Текст книги "Ты не виноват"

Финч
30-й день (и я НЕ СПЛЮ)

На уроке физкультуры мы с Чарли Донахью стоим на третьей базе бейсбольной площадки. Мы с ним прекрасно понимаем, что это самое выгодное место для разговора. Даже не глядя на мяч, который со свистом летит мимо нас, он ловит его и перебрасывает назад в дом. В нашей школе все тренеры мечтают заполучить Чарли с того момента, когда он впервые появился тут. Но только сам Чарли отказывается становиться чернокожим стереотипом. После уроков он выбрал себе другие занятия и ходит в кружок по шахматам, в клуб по игре в юкер, сочиняет альбомы выпускных классов. Чарли уверяет, что именно это будет учитываться при подаче документов в колледж.

Сейчас он, сложив руки на груди, недовольно хмурится и спрашивает меня:

– Это правда, будто ты чуть не утопил Роумера?

– Что-то типа того.

– Всегда заканчивай то, что начал, приятель.

– Я подумал, что пока не стоит лишать себя свободы. Хотя бы до того дня, когда меня хорошенько не поимеют.

– Если тебя арестуют, твои шансы на то, чтобы тебя поимеют, как мне кажется, значительно возрастут.

– Это не тот вариант, который я бы одобрил.

– Ладно. Что с тобой происходит? Ты сам-то себя видел?

– В другое время я принял бы это за похвалу. Хотя, если подумать, спортивная форма, как правило, идет всем.

– Вот ведь придурок!

Он продолжает меня так называть, хотя я уже больше не прикидываюсь британцем. Прощай, Фиона. Прощай, Эбби-роуд.

– Ты уже раньше был подонком Финчем, перед этим две недели притворялся крутым Финчем. Парень, ты пробуксовываешь.

– Подонок Финч мне больше по душе. – Я поправляю шапочку и вдруг меня осеняет: а какого Финча предпочитает Вайолет? Эта мысль так обжигает мой мозг, что я начинаю размышлять на данную тему. Какой Финч ей нравится больше? А вдруг ее устраивает какая-то версия Финча, а не настоящий Финч?

Чарли предлагает мне сигарету, но я только отрицательно мотаю головой:

– Эта фигня тебя погубит.

Я уже не говорю о том, что первым его прикончит, конечно же, наш физрук мистер Каппель.

– Что с тобой вообще происходит? Вы встречаетесь?

– С кем? С Вайолет?

– У вас уже все произошло или как?

– Друг мой, я просто здорово провожу время, вот и все.

– Наверное, все же не очень здорово.

Роумер готовится отбивать мяч, а это значит, что мы должны сосредоточиться. И не только потому, что он считается звездой бейсбола (вторым после Райана Кросса), ему еще нравится метить прямо в нас. И если что-то пойдет не так, он подбежит к нам и битой размозжит мне голову за то, что я чуть не утопил его.

Так и есть. Мяч летит прямиком в нас, и Чарли отступает, но делает это настолько неспешно, будто ему и торопиться-то некуда. Он выбрасывает руку в перчатке, и мяч попадает ему в ладонь, словно намагниченный, а Роумер изрыгает десятки проклятий в нашу сторону, в то время как Чарли отправляет мяч назад.

Я киваю в сторону мистера Каппеля, который одновременно является нашим тренером по бейсболу.

– Ты понимаешь, что каждый раз, проделывая это, ты на шаг приближаешь его к смерти?

– Каппи или Роумера?

– Обоих.

Он усмехается, демонстрируя ослепительно белые зубы, что случается крайне редко.

– Конечно. Отлично понимаю.

В раздевалке Роумер зажимает меня в углу. Чарли уже ушел. Каппель отправился в свой кабинет. Парни, которые еще не вышли из раздевалки, маячат где-то вдалеке, как будто умышленно стараются казаться невидимками. Роумер так близко стоит ко мне, что я ощущаю запах яичницы, которую он ел на завтрак.

– Ты труп, Фрик.

Как бы мне ни хотелось выбить из него всю дурь, я, однако, этого не делаю. Потому что

1) он недостоин того, чтобы из-за него зарабатывать себе неприятности;

2) я хорошо помню выражение лица Вайолет на реке, когда она требовала, чтобы я отпустил его.

