Текст книги "Ты не виноват"

Я укутываюсь в одеяло как можно плотнее, и вот комната уже становится мне не видна, ложусь на кровать, напоминая мумию. Это отличный способ сохранить тепло. Свет я оставил включенным. В небольшое отверстие я просовываю руку, чтобы брать книги одну за другой. Вот бы вся жизнь стала такой! В ней были бы только счастливые моменты, никаких ужасов и кошмаров, и даже самых будничных неприятностей. Как было бы здорово, если бы мы могли вот так легко вырезать плохие места и оставлять хорошие! А ведь именно так я и хочу, чтобы чувствовала себя Вайолет. Я буду отдавать ей только хорошее и охранять ее от плохого. И тогда нас со всех сторон будет окружать только добро.

Вайолет
Остается 138 дней

Воскресный вечер, моя комната. Я просматриваю наши с Финчем записи. Потом беру ручку, которую он отдал мне, и нахожу пустую страницу. Все же книжный магазин и башню никак нельзя назвать официальными достопримечательностями, хотя это вовсе не означает, что мы не должны написать о них.

Звезды и наверху, и внизу. Трудно сказать, где кончается небо и начинается земля. Мне хочется произнести что-нибудь величественное или поэтичное, но все, на что я способна, оказывается лишь скромное: «Как чудесно!» Тогда он говорит: «Чудесно» – чудесное слово, и употреблять его надо почаще».

И тут мне приходит в голову прекрасная мысль. У меня над письменным столом висит большая доска наподобие школьной, куда я прикрепляю кнопками черно-белые фотографии писателей за работой. Я снимаю их, долго копаюсь в ящиках и, наконец, нахожу то, что искала – это упаковка стикеров. На одном я пишу: «чудесно».

Через полчаса я отступаю на пару шагов назад, чтобы полюбоваться обновленной доской. Она вся пестрит цветными бумажками с отдельными словами и целыми предложениями, которые могут стать (или не стать) центральными идеями для новых рассказов. Еще тут встречаются мои любимые строчки из книг. В последней колонке поместился раздел, который я назвала «Новый безымянный интернет-журнал». Чуть ниже красуются названия трех разделов: «Литература», «Любовь», «Жизнь». Хотя я пока даже сама не знаю, что это будет – настоящие разделы или названия для статей, а может, это просто приятные на слух слова.

Хотя это и не много, все же я фотографирую свою доску и отсылаю картинку Финчу с сопроводительной записью: «Посмотри, на что ты меня толкаешь». Каждые полчаса я проверяю, не прислал ли он мне ответа, но к тому времени, как я отправляюсь спать, я так и не получаю от него ни словечка.

Финч
23-й, 24-й и 25-й дни…

Прошлый вечер напоминает собой пазл, только не собранный. Все его кусочки раскиданы в стороны, а некоторых просто не хватает. И слишком уж быстро колотится сердце.

Я снова беру в руки книги и читаю добрые, хорошие слова, оставленные Деккой. Но сейчас они расплываются у меня перед глазами, и я никак не могу сосредоточиться, чтобы уловить их смысл.

Потом я начинаю все приводить в порядок. Я снимаю со своей стены все записки, пока она не становится совсем пустой. Я выбрасываю их в корзину для бумаг, но этого мне мало. Я решаю перекрасить стены, мне надоело любоваться на красный цвет. Слишком уж тут темно, от этого может начаться депрессия. Да, пожалуй, это как раз то, что мне сейчас нужно. Смена обстановки. Вот почему мне кажется, что в комнате как-то некомфортно.

Я забираюсь в Гаденыша и еду в ближайший хозяйственный магазин, покупаю грунтовку и десять банок голубой краски, причем количество ее я беру наобум, потому что точно не знаю, сколько понадобится для целой комнаты.

Мне приходится накладывать один слой краски за другим, чтобы избавиться от красного. Я упорно тружусь, но красная краска все равно пробивается сквозь голубую. Создается такое впечатление, что стены в моей комнате кровоточат.

