаю попытку за попыткой, потом надеваю кроссовки и ударяюсь в бега. Конечности мои наливаются тяжестью, я как будто бегу по болоту, но я ровно дышу и полон уверенности.

Я бегу по своему привычному вечернему маршруту мимо больницы, но на этот раз я сворачиваю к парковке, там я заставляю себя пройти через двери приемного отделения и обратиться к первой попавшейся медсестре:

– Я наглотался таблеток и не могу теперь избавиться от них. Пожалуйста, извлеките их из моего тела.

Она берет меня за руку и что-то говорит стоящему за ней мужчине. Голос у нее ровный и спокойный, как будто она тут только тем и занимается, что промывает желудки забегающим юнцам. После этого они вдвоем проводят меня в соседнюю комнату.

Я теряю сознание, но через какое-то время снова прихожу в себя. Я чувствую опустошение, но я при этом не сплю! В комнату входит женщина и, как будто прочитав мои мысли, говорит:

– Не спишь? Это хорошо. Теперь тебе нужно заполнить кое-какие бумаги. Мы пытались выяснить твою личность, но у тебя с собой не было никаких документов. – Она передает мне планшет с зажимом и листом бумаги. Я беру его в руки, замечая, как дрожат мои пальцы.

Это чистый бланк, там написаны только мое имя и возраст: Джош Раймонд, 17 лет. Меня начинает трясти еще сильнее, и только потом я сознаю, что меня просто разбирает хохот. Неплохо сработано, Финч. Значит, ты еще не умер.

Достоверный факт: Большинство самоубийств совершается между полуднем и шестью часами вечера.

Люди с татуировками чаще застреливаются.

Люди с карими глазами чаще выбирают яд или повешение.

Люди, пьющие кофе, меньше склонны к самоубийству, чем те, которые кофе не употребляют.

Я дожидаюсь, когда медсестра уйдет, потом одеваюсь, выхожу из комнаты, спускаюсь вниз по лестнице и оказываюсь на улице. Мне нет необходимости задерживаться тут. Следующий их шаг – прислать ко мне того, кто начнет задавать всевозможные вопросы. Потом они разыщут моих родителей, а если это не получится, начнут звонить в различные инстанции. Ну и, разумеется, никуда меня отсюда уже не выпустят. Им это почти удалось, но я среагировал достаточно быстро.

Я еще слаб, чтобы бегать, поэтому домой я иду обычным шагом.