Поэтому я начинаю считать.

Один, два, три, четыре, пять…

Я удержусь. Я не врежу ему.

Я буду паинькой.

И в следующее мгновение он толкает меня прямо на шкафчик. Я не успеваю и рта раскрыть, как он бьет меня в глаз, а потом еще раз в нос. Я едва держусь на ногах и отчаянно продолжаю считать, но уже в обратном порядке, только чтобы не убить этого гада прямо здесь и сейчас.

Интересно, если я вот так буду считать, смогу ли я каким-то образом вернуться в прошлое, в начало учебного года, когда еще ходил в восьмой класс, до того, как стал чудаком, до того, как меня начали замечать, до того, как я начал раскрывать рот и меня стали называть Фриком, когда я не засыпал, и все казалось нормальным (если бы еще точно знать, что такое «нормально»!), когда на меня смотрели просто так, а не пялились, не для того, чтобы увидеть, что еще такого необыкновенного я могу учудить, а чтобы просто сказать мне: «Привет, парень, как дела, что нового?»

Интересно, если вести счет назад, смогу ли я действительно попасть в прошлое, чтобы забрать с собой Вайолет Марки и уже вместе с ней начать движение вперед? Таким образом у нас будет больше времени. Потому что я боюсь именно времени.

А еще себя.

Я боюсь самого себя.

– Какие-то проблемы? – В паре шагов от нас стоит Каппель и внимательно смотрит в нашу сторону. В его руке бейсбольная бита, и я представляю, как он рассказывает дома жене: «Новички не представляют собой проблемы. Проблемы возникают с бывалыми, когда они испытывают внезапные приливы энергии. Вот тогда берегись и готовься к обороне».

– Никаких проблем, – спокойно отвечаю я. – Все в порядке.

Насколько я знаю Каппеля (надеюсь все же, что я его знаю хорошо), он не станет докладывать о случившемся директору Уэртцу. Особенно в нашем случае, где замешана его звезда бейсбола. Я жду, когда он повесит всю вину на меня. Я готов услышать от него, что меня исключают из школы, возможно, временно, несмотря на то, что лицо разбито именно у меня. Но Каппи говорит буквально следующее:

– Если все в порядке, Финч, ты можешь идти.

Я вытираю кровь с лица и, улыбнувшись Роумеру, ухожу.

– Не торопись, Ромеро! Не так быстро! – рявкает Каппи. Теперь Роумеру предстоят немалые унижения, и осознание этого делает боль не такой уж и сильной.

Я останавливаюсь у своего шкафчика, чтобы забрать учебники, и замечаю на них нечто, очень похожее на камень с горы Хузир. Я беру его в руки, переворачиваю. Так и есть. На нем все та же надпись: «Твоя очередь».

– Что это? – интересуется подошедшая ко мне Бренда. Она забирает камень из моих рук и начинает разглядывать него. – «Твоя очередь». Что это означает? Какая еще очередь?

– Это очень тонкий прикол. Нечто личное. Только самые сексуальные и классные могут это понять.

Она бьет меня по руке.

– Значит, тебе этого не понять. Что у тебя с глазом?

– Твой парень постарался, Роумер.

Она морщится.

– Он мне никогда не нравился.

– Правда?

– Заткнись. Надеюсь, ты ему нос сломал.

– Я пытаюсь быть выше этого.

– Слабак. – Она идет рядом со мной и без умолку болтает: – Ты действительно влюбился в Вайолет Марки? Навсегда или это так, временное явление? Поиграть и забыть? А как же Сьюз Хейнс? Кажется, тебя к ней когда-то тянуло. А как же девчонки из кружка макраме? А целых три Брианы? А вдруг тебе прямо на голову с неба свалится Эмма Уотсон? Ты тогда хоть на нее соблазнишься или вежливо посоветуешь ей отвалить? А как ты думаешь, если я перекрашу волосы, скажем, в синий цвет или фиолетовый, мне пойдет? Как ты считаешь, мне не мешало бы немного похудеть? Только честно. Как ты думаешь, найдется такой парень, который полюбит меня и займется со мной сексом? Со мной такой, какая я есть на самом деле?