К полуночи краска еще не успевает высохнуть, поэтому я убираю с кровати черное одеяло, служащее одновременно и покрывалом, сую его в шкаф с бельем в коридоре, долго там роюсь и нахожу старое голубое одеяло, когда-то принадлежавшее Кейт. Именно им я и накрываю свою кровать. После этого открываю окна и перемещаю кровать на середину комнаты. И только тогда забираюсь под одеяло и засыпаю.

На следующий день я снова начинаю красить стены. На это уходит целых два дня. Но зато я добился нужного цвета – теперь стены у меня ярко-голубые, такой бывает вода в бассейне. Я лежу в кровати и испытываю легкость, мне даже легче дышать. Вот теперь совсем другое дело. Да, именно так. Это и есть то, что мне нужно.

Единственное место, которое я не трогал – это белый потолок, потому что именно белый включает в себя все цвета видимого человеческим глазом спектра. Мне нравится сознавать, что вся радуга умещается в одном белом цвете, и мне в голову приходит интересная мысль. Я решаю написать на эту тему песню, но вместо этого я включаю компьютер и отправляю послание Вайолет: «Ты – это все цвета в одном, во всей их яркости».

Вайолет и Финч

Вайолет
Остается 134 дня

Уже целую неделю Финч не появляется в школе. Кто-то говорит, что его временно исключили, другие утверждают, что он не рассчитал дозу, и его срочно увезли в реабилитационный центр. Причем слухи распространяются путем перешептывания и передачи записок, потому что на днях директор Уэртц узнал про «Бартлетт дерт» и велел немедленно закрыть ее.

Среда. Первый урок. В память о бессрочной кончине газеты Джордан Грипенвальдт раздает конфеты. Трой Саттерфилд запихивает в рот сразу два леденца и с набитым ртом пытается обратиться ко мне:

– А где же твой дружок, Вайолет? Разве ты не должна постоянно следить за ним, чтобы предотвратить очередную попытку суицида?

Он хохочет, и все его приятели дружно смеются. Прежде чем я успеваю что-то ответить, Трой достает конфеты изо рта и демонстративно выбрасывает их в урну.

В четверг после уроков я разыскиваю на школьной стоянке Чарли Донахью. Объясняю ему, что мы с Финчем вместе работаем над школьным проектом, но я не вижу его вот уже несколько дней. При этом мне так хочется спросить насчет слухов, ходящих по школе, но я сдерживаюсь.

Чарли бросает учебники на заднее сиденье своего автомобиля.

– Это вполне в его духе. Он приходит и уходит, когда ему только вздумается. – Он снимает куртку и бросает ее поверх книг. – Но он уже не маленький, пойми. Парень вырос, должен сам соображать.

К нам подходит Бренда Шенк-Кравиц и небрежно открывает дверцу пассажирского места. Прежде чем сесть в машину, она поворачивается ко мне:

– А мне твои очки нравятся.

По ее тону я понимаю, что она сказала это вполне искренне.

– Спасибо, – благодарю я. – Это очки моей сестры.

Похоже, она несколько секунд обдумывает сказанное мной, затем с понимающим видом одобрительно кивает.

На следующее утро, собираясь на третий урок, я встречаю его. Это Теодор Финч, но он снова изменился. Он в жуткой вязаной красной шапочке и свободном черном свитере, как всегда, джинсы, неизменные кроссовки и, конечно, знаменитые черные кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Теперь он являет собой Финча-беспризорника, как мне кажется. Он прислонился к шкафчикам, одна нога согнута в колене, и беседует о чем-то с Камели Белк-Гуптой, одной из девчонок из нашего драмкружка. Я прохожу мимо, но он, похоже, даже не замечает меня.

На уроке я, как обычно, вешаю сумку на спинку стула, достаю учебник геометрии и тетрадь. Мистер Фишер предлагает начать урок с разбора домашнего задания, но едва он произносит эти слова, как в школе начинает завывать пожарная сирена. Я собираю вещи в сумку и вместе с остальными учениками выхожу из аудитории.

