Текст книги "Ты не виноват"

Вайолет
26 апреля. Часть вторая

Я еду не из-за его мамы или папы, не из-за Кейт и не из-за Декки. Я еду из-за себя самой. Наверное, потому что я знаю, что именно найду. Или, возможно, потому что знаю: за найденное мне придется винить саму себя. В конце концов, это из-за меня ему пришлось вылезти из шкафа. Именно я вытолкнула его оттуда разговором со своими родителями, тем самым предав его. Он никогда бы не ушел, если бы не я. К тому же, говорю я себе, Финч хотел бы, чтобы приехала именно я.

Я помню дорогу в Преритон наизусть, без карты. Звоню родителям и говорю, что вернусь домой позже, у меня дела и отключаюсь на полуслове, даже когда папа о чем-то меня спрашивает, после чего отправляюсь в путь. Я еду быстрее, чем обычно, и я жутко спокойна, словно в Преритон гонит кто-то другой. Выключаю музыку. Вот так я сосредоточиваюсь, чтобы поскорее туда попасть.

Если бы синь осталась навсегда, если бы прибежище стало вечным.

Ничто не могло заставить его держаться дольше.

Первое, что я вижу, – это Гаденыш, припаркованный на обочине с заехавшими на насыпь передними и задними правыми колесами. Я останавливаюсь за ним и глушу двигатель, оставаясь в машине.

Я могу уехать прямо сейчас. Если я это сделаю, Теодор Финч еще останется в этом мире, живой и странствующий, пусть и без меня. Мои пальцы ложатся на ключ зажигания.

Уезжай.

Я выхожу из машины, и меня озаряет солнце, слишком теплое для апреля в Индиане. Небо сияет синевой после долгих месяцев беспросветной серости, нарушенной лишь тем самым погожим деньком. Куртку я решаю не брать.

Я иду мимо знака «Посторонним вход воспрещен» и дома, стоящего чуть поодаль от дороги. Взбираюсь на насыпь и перехожу рельсы. Потом спускаюсь с холма к широкому синему озеру овальной формы, окруженному деревьями. Не знаю, почему я не заметила в первый раз – вода там такая же синяя, как его глаза.

Здесь пустынно и тихо. Настолько пустынно и тихо, что я едва не разворачиваюсь и не бегу к машине.

Но тут я кое-что замечаю.

На берегу лежит его аккуратно сложенная одежда. Рубашка, под ней джинсы, под джинсами – кожаная куртка, а в самом низу – черные кожаные ботинки. Это его самая любимая одежда из всего гардероба. Только она здесь. На берегу.

Я долго стою, не шевелясь. Потому что пока я не двигаюсь, Финч все еще где-то рядом.

Затем я опускаюсь на колени рядом с одеждой и кладу на нее руку, словно тем самым я смогу узнать, где он и как давно сюда приехал. Одежда нагрета солнцем. Я нахожу его телефон, засунутый в ботинок, но он полностью разряжен. В другом ботинке лежат его ботанские очки и ключи от машины. Я нахожу нашу карту, свернутую так же аккуратно, как и одежда. Не раздумывая, я кладу ее к себе в сумку.

– Марко, – шепчу я.

Затем я встаю.

– Марко! – Теперь громче.

Я стягиваю туфли и кофту, после чего кладу ключи и телефон рядом с аккуратной стопкой одежды Финча. Потом я забираюсь на небольшой каменный уступ и ныряю в воду. У меня перехватывает дыхание, потому что она холодная, а не теплая, как я думала. Я выныриваю и хожу кругами, пока не восстанавливается дыхание. Затем я делаю глубокий вдох и погружаюсь в на удивление чистую и прозрачную воду.

Я погружаюсь как можно глубже, стараясь достичь дна. Чем глубже, тем темнее вода, и очень скоро мне приходится вынырнуть, чтобы перевести дух. Я ныряю снова и снова, так глубоко, насколько хватает смелости и воздуха. Я переплываю озеро из конца в конец, туда и обратно. Я выныриваю и снова погружаюсь. Каждый раз у меня получается пробыть под водой чуть дольше прежнего, но не так долго, как Финч, который может задерживать дыхание на несколько минут.

Мог задерживать.

Потому что в какой-то момент я понимаю: его нет. Он не где-то рядом. Он – нигде.