Я наобум отвечаю ей. «Правильно», «Вряд ли», «Конечно», «Даже и не знаю», но все это время я думаю о Вайолет Марки, взломщице замков.

Вайолет
3 февраля

Миссис Кресни, переплетя пальцы рук, широко улыбается мне.

– Как ты поживаешь, Вайолет?

– Хорошо, а вы как?

– Хорошо. Но давай поговорим о тебе. Я хочу узнать, как именно ты себя чувствуешь.

– Правда, хорошо. Лучше, чем раньше.

– Правда? – удивляется она.

– Да. Я даже снова начала писать. И кататься на машине.

– Как у тебя со сном?

– Отлично, как мне кажется.

– Кошмары не снятся?

– Нет.

– Ни разу не снились?

– Уже давно.

Впервые за долгое время я ей не вру.

На уроке русской литературы миссис Махоун дает нам задание написать сочинение на пять страниц о произведении Тургенева «Отцы и дети». Она смотрит на меня, но я не говорю ей ни об исключительных обстоятельствах, ни о том, что я, как всегда, не готова. Я переписываю с доски все то, что она просит нас записать, как это делают остальные ученики. После урока ко мне подходит Райан и просит:

– Можно с тобой поговорить?

Миссис Махоун смотрит, как я прохожу мимо нее. Я машу ей рукой и обращаюсь к Райану:

– Так в чем дело?

Мы выходим в коридор и тут же оказываемся в водовороте людей. Райан хватает меня за руку, чтобы мы не потерялись. Боже! Но вот в толпе образовался проход, и он сразу же отпускает меня.

– Куда тебе дальше надо?

– На обед.

Мы идем в столовую вместе, и Райан говорит:

– Я просто хотел, чтобы ты знала: я позвал Сьюз на свидание. Я подумал, что было бы лучше, если бы ты узнала это от меня, а не когда об этом будет судачить уже вся школа.

– Отлично, – реагирую я. Мне хочется добавить несколько слов про Финча, но не знаю, что именно я должна сказать, поскольку и сама толком не понимаю: кем он мне является и является ли вообще. – Спасибо за информацию. Надеюсь, Сьюз оценит то, какой ты классный парень.

Он кивает, одаривает меня своей фирменной улыбкой с ямочкой на щеке и произносит:

– Не знаю, слышала ты уже или нет, но сегодня после физкультуры Роумер увязался за Финчем в раздевалку.

– Что значит увязался?!

– Не важно. Устроил ему там небольшую взбучку. Роумер же полный кретин.

– Что случилось? С ними-то что теперь будет? Их исключат из школы?

– Не думаю. Был урок Каппеля, а он не будет рисковать Роумером. Лишиться такого спортсмена! Ну, мне пора. – Он уходит, потом на полпути останавливается: – Финч даже не пытался защищаться. Просто стоял и принимал удары один за другим.

В столовой я прохожу мимо привычного столика, мимо Аманды и Роумера и всех остальных, кто уже успел устроиться рядом. Я слышу, как Роумер что-то рассказывает, но что именно, не могу разобрать.

Я перехожу в другую часть зала, за полупустой столик, и тут позади слышу, как меня кто-то окликнул. Я вижу Бренду Шенк-Кравиц. Она сидит за круглым столиком у окна вместе с тремя Брианами и темноволосой девушкой по имени Лара.

– Эй! – радуюсь я. – Вы не против, если я составлю вам компанию? – Я чувствую себя новенькой в этой школе, будто пытаюсь найти себе подружек и выяснить, к какой группе я отношусь.

Бренда убирает свой рюкзак, свитер и другие вещи, скидывая их на пол и освобождая мне местечко. Я ставлю на столик свой поднос и сажусь рядом с ней.

Лара такая миниатюрная девушка, как первоклассница, хотя мы с ней вместе учимся. Она рассказывает подругам, как буквально несколько минут назад она совершенно случайно проговорилась своему возлюбленному и призналась в своей страсти. Вместо того, чтобы сгореть со стыда и спрятаться под столом, она искренне смеется и продолжает обед.