– Встретимся на учительской стоянке, – раздается голос позади меня. Я поворачиваюсь и вижу Финча. Он стоит рядом, как ни в чем не бывало, засунув руки в карманы. Потом он так же беспечно удаляется, как будто вокруг нас нет никого – ни учителей, ни учеников, включая, между прочим, и самого директора Уэртца, который отчаянно кричит что-то в свой телефон.

Я еще несколько секунд колеблюсь, потом бросаюсь со всех ног на улицу, при этом сумка больно ударяет меня по бедру. Меня ужасно пугают мысли о том, что кто-нибудь пустится за мной вслед. Но возвращаться поздно, и я мчусь вперед во весь опор. Я нагоняю Финча, и вот мы уже несемся вместе, припустив что есть сил, и никто не кричит нам: «Стойте! Немедленно вернитесь!» Мне страшно, но одновременно приятно от осознания собственной свободы.

Мы пересекаем бульвар перед школой, бежим мимо аллеи, которая отделяет парковку от реки и делит весь город на две части. Наконец, мы останавливаемся в крошечной рощице, и Финч сразу же берет меня за руку.

– Куда мы направляемся? – задыхаясь, интересуюсь я.

– Вон туда, чуть дальше. Только тихо. Тот, кто первый начнет шуметь, должен будет просочиться назад в школу. – Он быстро говорит и стремительно перемещается вперед.

– Как это просочиться?

– Голышом. Только так можно просачиваться – когда на тебе нет одежды. По-моему, я все правильно объясняю.

Я аккуратно сползаю вниз к набережной, Финч беззвучно указывает путь, делая при этом вид, что это ему удается очень легко. Мы доходим до берега реки, и он указывает куда-то вдаль. Поначалу я не могу понять, что он хочет мне показать, но вот я замечаю какое-то движение. Это птица, довольно высокая, в метр, не меньше, с красным хохолком на белой голове, а все ее тело угольно-серое. Она ходит по реке на мелководье, что-то клюет и время от времени возвращается на противоположный берег, важно расхаживая там, как зазнавшийся джентльмен.

– Кто это?

– Это черный журавль, его еще называют журавль-монах. Единственный экземпляр на всю Индиану. Может быть, и на все Соединенные Штаты. Они зимуют в Азии, а это значит, что сейчас его от родного дома отделяют тысячи километров.

– Откуда ты узнал, что он здесь?

– Иногда, когда мне становится невыносимо оставаться вон там, – он кивает в сторону школы, – я прихожу сюда. Я часто купаюсь тут, бывает, что просто сижу на берегу. Этот приятель ошивается тут уже с неделю. Я поначалу испугался, что он ранен или заболел.

– Он заблудился.

– Ну-ну. Ты только посмотри на него. – Птица стоит на мелководье, что-то выклевывает из речки, потом заходит поглубже и начинает плескаться. Теперь журавль напоминает мне ребенка, балующегося в бассейне.

– Видишь, Ультрафиолет, он тоже путешествует.

Финч отступает на шаг назад, закрывая глаза рукой от солнца, которое пробивается сквозь густую листву деревьев, потом оступается, и под его ногой громко хрустит ветка.

– Вот черт! – шепотом ругается он.

– Ах, вот так? Это, наверное, означает, что теперь тебе придется голым просачиваться в школу?

Его лицо приобретает такое растерянное выражение, что я не могу удержаться от громкого смеха.

Он вздыхает, побежденно опускает голову и вдруг начинает раздеваться. Он снимает свитер, кроссовки, шапочку, перчатки, джинсы, хотя на улице сейчас довольно холодно. Каждый предмет одежды он передает мне, пока не остается в одних трусах. Тогда я говорю:

– Прочь и их тоже, Теодор Финч. Ты первый придумал про просачивание, а чтобы просочиться, надо раздеться догола. Именно так можно объяснить значение этого слова. И никак иначе.

Он улыбается, но не сводит с меня взгляда, и в этот момент действительно снимает трусы. Я удивлена, мне почему-то показалось, что он этого не сделает. Он стоит рядом со мной, первый голый парень, которого я вижу в своей жизни, и, похоже, его это ни чуточки не смущает. Он такой высокий и худощавый. Я смотрю на голубые вены его рук, на мускулы плеч, живота и ног. Шрам на его животе большой и красный.