Даже после этого я продолжаю плавать и нырять, нырять и плавать, туда-сюда, из конца в конец, пока не выбиваюсь из сил и не выползаю на берег. Я тяжело дышу, руки трясутся.

Набирая «девять-один-один», я думаю: «Он не нигде. Он не умер. Он просто нашел тот, другой мир».

Шериф округа Виго прибывает одновременно с пожарными и «скорой». Я сижу на берегу, закутавшись в поданное мне кем-то одеяло. Мои мысли о Финче, сэре Патрике Муре, черных дырах, голубых безднах и бездонных водоемах, о сверхновых звездах и горизонтах событий и о месте столь темном и мрачном, что свет там исчезает навсегда.

Появляются незнакомые люди и начинают бродить вокруг нежданных гостей. Это, наверное, владельцы земли и дома у дороги. У них дети, и женщина прикрывает им глаза руками, уводя их прочь и веля идти домой, сидеть там и носа не высовывать. Ее муж в сердцах произносит:

– Вот чертовы дети!

Он имеет в виду не своих отпрысков, а детей вообще, вроде нас с Финчем.

Водолазы ныряют не переставая. Их трое или четверо, и выглядят они одинаково. Мне хочется сказать им, что это напрасный труд, что они ничего не найдут, что его там нет. Если кто-то и может пробраться в другой мир, так это Теодор Финч.

Даже когда они поднимают тело – раздувшееся, вспухшее и посиневшее, – я думаю: это не он. Это кто-то другой. Я не могу признать никого из тех, кто мне известен, в этом раздувшемся, вспухшем и синем существе с мертвенно-серой кожей. Я так им и говорю. Меня спрашивают, в состоянии ли я опознать его, на что я отвечаю:

– Это не он. Это – раздувшееся, вспухшее и мертвенно-синее существо, и я не могу опознать его, потому что я никогда его раньше не видела. – Я отворачиваюсь.

Ко мне наклоняется шериф:

– Мы обязаны позвонить его родителям.

Он просит дать ему номер, но я отвечаю:

– Я сама. Это она попросила меня сюда приехать. Она хотела, чтобы я нашла его. Я сама позвоню.

Но это ведь не он, разве ты не видишь? Люди вроде Теодора Финча не умирают. Он просто путешествует.

Я звоню по номеру, которым его семья никогда не пользуется. Его мать отвечает сразу же, словно она сидела и ждала звонка. По какой-то причине это выводит меня из себя, и мне хочется разбить телефон и зашвырнуть его в воду.

– Алло? – произносит она. – Алло? – В ее резком голосе звучит надежда и ужас. – О боже. Алло?!

– Миссис Финч? Это Вайолет. Я нашла его. Он оказался там, где я и думала. Мне очень жаль.

Мой голос звучит, как из-под воды или из соседнего штата. Я щиплю себя за руку, оставляя маленькие красные пятна, потому что я вдруг перестаю чувствовать.

Его мать издает звук, которого я никогда раньше не слышала – низкий, утробный, полный ужаса. Мне снова хочется швырнуть телефон в воду, чтобы этот звук прекратился, но вместо этого я, как заводная, повторяю «Мне очень жаль», пока шериф не забирает у меня телефон.

Пока он говорит, я ложусь на землю, все еще завернувшись в одеяло, и обращаюсь к небу:

– Пусть твои глаза отправятся к солнцу, а душа к ветру… Ты – это все цвета в одном, во всей их яркости.

Вайолет
3 мая

Я стою перед зеркалом и тщательно изучаю свое лицо. Я одета в черное. Черная юбка, черные сандалии и черная футболка Финча, которую я перехватила пояском. У меня лицо как лицо, только другое. Это не лицо беззаботной девушки, которую принимают в четыре колледжа, у которой хорошие родители и друзья, у которой вся жизнь впереди. Это лицо грустной, одинокой девушки, с которой происходит что-то страшное. Интересно, станет ли мое лицо выглядеть, как прежде, или же я всегда буду видеть в своем отражении Финча, Элеонору, утрату, душевную боль, вину и смерть.

Но разглядят ли это другие? Я снимаю себя на телефон с дежурной улыбкой на лице и, когда смотрю на фото, вижу Вайолет Марки. Я могла бы прямо сейчас выложить фото в «Фейсбук», и никто бы не узнал, что я сделала его после, а не до.