Потом Брианы начинают обсуждать планы после окончания школы. Одна будет музыкантом, другая собирается учиться на копирайтера, а третья пока не определилась, потому что сильно привязана к своему бойфренду. Она говорит, что могла бы содержать небольшую кондитерскую или писать обозрения для газет, но в любом случае она будет получать удовольствие от всего, чем будет заниматься в дальнейшем, и уверена, что все у нее получится. Потом к нам присоединяется ее бойфренд Адам. Он устраивается рядом с ней, и они оба выглядят такими счастливыми, будто и в самом деле верят в то, что не расстанутся никогда в жизни.

Я ем и слушаю, потом Бренда наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Гейб Ромеро – просто отрава какая-то.

Я поднимаю свою бутылку с минералкой, она – свою баночку с содовой. Мы чокаемся и выпиваем.

Вайолет
Уик-энд

Теперь наши путешествия становятся поводом для того, чтобы кататься по окрестностям и целоваться. Я повторяю себе, что на большее не готова, потому что для меня секс – это нечто грандиозное, хотя многие мои знакомые занимаются им с девятого класса. Но все дело в том, что мое тело испытывает какую-то странную и неудержимую тягу к Финчу, как будто оно не может насытиться его присутствием и требует чего-то большего. Я добавляю еще один раздел в «Зерно». Он называется «Сексуальная жизнь», и сама пишу несколько страниц в нашу тетрадь путешествий, которая постепенно превращается в мой личный дневник и экран, и просто то самое место, куда можно выкладывать все свежие мысли для будущего журнала.

Еще до того как мы с Амандой разошлись и стали подружками только на словах, я как-то раз осталась на ночь у нее в доме, и мы тогда разговаривали с ее старшими братьями. Они-то и поведали нам о том, что девчонки, которые дают – шлюхи, а которые не дают – просто дразнятся. Все те, кто оставался тогда на ночевку, восприняли эти слова очень серьезно, потому что ни у одной из нас больше не было старших братьев. Когда мы с Амандой остались одни, она сказала: «Единственный выход из этого положения – хранить верность одному парню навсегда». Но разве «навсегда» также не предполагает окончания?..

Финч заезжает за мной в субботу утром и выглядит каким-то растрепанным. Мы даже едем недалеко – всего лишь до дендрария. Там мы паркуем машину, он тянется ко мне, а я спрашиваю:

– Что у вас произошло с Роумером?

– Откуда ты узнала?

– Райан рассказал. И, между прочим, по тебе заметно, что ты побывал в драке.

– Разве я от этого не кажусь еще круче и сексуальнее?

– Можно посерьезнее? Так что случилось?

– Ничего такого, о чем бы тебе стоило волноваться. Он просто повел себя, как самый настоящий урод. Ничего удивительного. Но я не собирался посвящать ему столько времени и разговаривать о его особе, у меня были другие планы. – Он перебирается на заднее сиденье Гаденыша и увлекает меня за собой.

Мне кажется, что я живу ради таких мгновений – мгновений, когда еще чуть-чуть – и я лягу рядом с ним, когда я буду точно уверена в том, что готова к этому, готова почувствовать, как его кожа соприкасается с моей, его губы касаются моих, потом он притрагивается ко мне, и я вновь ощущаю, как меня наполняет ток. Как будто все остальное – лишь подготовка к этим волшебным моментам.

Мы целуемся до тех пор, пока у меня не начинают неметь губы, и останавливаемся на самой границе того самого «В один прекрасный день», говоря себе: «еще нет», «не здесь», хотя у меня на это уходит весь запас силы воли. В голове все путается, все мысли заняты им и тем, что это почти произошло.

Добравшись до дома, он сразу отсылает мне сообщение: «Я постоянно думаю о том, когда же наступит один прекрасный день».

Я отвечаю: «Очень скоро».

Финч: «Когда?»

Я: «???»

Финч: «*#@*!!!»

Я: ☺.

Девять часов утра. Воскресенье. Я дома. Проснувшись, иду вниз. Родители на кухне пьют кофе с круассанами. Мама смотрит на меня поверх чашки, которую мы с Элеонорой когда-то подарили ей в день мамы. На ней написано «Мамочка – рок-звезда». Она мне говорит:

– Тебе посылка.