– Конечно, было бы куда веселее, если бы ты тоже разделась, – заявляет он и неожиданно ныряет в реку, причем так аккуратно, что не тревожит журавля. Широкими взмахами он движется вперед, как член олимпийской сборной на соревнованиях, а я сажусь на берегу и наблюдаю за его движениями.

Он уплывает так далеко, что становится практически не виден, теперь я наблюдаю только размытое пятно вдали. Тогда я достаю тетрадь о наших путешествиях и записываю в нее историю о странствующем журавле и мальчике в красной вязаной шапочке, который плавает зимой. Я теряю чувство времени, и когда поднимаю взгляд, вижу, что Финч уже приближается ко мне. Он плывет на спине, сложив руки за головой.

– Тебе тоже надо поплавать, – говорит он.

– Мне и тут хорошо. К тому же мне не стоит переохлаждаться.

– Давай, Ультрафиолет Марки-Ни-Одной-Помарки. Тут просто замечательно.

– Как ты меня назвал?!

– Марки-Ни-Одной-Помарки. Считаю до трех. Раз… Два…

– Мне хорошо и здесь.

– Ну, ладно. – Он подплывает ко мне на такое расстояние, где может встать и оказаться по пояс в воде.

– Где ты пропадал на этот раз?

– Делал перестановку в комнате. – Он зачерпывает воду ладонями, как будто хочет поймать что-то. Журавль внимательно наблюдает за нами с противоположного берега.

– Твой отец уже вернулся в город?

Похоже, Финчу все же удается поймать кого-то, кого он хотел выловить. Он изучает что-то в своих ладонях, потом отпускает назад в речку.

– К сожалению.

Пожарная сирена уже не слышна. Наверное, все снова зашли в здание школы. Если это так, то мне поставят прогул. Надо бы беспокоиться об этом, учитывая, что мне уже сделано предупреждение, но я, тем не менее, продолжаю сидеть на берегу и никуда не тороплюсь.

Финч выбирается из воды и идет ко мне. Я стараюсь не смотреть на него, голого и мокрого, поэтому машинально перевожу взгляд на журавля, на небо… Я готова смотреть куда угодно, только не на Финча. Он смеется.

– Наверняка у тебя в сумке найдется полотенце.

– Нет.

Тогда он вытирается свитером, трясет головой, чтобы высушить волосы, совсем, как собака, обдавая меня брызгами, и начинает одеваться. Потом он сует шапочку в задний карман джинсов и убирает с лица непослушные пряди волос, налипшие на лоб.

– Нам надо вернуться в класс, – говорю я. Губы у него посинели, но сам он даже не дрожит.

– У меня есть мысль получше. Хочешь послушать? – Но он не успевает выложить мне свой план, потому что в этот момент на берегу появляются Райан, Роумер и Джо Виатт, дружно скатывающиеся с набережной к кромке воды.

– Великолепно, – чуть слышно произносит Финч.

Райан стремительно приближается ко мне.

– Мы видели, как вы дали деру, стоило завыть сирене.

Роумер бросает на Финча презрительный взгляд.

– Это и есть ваш проект по географии? Вы исследуете русло реки или друг друга?

– Роумер, тебе пора подрасти, – сержусь я.

Райан начинает растирать мои руки, как будто пытается согреть.

– С тобой все в порядке?

– Я ее не похищал, если вас это волнует, – заявляет им Финч.

– Он просил тебя идти за ним? – хмурится Роумер.

Финч оценивающе смотрит на него. Конечно, он выше соперника сантиметров на десять.

– Нет, а вот тебе бы следовало.

– Педик!

– Остынь, Роумер! – взрываюсь я. Сердце тревожно колотится, потому что мне абсолютно неизвестно, чем все это может закончиться. – Какая разница, кто что говорит, ты же просто ищешь повод для драки. – Я поворачиваюсь к Финчу: – Не усложняй, ладно?

Тут в разговор снова вклинивается Роумер. Он подходит к Финчу вплотную и интересуется:

– А ты чего такой мокрый? Решил принять душ?!