Мои родители хотят отправиться на похороны вместе со мной, но я твердо говорю «нет». Они слишком опекают меня и постоянно за мной наблюдают. Всякий раз, когда я оборачиваюсь, я вижу их озабоченные глаза, взгляды, которыми они обмениваются, и кое-что еще – гнев. Они больше не злятся на меня, потому что их раздражает миссис Финч и, возможно, сам Финч тоже, хотя они этого не говорили. Папа, как всегда, гораздо откровеннее мамы, и я краем уха слышу, как он распространяется насчет «этой женщины», и он бы ей показал, как ведут себя достойные родители, прежде чем мама шикает на него и шепчет: «Вдруг Вайолет услышит».

Семья Финча стоит в переднем ряду. Идет дождь. Я впервые вижу его отца – высокого, широкоплечего и красивого, как популярный актер кино. Бесцветного вида женщина, очевидно, мачеха Финча, стоит рядом с ним, прижимая к себе маленького мальчика в больших очках. Рядом с ним Декка, Кейт и миссис Финч. Все они плачут, даже его отец.

«Золотые акры» – самое большое кладбище в городе. Мы стоим на пригорке рядом с гробом. За год я уже второй раз на похоронах, хотя Финч хотел, чтобы его кремировали. Священник читает строки из Библии, семья плачет, плачут все, даже Аманда Монк и кто-то из чирлидеров. Пришли Райан и Роумер и порядка двухсот ребят из школы. Среди собравшихся я также узнаю директора школы Уэртца, мистера Блэка, миссис Кресни и мистера Эмбри – наших психологов. Я нахожусь немного в стороне вместе с родителями, которые настояли на своем присутствии, Брендой и Чарли. Мама Бренды замерла рядом с ней, положив руку на плечо дочери.

Чарли застыл со скрещенными на груди руками, его неподвижный взгляд устремлен на гроб. Бренда со злостью, не отрываясь, смотрит на Роумера и остальную плачущую толпу. Я знаю, что она чувствует. Здесь те, кто называл его «фриком» и не обращал на него ни малейшего внимания, разве что смеялись над ним да пускали о нем слухи. А теперь они ведут себя как профессиональные плакальщики, которых на Тайване или на Ближнем Востоке можно нанять, чтобы те пели, рыдали и ползали по земле. Его семья ничем не лучше. После того как священник заканчивает чтение, все подаются поближе к ним, чтобы пожать им руки и высказать свои соболезнования. Семейство принимает их, словно оно их заслужило. Мне никто не говорит ни слова.

Так я и стою в футболке Финча и думаю. В своем поминальном слове священник ни разу не обмолвился о самоубийстве. Семья Финча называет его смерть несчастным случаем, потому что не нашли ей подобающего определения, и поэтому священник говорит о трагически оборвавшейся юной жизни и об оставшихся нереализованными возможностях. Я стою и размышляю о том, что это был вовсе не несчастный случай и что «жертва самоубийства» – весьма интересный термин. В нем слово «жертва» подразумевает то, что выбора не было. Возможно, Финчу не казалось, что у него есть выбор, или же он вообще не пытался покончить с собой, а просто решил докопаться до глубин. Но я никогда этого не узнаю, так ведь?

Потом я думаю: со мной нельзя так поступать. Это ты читал мне лекции о жизни. Это ты говорил, что надо вылезти из скорлупы и увидеть то, что находится передо мной. Что надо жить именно этим, а не тратить время на мечты, что нужно найти свою гору, потому что она ждет меня, и именно это и есть жизнь. Но потом ты уходишь. Ты не можешь уйти вот так. Особенно когда знаешь, что я пережила, потеряв Элеонору.

Я стараюсь припомнить последние слова, что сказала ему, но не могу. Помню лишь, что они были злы, обычны и ничем не примечательны. Что бы я сказала ему, если бы знала, что никогда больше его не увижу?

Когда все начинают расходиться, Райан находит меня, чтобы сказать:

– Я позвоню чуть позже?

Это вопрос, и я отвечаю на него кивком. Он тоже кивает и тут же уходит.

Чарли бормочет:

– Что за сборище лицемеров.

Я слышу его слова и понимаю, что не совсем уверена, о ком это он: о наших одноклассниках, о семействе Финч или обо всех собравшихся.