– Сегодня воскресенье.

– Кто-то просто оставил ее на крыльце.

Я иду за ней в столовую, отмечая, что походка у нее – как у Элеоноры, плечи расправлены, волосы колышутся при ходьбе. Правда, Элеонора была больше похожа на отца, а я на маму, но жесты у них были одинаковые, привычки одни и те же, и все вокруг говорили: «Боже, как она на тебя похожа!» Мне приходит в голову, что мама больше никогда не услышит этих слов.

Я вижу сверток из коричневой бумаги, в которую обычно заворачивают продукты, например, рыбу. Он перевязан красной ленточкой и выглядит довольно неуклюже. На боку написано: «Ультрафиолет».

– Ты знаешь, от кого это? – интересуется отец. Он стоит в дверях, с крошками от круассана, застрявшими в его бороде.

– Джеймс! – укоризненно произносит мама и показывает, что ему нужно отряхнуться. Он послушно приводит бороду в порядок.

У меня не остается выбора, приходится распечатывать посылку в их присутствии, и я только молю Бога о том, чтобы там не оказалось ничего предосудительного. Потому что, когда имеешь дело с Теодором Финчем, ожидать можно чего угодно.

Я стягиваю ленточку и разворачиваю бумагу, неожиданно почувствовав себя шестилетним ребенком в Рождество. Каждый год Элеонора точно знала, что получит на праздник. Когда мы научились открывать замок в мамином шкафу, сестра начала открывать и свои, и мои подарки, но когда она предлагала мне рассказать, что меня ожидает, я всякий раз отказывалась слушать. Даже тогда мне хотелось подождать и все узнать самой в нужный день. Это были такие времена, когда я не возражала против сюрпризов и неожиданностей.

Внутри свертка лежат очки для плавания.

– У тебя есть догадки по поводу того, кто бы мог их прислать? – осведомляется мама.

– Это Финч.

– Очки. Звучит серьезно. – И она понимающе улыбается мне.

– Прости, мама, но он всего лишь мой приятель.

Не знаю, зачем я это говорю, мне просто не хочется, чтобы они спрашивали, зачем он их прислал и что хотел этим сказать. Особенно потому, что я сама даже не догадываюсь, зачем они мне нужны.

– Может быть, потом. Время у вас есть, – замечает мама. Так могла бы сказать и Элеонора.

Я смотрю на маму и думаю, а понимает ли она сама, кого только что процитировала, но даже если она и знает это, то не показывает. Она увлеченно осматривает очки и спрашивает отца, а помнит ли тот, какие вещи присылал ей с тем, чтобы убедить пойти с ним на свидание.

Я иду наверх и пишу: «Спасибо за очки. Зачем они? Только, пожалуйста, не говори, что хотел бы как-то использовать их в один прекрасный день».

Финч отвечает: «Подожди немного, и все увидишь сама. Скоро они тебе пригодятся. Надо дождаться первого теплого дня. Такой обязательно должен наступить неожиданно, посреди зимы. Как только мы его дождемся, мы немедленно стартуем. И тогда не забудь прихватить эти очки с собой».

Финч
Первый теплый день

В конце второй недели февраля на город обрушивается подряд целых пять снежных бурь, в результате чего он остается на пару дней без электричества. Самое приятное, что занятия в школе автоматически отменяются, но есть и негативная сторона. Воздух настолько холодный, а снега так много, что на улице невозможно оставаться более пяти минут. Я повторяю себе, что это всего лишь вода, только в другом состоянии, и иду к Вайолет пешком, где мы с ней лепим самого большого снеговика в мире. Мы называем его мистер Блэк и решаем, что он обязательно должен войти в список обязательных достопримечательностей Индианы для других учеников, когда они отправятся в свое очередное путешествие. После этого мы садимся с ее родителями у камина, и я делаю вид, что являюсь также полноправным членом их семейства.