– Ошибся, приятель, эту привилегию я отложил на потом, когда отправлюсь на свидание с твоей мамочкой.

Конечно, Роумер в то же мгновение прыгает на Финча, и они катятся с берега прямо в воду. Джо и Райан молча стоят и смотрят на дерущихся. Я обращаюсь к Райану:

– Ну сделай хоть что-нибудь!

– Я ничего не начинал.

– Все равно, надо же хоть что-то делать!

Роумер размахивается и со всей силы бьет Финча в лицо. Потом еще и еще раз. Я вижу, как его кулак попадает Финчу то в губы, то в нос, то в ребра. Сначала Финч не ввязывался в эту драку, он просто старался блокировать встречные удары. Но очень скоро он скрутил Роумеру руку, заломив за спину, головой макнул его в воду и держал в таком положении некоторое время.

– Отпусти его, Финч!

Но он либо не слышит меня, либо просто не желает слышать. Роумер барахтается в воде, Райан схватил Финча за ворот черного свитера и старается вытянуть на сушу.

– Виатт! – зовет он. – Нужна помощь!

– Отпусти его!

Финч смотрит на меня таким взглядом, будто никак не может понять, кто я такая и чего вообще хочу от него.

– Отпусти его! – резко выкрикиваю я еще раз, как будто обращаюсь к ребенку или непослушному псу.

И в этот момент он действительно отпускает Роумера, вернее, выкидывает на берег, где тот начинает судорожно откашливаться. Финч взбирается наверх, проходит мимо Райана и Джо, потом мимо меня. Лицо у него перепачкано кровью, но он даже не останавливается возле меня и не оглядывается, удаляясь прочь.

Я даже и не думаю о возвращении в школу, день почти закончился, и все, что могла, чтобы испортить себе жизнь, я уже сделала. Но так как мама меня рано домой не ждет, я оказываюсь на школьной стоянке, отпираю замок на Лерое и еду в восточную часть города. Я катаюсь по улицам взад-вперед, пока не нахожу двухэтажный кирпичный особняк, выстроенный в колониальном стиле. На почтовом ящике написано: «Финч».

Я стучусь в дверь, мне открывает девушка с длинными черными волосами.

– Привет! – говорит она таким тоном, словно вовсе не удивлена увидеть меня здесь. – Ты, наверное, Вайолет. А я Кейт.

Меня всегда восхищало то, как одни и те же гены могут по-разному проявляться у родных братьев и сестер. Незнакомые люди почему-то считали, что мы с Элеонорой близнецы, хотя у нее было более узкое лицо, а волосы светлее. Кейт, с одной стороны, чем-то похожа на Финча, но одновременно сильно отличается. Цвет волос тот же, но черты лица совершенно другие. Все у нее другое, кроме, наверное, глаз. Как-то странно даже видеть его глаза на другом лице.

– Он дома?

– Скорее всего он наверху. Ты ведь знаешь, где его комната, да? – Она чуть заметно улыбается. Интересно, что он рассказывал ей про меня?

Я поднимаюсь наверх и стучусь.

– Финч?

И снова стучусь.

– Это я, Вайолет.

Никакой реакции. Я дергаю дверь, но она заперта. Я еще раз стучусь.

Наверное, он заснул или в наушниках и ничего не слышит. Я продолжаю настойчиво стучать. Потом достаю из кармана тонкую заколку и нагибаюсь, чтобы разобраться с замком. Самый первый замок, который мне удалось открыть, находился в шкафу в офисе моей мамы. Это Элеонора подговорила меня открыть его, потому что именно там родители прятали от нас рождественские подарки. Я поняла, что открывать замки не так-то сложно, опыт приходит со временем. Например, когда нужно незаметно исчезнуть с урока физкультуры или просто остаться на какое-то время наедине с собой и просто отдохнуть от остальных.

Я дергаю за ручку двери и убираю заколку в карман. Скорее всего я бы справилась и с этим замком, но я не стала возиться. Если бы Финч захотел увидеть меня, он сам бы открыл мне дверь.