Бренда тихо добавляет:

– Финч откуда-нибудь видит все это и думает: «А вы чего хотели?» Надеюсь, он посылает их куда подальше.

Это мистер Финч идентифицировал тело. Он опознал своего сына по снимкам в зубоврачебной карте и по шраму на животе, который сам же ему и оставил. В газете писали, что когда Финча нашли, он, вероятно, был мертв уже несколько часов.

Я спрашиваю:

– Ты и вправду думаешь, что он где-то? – Бренда непонимающе хлопает глазами. – В смысле – где-то рядом? Мне нравится думать, что, где бы он ни был, он, наверное, не видит нас, потому что он жив и находится в другом, лучшем, чем этот, мире. В мире, который бы он построил сам, если бы мог. Я хотела бы жить в мире, построенном Теодором Финчем.

Я думаю: «Какое-то время я там и жила».

Не успевает Бренда ответить, как рядом со мной внезапно оказывается мать Финча, глядя на меня красными от слез глазами. Она обнимает меня и прижимает к себе так сильно, словно не хочет от себя отпускать.

– О, Вайолет! – причитает она. – Бедная девочка! Как ты?

Я поглаживаю ее по спине, словно ребенка, и тут появляется мистер Финч. Он заключает меня в свои широкие объятия, упершись подбородком в макушку. У меня перехватывает дыхание, и тут я чувствую, как кто-то тянет меня за собой, и слышу голос отца:

– Пожалуй, нам лучше отвезти ее домой.

Его голос звучит отрывисто и холодно. Я позволяю увести себя к машине.

Дома за ужином я нехотя ковыряю вилкой в тарелке и слушаю разговор родителей о семействе Финч, который они ведут сдержанно, словно специально подбирая слова, чтобы не расстраивать меня.

Папа: Как жаль, что я им так и не рассказал, как должны вести себя достойные родители.

Мама: У нее не было права просить Вайолет делать это. – Она бросает взгляд в мою сторону и с деланой веселостью спрашивает: – Тебе положить еще овощей, доченька?

Я: Нет, спасибо.

Прежде чем они снова начинают о Финче, об эгоистичности самоубийц, о том, что он добровольно расстался с жизнью, в то время как Элеонора ушла из жизни не по своей воле, когда ей и слова не дали сказать – как это подло, злобно и глупо… – я прошу извинения и встаю из-за стола, хотя едва притронулась к еде. Мне не надо помогать убирать со стола, так что я отправляюсь наверх и забираюсь в шкаф. Мой скомканный календарь валяется в углу. Я разворачиваю и разглаживаю его, глядя на все «чистые» дни, которые и сосчитать-то трудно, что я не отметила, потому что это дни, проведенные вместе с Финчем.

Я думаю:

Ненавижу тебя.

Если бы я только знала.

Если бы была сдержаннее.

Я подвела тебя.

Как жаль, что я ничего не смогла сделать.

Мне надо было сделать хоть что-то.

Моя ли это вина?

Почему я повела себя несдержанно?

Вернись.

Я люблю тебя.

Прости.

Вайолет
Май: первая, вторая и третья недели

Похоже, что в школе все ученики в трауре. Многие пришли в черном, из каждого класса доносится всхлипывание. В главном холле, неподалеку от кабинета директора, кто-то устроил импровизированный памятный уголок в честь Финча. Это стеклянный ящик с его фотографией, оставленный открытым, чтобы туда могли класть памятные записки. Все они начинаются словами: «Дорогой Финч, тебя любят и по тебе скорбят. Мы любим тебя. Нам тебя не хватает».

Мне хочется разбить этот контейнер и превратить в кучу пепла вместе со всеми лживыми и лицемерными словами, потому что им там самое место.

Учителя напоминают нам, что учиться остается всего пять недель, и мне бы радоваться, но вместо этого я ничего не чувствую. Все эти дни я почти ничего не чувствую. Я несколько раз плакала, но в основном я ощущаю пустоту, словно все, что заставляет меня чувствовать, плакать от боли и смеяться, удалили скальпелем, оставив меня опустошенной, как раковину.

Я говорю Райану, что мы можем остаться только друзьями. Еще и потому, что он не хочет ко мне прикасаться. Никто не хочет. Похоже на то, что они считают меня заразной. Это часть суицидо-ассоциированного синдрома.