Когда дороги расчищают, мы с Вайолет выбираемся и посещаем раскрашенный Радужный мост, дисплей периодической таблицы, семь столпов, а также то самое место, где линчевали, а потом похоронили братьев Рино, первых грабителей поездов в Америке. Мы забираемся на отвесные стены карьера Империя, где было добыто более восемнадцати тонн камня, который пошел на строительство Эмпайр-стейт-билдинг. Мы отправляемся посмотреть на Лунное дерево. Это гигантский платан, которому более тридцати лет. Он вырос из семени, побывавшего на Луне и вернувшегося на Землю. Это дерево стало природной «рок-звездой» хотя бы потому, что является единственным из полусотни выживших после путешествия. Первоначально их было пятьсот штук.

Мы отправляемся в Кокомо, чтобы послушать, как гудит воздух. Мы паркуем Гаденыша у подножия горы Гравитация и поднимаемся на ее вершину. Это похоже на самые медленные в мире американские горки, но они работают, и через несколько минут мы все же оказываемся на самом верху. После этого я приглашаю ее в День святого Валентина в свой любимый ресторан «Счастливая семья», расположенный в самом конце длинного ряда магазинов километрах в двадцати от дома. Там подают самую лучшую китайскую еду к востоку от Миссисипи.

Первый теплый день приходится на субботу, поэтому мы отправляемся к голубой бездне – большому озеру, находящемуся на территории частного владения. Я подбираю сувениры, которые мы должны будем оставить там – это огрызки от ее карандашей и четыре порванные гитарные струны. Воздух так сильно прогрелся, что куртки не нужны, на нас только свитера. После зимы, которую нам пришлось перенести, погода напоминает тропики.

Я протягиваю ей руку и веду по набережной, затем мы спускаемся по склону к широкой, круглой водной поверхности, окруженной со всех сторон деревьями. Здесь так уютно и тихо, что можно легко представить себе, будто мы с ней – единственная пара людей на всей планете, о чем я действительно мечтаю.

– Ну, хорошо, – говорит она и делает долгий выдох, как будто все это время задерживала дыхание. Очки висят у нее на шее. – Что это за место?

– Это, – поясняю я, – и есть знаменитая голубая бездна. Говорят, что тут нет дна, или есть, но представляет собой нечто трясины. Еще говорят, будто в центре озера имеется некая сила, которая засасывает внутрь все, что туда попадает, переносит в подземную реку, которая уходит непосредственно в Уобаш. Есть мнение, что трясина переносит тебя в другой мир. Еще ходят слухи, будто именно там хранят свои сокровища пираты, а чикагские бутлегеры именно здесь хоронили ненужные им тела и избавлялись от краденых машин. В пятидесятых годах здесь пропала целая группа подростков. Они купались, а потом бесследно исчезли. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году два помощника шерифа отправились исследовать бездну, но не обнаружили тут ни тел, ни машин, ни сокровищ. Правда, дна они тоже так и не нашли. Зато они отыскали то ли водоворот, то ли трясину, куда их чуть не засосало.

Я выкинул свою красную шапочку, перчатки и черный свитер и оделся в джинсы и голубой пуловер. Кроме того, я подстригся, и, увидев впервые меня в таком облике, Вайолет заметила:

– Истинный Американец Финч. Годится.

Итак, я сбрасываю ботинки и сдергиваю рубашку. На солнце практически жарко, и мне не терпится поплавать.

– Такие глубоководные озера существуют по всему миру, и с каждым связаны подобные мифы. Они сформировались в виде пещер тысячи лет назад, еще во время последнего ледникового периода. Они чем-то напоминают черные дыры на земле, места, откуда никто не может вырваться и где находят свой конец пространство и время. Разве это не восхитительно, что теперь у нас имеется одна такая, которая принадлежит только нам двоим?!

Она оглядывается в ту сторону, где мы оставили машину, потом смотрит на меня и улыбается:

– Очень даже восхитительно.

Затем она скидывает туфли, стягивает рубашку и штаны и остается только в лифчике и трусиках бледно-розового цвета, но почему-то мне кажется, что это самый сексуальный цвет нижнего белья, который только можно было придумать.

Я теряю дар речи, а она смеется:

– Да перестань ты! Я знаю, что никакой ты не скромник, поэтому скидывай джинсы и вперед. Уверена, тебе не терпится проверить, насколько справедливы слухи.

У меня в голове все перемешалось, а она выставляет одно бедро вперед, как это делает Аманда Монк, положив на него ладонь.