Я спускаюсь по лестнице. Кейт стоит возле раковины и курит, выдыхая дым в окошко кухни и свесив руку с подоконника.

– Он там?

Я отрицательно мотаю головой, и она тут же выбрасывает сигарету.

– Надо же! Наверное, спит или бегает.

– Бегает?

– Да, раз по десять в день.

Теперь настает моя очередь удивляться:

– Надо же!

– Никогда не знаешь, чем этот парень будет заниматься в следующую минуту.

Финч
26-й день (а я все еще тут)

Я стою у окна и наблюдаю за тем, как она садится на свой велосипед. Потом я устраиваюсь на полу в ванной. Струи воды бьют меня по голове минут двадцать, не меньше. Я даже не могу посмотреть на свое отражение в зеркале.

Потом я включаю компьютер, поскольку он связывает меня со всем миром, а это, наверное, именно то, что мне нужно в данный момент. Яркий экран до боли слепит мне глаза, и я убираю свет, пока буквы не становятся похожими на полутени. Так-то лучше. Я захожу в «Фейсбук», на ту самую страничку, которая принадлежит Вайолет и мне. Я начинаю читать с самой первой записи, но слова не имеют для меня никакого смысла до тех пор, пока я не решаю произносить их вслух. Но даже и в этом случае они почему-то ускользают от меня именно в момент произношения.

Я пытаюсь прочитать загруженную версию «Волн», но когда у меня и это не получается, я решаю, что во всем виноват не я сам, а скорее всего компьютер. Тогда я нахожу обычную книгу, но когда начинаю листать страницы, строчки пляшут перед глазами, словно пытаясь спрыгнуть прямо с листа.

Я не засну.

Я не буду спать.

Я думаю, не стоит ли мне позвонить Эмбриону. Я даже нахожу номер его телефона на самом дне своего рюкзака и вбиваю его в свой мобильный. Но на этом все и заканчивается.

Я могу спуститься вниз и рассказать маме о своем самочувствии (если она вообще дома), но она только предложит мне выпить таблетку от головной боли, которые она всегда носит в сумке. И еще она добавит, чтобы я расслабился и больше не переутомлялся. Она уверена в том, что в нашем доме не может быть такой болезни, которая не проверялась бы с помощью термометра, засунутого под язык. Здесь все измеряется черно-белыми категориями. Плохое настроение, плохой характер, потеря контроля над собой, грусть, печаль…

Ты такой чувственный, Теодор. Чересчур, причем это было всегда, даже когда ты еще был маленьким мальчиком. Ты помнишь, как к нам в дом случайно залетела птичка-кардинал? Она билась о стеклянные двери и падала, несмотря на все наши старания помочь ей. Тогда ты сказал: «Пустите ее к нам, она будет жить с нами, тогда она перестанет биться о стекла». Помнишь? Однажды мы обнаружили птицу мертвой во дворе, видимо, она в очередной раз ударилась о стекло. Ты тогда похоронил ее, сделав гробик из глины в форме гнезда и сказал: «Если бы ей разрешили жить с нами, ничего подобного бы не произошло».

Я не хочу больше слушать историю про кардинала. Хотя бы потому, что судьба кардинала была предрешена вне зависимости от того, пустят его пожить в дом или нет. Может быть, он сам почувствовал это и в тот роковой день ударился о стекло сильнее обычного. В доме он бы тоже погиб, только смерть его была бы более мучительной. Потому что вот так все и происходит, если ты являешься Финчем. Брак трещит по швам. Любовь гибнет. Люди постепенно уходят.

Я обуваюсь и на кухне встречаюсь с Кейт. Она спешит сообщить о том, что ко мне недавно заходила моя девушка.

– Наверное, я был в наушниках.

– А что у тебя с губой и глазом? Только не говори, что это она виновата.

– Я наскочил на дверь.

Она долго и внимательно смотрит на меня.

– С тобой все в порядке?

– Да. Просто отлично. Я пробегусь, пожалуй.

Когда я возвращаюсь, мне начинает казаться, что белый потолок в моей комнате слишком яркий, и я крашу его в голубой цвет остатками краски.