Обедать я сажусь с Брендой, Ларой и тремя Брианами, когда в среду после похорон Финча к нам подходит Аманда, ставит на стол поднос и обращается ко мне, не глядя на других девчонок:

– Мне очень жаль, что так случилось с Финчем.

На какое-то мгновение мне кажется, что Бренда вот-вот ударит ее, и мне тоже хочется ей врезать или посмотреть, что будет, если это сделает Бренда. Но когда та остается спокойно сидеть, я киваю Аманде:

– Спасибо.

– Я зря называла его фриком. И я хочу, чтобы ты знала – между мной и Роумером все кончено.

– Поздно, слишком поздно, – бормочет Бренда. Она вдруг встает и ударяет кулаком по столу так, что подпрыгивают тарелки. Она хватает свой поднос, бросает мне «увидимся позже» и удаляется.

В четверг у меня встреча с мистером Эмбри, поскольку директор школы Уэртц и школьный совет требуют, чтобы все друзья и одноклассники Теодора Финча прошли хотя бы один сеанс у психолога, несмотря на то, что так называемые родители, как мои мама с папой называют мистера и миссис Финч, настаивают, будто произошел несчастный случай. Их слова, мне кажется, означают то, что мы можем оплакивать его как обычно, безо всяких предрассудков. Не надо чего-то стыдиться или смущаться, поскольку о самоубийстве речи не идет.

Я прошу, чтобы сеанс вместо миссис Кресни провел мистер Эмбри, потому что он был психологом Финча. Сидя за столом, он хмурится, глядя на меня, и я вдруг спрашиваю себя, станет ли он обвинять меня так же, как я виню себя.

Мне вообще не надо было предлагать ехать по мосту. А если бы мы выбрали другую дорогу? Элеонора осталась бы жива.

Мистер Эмбри откашливается.

– Я сожалею о произошедшем с Финчем. Он был хороший, немного зацикленный парень, которому стоило больше помогать.

Эти слова привлекают мое внимание. Он добавляет:

– Я чувствую себя виноватым.

Мне хочется смести на пол его компьютер вместе с книгами.

Ты не можешь чувствовать себя виноватым. Это я виновата. Не пытайся это у меня отнять.

Он продолжает:

– Но я не виноват. Я сделал, как мне кажется, все, что мог. Мог ли я сделать больше? Возможно, да. Мы всегда можем сделать больше. На этот вопрос очень непросто ответить, и в конечном итоге его бессмысленно задавать. Мы можем испытывать одинаковые эмоции и обладать похожими мыслями.

– Я знаю, что могла бы сделать больше. Я была обязана заметить, что с ним происходило.

– Мы не всегда видим то, что другие от нас скрывают. Особенно если они прилагают для этого большие усилия. – Мистер Эмбри берет со стола тонкую брошюру и читает: – «Вы это пережили, и, как подразумевает это неприятное определение, ваше дальнейшее выживание – эмоциональное выживание – станет зависеть от того, насколько хорошо вы научитесь справляться со своей трагедией. Плохая новость: пережить все это станет вторым самым печальным опытом в вашей жизни. Хорошая новость: самое худшее уже позади».

Он подает мне брошюру. Она называется «SOS! Руководство для переживших самоубийство».

– Я хочу, чтобы ты ее прочла, но я также хочу, чтобы ты пришла побеседовать со мной, поговорила бы с родителями и друзьями. Больше всего мы боимся, что ты загонишь эти переживания внутрь себя. Ты была ему ближе всех, а это значит, что ты ощутишь весь гнев, горечь утраты, непринятие и печаль, которые станешь чувствовать по случаю любой смерти. Но эта смерть отличается от других, так что не истязай себя.

– Его родители говорят, что это был несчастный случай.

– Возможно, что и так. Каждый относится к этому по-своему. Но меня беспокоишь ты. Нельзя винить себя за всех – ни за сестру, ни за Финча. У твоей сестры не было иного выбора. И, возможно, Финч чувствовал, что у него тоже нет выбора, хотя выбор был.

Мистер Эмбри хмуро смотрит сквозь меня, и я чувствую, как он прокручивает в голове каждый разговор с Финчем – так же, как и я с тех пор, как это случилось.

Одно я не могу и никогда ему не скажу – это то, что я везде вижу Финча: в школьных коридорах, на улицах, в торговом центре. О нем мне напоминает чье-то лицо, чья-то походка, чей-то смех. Меня словно окружает тысяча разных Финчей. Я сомневаюсь, нормально ли это, но не спрашиваю об этом.