– Я имею в виду бездонность озера.

– А, ну да. Конечно. – Я снимаю джинсы, оставаясь в трусах, и беру ее за руку. Мы идем по каменному бордюру, выступающему вокруг части озера, забираемся на него и собираемся прыгать. Я чувствую, как кожа у меня начинает пылать, но все же успеваю спросить: – Чего ты боишься больше всего?

– Смерти. Боюсь потерять родителей. Боюсь остаться тут на всю жизнь. Боюсь, что никогда не узнаю, каково мое истинное предназначение. Боюсь стать серой мышкой. Боюсь потерять всех, кого люблю.

Интересно, а я вхожу в эту группу? Она подпрыгивает, стоя на цыпочках, как будто замерзла, и пытается таким образом хоть немного согреться. Я стараюсь не смотреть на ее грудь, потому что Истинный Американец Финч – настоящий мужчина.

– Что насчет тебя? – интересуется она, примеряя очки. – Чего боишься ты?

Я задумываюсь. Наверное, фразы «Будь осторожен». И еще повешения. Больше всего я боюсь заснуть, боюсь неизбежности судьбы. Но самое пугающее – это я сам.

– Ничего! – Я снова беру ее за руку, и мы прыгаем в воздух. В это мгновение я действительно ничего не боюсь, кроме того, что могу случайно выпустить ее руку. Вода кажется на удивление теплой, а когда мы оказываемся в озере, то выясняется, что она еще и чистая, и голубая. Я смотрю на Вайолет в надежде, что она не закрыла глаза, и с удовольствием обнаруживаю, что так оно и есть. Свободной рукой я указываю вниз, она понимающе кивает. Волосы у нее развеваются, как причудливые водоросли. Мы плывем вниз, все еще не разжимая рук, как странное существо с тремя руками.

Мы устремляемся ко дну, если, конечно, оно есть. Чем дальше мы продвигаемся, тем темнее становится вокруг, даже сама вода, кажется, темнеет, как будто на нее действует тяжесть собственного веса. Только когда я чувствую, что Вайолет тянет меня за руку, я выныриваю на поверхность, где мы с жадностью хватаем ртом воздух, чтобы поскорее наполнить им легкие.

– Боже мой! – восклицает она. – Как же долго ты можешь задерживать дыхание!

– Я тренируюсь, – поясняю я и тут же жалею о своих словах, потому что в это с трудом верится, да и вообще – зачем надо было про это вспоминать? Эти слова хорошо звучат в голове, а не вслух.

Она только улыбается в ответ и в шутку начинает брызгать на меня водой, а я – на нее. Так мы играем некоторое время, потом я пытаюсь догнать ее. Но на поверхности озера это не получается, и тогда я ныряю и хватаю ее за ноги. Но ей удается выскользнуть, и она переходит на кроль – быстрый, красивый и удивительно правильный. Я напоминаю себе, что Вайолет выросла в Калифорнии и, наверное, часто плавала в океане. Я вдруг начинаю завидовать тому, сколько всего она успела посмотреть до нашей встречи. И я снова пускаюсь вдогонку. Мы носимся по воде, поглядывая друг на друга, и тут я понимаю, что никакой воды не хватит, которая была бы способна отмыть мои грязные мысли…

– Я рада, что мы приехали сюда, – говорит она.

Мы плывем на спине, снова взявшись за руки, подставив лица солнцу. Я закрываю глаза и произношу:

– Марко…

– Поло, – добавляет она, ее голос кажется сонным и далеким.

Проходит какое-то время, и я спрашиваю:

– Хочешь еще раз проверить, есть ли тут дно?

– Нет, мне и тут нравится. – И спрашивает: – А когда произошел развод?

– Примерно в это же время год назад.

– Ты знал, что этим все закончится?

– И да, и нет.

– А тебе нравится твоя мачеха?

– Вполне нормальная женщина. У нее семилетний сын, который, возможно, родился от моего отца, потому что я уверен: папаша изменял моей матери в последние несколько лет. Когда мне было двенадцать, он уже один раз бросал нас, объяснив, что не в состоянии больше с нами общаться. Скорее всего он сбежал тогда именно к ней. Потом он вернулся, но когда все же ушел навсегда, то явно дал понять, что семья распалась исключительно из-за нас. Мы виноваты в том, что он вернулся, мы виноваты в том, что он ушел… Он просто не может жить в семье.