Дома я ложусь на кровать и прочитываю всю брошюру, благо в ней всего тридцать шесть страниц, и времени на это уходит немного. В память врезаются два предложения: «Ваша надежда в том, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть – навсегда измененной. Если вам это удастся, то вы обретете желанный покой».

Навсегда измененной.

Я навсегда изменилась.

За ужином я показываю маме брошюру, которую дал мне мистер Эмбри. Она читает ее, не переставая есть и не говоря ни слова, пока мы с папой пытаемся продолжить разговор о колледже.

– Ты решила, куда хочешь поступать, Вай?

– Наверное, в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. – Мне хочется сказать папе, чтобы он сам выбрал для меня колледж. Какая, собственно, разница? Все они одинаковы.

– Тогда скорее всего пора готовить документы к поступлению.

– Наверное. Я обязательно этим займусь.

Папа смотрит на маму, ища у нее помощи, но она читает, забыв о еде.

– А ты не думала о том, чтобы подать в Нью-Йоркский университет на весенний прием?

Я отвечаю:

– Нет. Но, возможно, я займусь этим прямо сейчас. Вы не возражаете? – Мне хочется сбежать от этой брошюры, от них и от разговоров о будущем.

На папином лице читается облегчение.

– Конечно, нет. Иди.

Он рад, что я ухожу, и я тоже этому рада. Так легче всего, потому что иначе мы могли бы ввязаться в разговоры об Элеоноре и о том, что случилось с Финчем. В этот момент я с благодарностью думаю, что я не родитель, и сомневаюсь, будут ли у меня вообще дети. Как же ужасно ощущать, что ты кого-то любишь и не можешь ему помочь.

На самом деле я точно знаю, что это за чувство.

В четверг, через неделю после похорон Финча, к нам на общешкольное собрание приводят специалиста по боевым искусствам из Индианаполиса, чтобы тот рассказал нам о безопасности и самозащите, словно самоубийство – это что-то такое, что может напасть на нас на улице. Потом показывают фильм о наркозависимых подростках. Перед тем как гаснет свет, директор школы Уэртц объявляет, что некоторые сцены очень натуралистичны, но очень важно знать, что такое наркозависимость в реальности.

Когда начинается кино, к моему уху наклоняется Чарли и шепчет, что единственная причина, по которой нам это показывают, заключается в слухах о том, будто Финч на что-то подсел, а потому и умер. О том, что это неправда, знают только трое – Чарли, Бренда и я.

Когда один из молодых актеров хватает передоз, я встаю и ухожу. Не успеваю я выйти из зала, как меня начинает тошнить. Хорошо, что рядом оказывается урна.

– Ты в порядке? – На полу, прислонившись к стене, сидит Аманда.

– Я тебя там не видела, – говорю я, отходя от урны.

– Я не смогла выдержать и пяти минут.

Я сажусь на пол в полуметре от нее.

– Что ты себе представляешь, когда думаешь об этом?

– О чем?

– О самоубийстве. Я хочу знать, что человек чувствует и что он думает об этом. Я хочу знать – почему?

Аманда смотрит на свои руки.

– Могу лишь сказать, как себя чувствовала я. Безобразной. Отвратительной. Тупой. Крохотной. Никчемной. Забытой. Такое чувство, что выбора нет. Что это самый логичный выход, потому что где же другой? Ты думаешь: «Никто даже не всплакнет обо мне. Никто не узнает, что меня нет. Жизнь продолжится, и никому не будет дела, что меня нет. Может, лучше, чтобы меня вообще не было».

– Но ты же не все время так себя чувствуешь. Я хочу сказать, что ты – Аманда Монк. Ты пользуешься успехом и популярностью, родители к тебе хорошо относятся. И братья твои хорошо к тебе относятся. Все к тебе хорошо относятся, я думаю потому, что боятся вести себя иначе.

Аманда смотрит на меня.

– В такие моменты это не имеет значения. Словно это происходит с кем-то другим, потому что единственное, что ты чувствуешь – это темноту внутри себя, и эта темнота захватывает тебя. Ты даже не задумываешься о людях, которых ты покинешь, потому что думаешь только о себе. – Она обхватывает руками колени. – Финч когда-нибудь был у психиатра?