– А потом вдруг взял и женился на женщине с ребенком. А что это за мальчик?

Таким мальчиком я для него не буду уже никогда.

– Ребенок как ребенок. – Мне не хочется обсуждать с ней сейчас Джоша Раймонда. – Что ж, я отправляюсь на поиски дна. А тебе здесь не будет скучно? Ты не возражаешь?

– Все в порядке. Отправляйся. – И она уплывает от меня.

Я набираю в легкие побольше воздуха и ныряю, с благодарностью принимая и темноту воды, и тепло, которое тут же ощутил всей кожей. Я уплываю подальше от Джоша Раймонда, отца, вечно изменяющего матери, и верных родителей Вайолет, которые одновременно являются ее друзьями, и от своей грустящей брошенной мамы, и от себя самого. Я закрываю глаза и представляю себе, что Вайолет находится рядом со мной, потом открываю их и продолжаю путь вниз, вытянув вперед руку, как Супермен.

Я начинаю чувствовать напряжение в легких, требующих воздуха, но продолжаю движение вниз. Это похоже на борьбу со сном и попытки не заснуть, когда темнота словно заползает под кожу, пытаясь завладеть всем моим телом без спроса, так, чтобы все оно принадлежало ей и только ей одной.

Я плыву все глубже, а легкие уже напряглись, словно их что-то обжигает. Я начинаю испытывать страх и панику, но усилием воли заставляю себя успокоиться, отдавая приказ телу двигаться дальше. Мне уже самому интересно узнать, насколько я в состоянии продвинуться в направлении дна.

Она ждет меня.

Эта мысль наполняет все мое существо, но темнота пытается овладеть мной, проникая внутрь через кончики пальцев, стараясь ухватить меня с этой стороны.

В США менее двух процентов самоубийц тонут в водоемах. Может быть, из-за того, что тело человека обладает достаточно надежной плавучестью. Наибольшее количество утонувших людей (случайно или по другим причинам) в России, следующая страна – Япония, правда, там количество таких смертей вдвое меньше. Самое малое количество принадлежит Каймановым островам Карибского моря.

Чем глубже, тем больше мне нравится здесь. Вода лучше, чем бег, она словно вытесняет все ненужное и второстепенное. Вода – особая сила, способ обмануть сон и не допустить его наступления.

Я стремлюсь очутиться еще глубже, потому что там, наверное, будет еще приятнее. Я хочу продолжить свой бесконечный путь. Но что-то внезапно останавливает меня. Это мысль о Вайолет. И обжигающие легкие. Я с надеждой смотрю в темноту, туда, где должно было бы обнаружиться дно, но его там нет. Затем я смотрю вверх, в сторону света, он ждет меня там, наверху, над головой, вместе с Вайолет.

Теперь мне приходится прилагать усилия, чтобы подняться из глубины, и мне срочно требуется пополнить запас воздуха. Страх возвращается, и я решительно направляюсь на поверхность. Ну, давай же, умоляю я сам себя. Прошу тебя, давай! Мое тело стремится к свободе, но оно порядочно утомилось. Прости. Прости меня, Вайолет. Я больше никогда не покину тебя. Я не знаю, о чем думал раньше. Я уже рядом. Я иду к тебе.

Когда, наконец, я прорываю толщу воды и выныриваю на поверхность, я вижу, что она сидит на берегу и плачет.

– Кретин! – говорит она.

Улыбка мгновенно сползает с моих губ, и я подплываю к ней, держа голову над водой, боясь снова опустить ее, даже на секунду, боясь свести ее с ума или окончательно разозлить.

– Кретин! – повторяет Вайолет уже громче, вставая, и я вижу, что она до сих пор в нижнем белье. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться и прикрыть свое тело от холодного воздуха, одновременно отстраняясь от меня. – Какого черта? Ты не представляешь, как я перепугалась! Я же искала тебя. Я три раза ныряла и пыталась погрузиться как можно глубже, пока у меня воздух не заканчивался…