– Не знаю. – Как же много я о нем не знаю. И, наверное, никогда не узнаю. – Не думаю, что его родители хотели признать, будто что-то не так.

– Он пытался справиться с собой из-за тебя.

Я знаю, что она хочет, чтобы мне стало лучше, но от ее слов мне становится только хуже.

На следующий день на уроке географии США мистер Блэк стоит у доски, на которой он пишет «Четвертое июня» и подчеркивает дату.

– Время подошло… ребята… вам скоро сдавать проекты… так что сосредоточьтесь, сосредоточьтесь… сконцентрируйтесь. Пожалуйста, приходите ко… мне с любыми… вопросами, иначе я стану… ожидать от вас… их сдачи в срок… если не досрочной.

Когда звенит звонок, он произносит:

– Я хотел бы… поговорить с тобой, Вайолет.

Я сижу на своем месте рядом с партой, за которой когда-то сидел Финч, и жду. Когда выходит последний ученик, мистер Блэк закрывает дверь и опускается в кресло.

– Я хотел удостовериться… вместе с тобой… нужна ли тебе помощь… а также сказать тебе… что ты можешь сдать все… что успела собрать… Я, разумеется… понимаю… что существуют исключительные… обстоятельства.

Исключительные обстоятельства. Это я. Это Вайолет Марки. Бедная, навсегда изменившаяся Вайолет и ее исключительные обстоятельства. С ней надо поосторожнее, потому что она хрупкая и может разбиться, если с нее спрашивать так же, как с остальных.

– Спасибо, но у меня все в порядке. – Я справлюсь. Я покажу им, что я не фарфоровая кукла с ярлыком «Осторожно! Стекло!». Просто жаль, что мы с Финчем не систематизировали все наши путешествия и не задокументировали их чуть лучше. Мы так были поглощены моментом, что мне нечего показать, кроме наполовину исписанной тетради, нескольких фотографий и карты с пометками.

Тем же вечером я занимаюсь самоистязанием, читая с самого начала нашу ленту сообщений в «Фейсбуке». А потом, зная, что он никогда этого не прочтет, открываю нашу тетрадь с записями и начинаю работать.

Письмо человеку, совершившему самоубийство, от Вайолет Марки

Где ты? Почему ты ушел? Кажется, я никогда этого не узнаю. Может, потому, что я тебя разозлила? Потому, что пыталась помочь? Потому, что не откликнулась, когда ты бросал камешки в мое окно? А если бы откликнулась? Что бы ты тогда мне сказал? Смогла бы я уговорить тебя остаться или отговорить от того, что ты сделал? Что бы вообще произошло?

Ты знаешь, что отныне моя жизнь навсегда изменилась. Я раньше думала, что это так, потому что ты вошел в мою жизнь и показал мне Индиану, вытащив из комнатки в огромный мир. Даже если бы мы не путешествовали, ты все равно показал бы мне мир, даже с пола своего шкафа. Я не знала, что моя жизнь навсегда изменится оттого, что ты любил меня, а потом ушел – безвозвратно.

Так что, по-моему, не существовало никакого великого манифеста, даже если ты заставил меня поверить, что он был. По-моему, это был просто школьный проект.

Я никогда не прощу тебе того, что ты меня покинул. Просто хочу, чтобы ты смог простить меня. Ты спас мне жизнь.

И в конце я приписываю: «Почему же я не смогла спасти жизнь тебе?».

Я откидываюсь на спинку стула и над письменным столом вижу макеты эскизов страниц интернет-журнала «Зерно». Я добавила новую категорию: «Посоветуйтесь с экспертом». Мой взгляд скользит к листу бумаги с описанием того, о чем этот журнал. Он задерживается на последней строчке: «Начать здесь».

Через мгновение я вскакиваю со стула и начинаю рыскать по комнате. Сначала я не могу припомнить, что я сделала с картой. Я испытываю приступ паники, от которого меня трясет: а вдруг я ее потеряла? Тогда исчезнет еще одна частичка Финча.

Я нахожу ее в портфеле, с третьей попытки, словно она появилась из ниоткуда. Я разворачиваю карту и смотрю на оставшиеся пометки, обведенные кружками. Осталось пять мест, которые я должна увидеть одна. Финч пронумеровал их, так что порядок есть.