Текст книги "Ты не виноват"

Финч
Как выжить в трясине и зыбучих песках

Вечером того же дня я перебираюсь в свой шкаф, где тепло и уютно, как в пещере. Я сдвигаю всю одежду в один конец и кладу вниз одеяло с кровати. В ноги я ставлю кувшин с водой из Мадлавии, к стенке прислоняю фотографию Вайолет – снимок, который был сделан на «Голубой вспышке», туда же помещаю номерной знак, оставшийся после катастрофы, который мне удалось разыскать. И только после этого я выключаю свет. Свой ноутбук я устраиваю на коленях, беру в рот сигарету, но не поджигаю ее, потому что тут слишком мало воздуха.

Это лагерь Финча, где тренируются выживать. Мне не раз приходилось тут бывать, и я знаю здесь все, как свои пять пальцев. Я буду оставаться здесь, и не важно, сколько времени на это может уйти.

Разоблачители мифов утверждают, что в трясине, равно как и в зыбучих песках, увязнуть и погибнуть невозможно. Расскажите это молодой матери, которая отправилась в Антигуа на свадьбу собственного отца (это был его второй брак), и ее засосало на пляже, пока она наблюдала закат. Или мальчишке-тинейджеру, которого проглотили искусственные зыбучие пески на частной территории одного бизнесмена из Иллинойса.

Очевидно, чтобы выжить в подобных местах, нужно оставаться неподвижным и сохранять хладнокровие. Только когда человек начинает паниковать, он позволяет трясине засосать себя. Так что если я буду абсолютно спокоен и стану соблюдать восемь правил поведения на болоте, я справлюсь.

1. Избегайте трясин. Отлично, только уже поздно. Двигаемся дальше.

2. Если вам придется путешествовать через болото, прихватите с собой длинную надежную палку. Мысль такая: палкой можно ощупывать почву перед собой и проверять, насколько она безопасна, и только после этого делать очередной шаг. И даже если вас немного утянет, при помощи этой же палки вы сумеете высвободиться. Проблема в том, что ты не всегда можешь понять, когда именно очутишься на опасной территории, а когда это осознаешь, может быть уже слишком поздно. Но мне нравится сама мысль о том, чтобы всегда быть начеку. Я перехожу к следующему совету.

3. Очутившись в трясине, избавьтесь от всех ненужных вещей. Если вас тянет вниз какой-то груз, вы скорее всего пойдете ко дну быстрее. Снимите обувь и выбросьте то, что несете с собой. Лучше всего, конечно, это делать заранее, перед тем как вы попадете на опасную территорию (см. второй пункт). Получается, что если вам предстоит путешествовать в таких местах, где может встретиться трясина, лучше всего отправляться туда голым. Мое отступление в шкаф как раз напоминает этот пункт, призывающий бросить все ненужное.

4. Расслабьтесь. Здесь уместно вспомнить «Сохраняй полное спокойствие, и ты не утонешь». Дополнительный факт: при расслаблении тело приобретает устойчивую плавучесть. Другими словами, самое время оставаться спокойным, и пусть гравитационный эффект Юпитера и Плутона полностью захватит вас.

5. Глубоко дышите. Это правило идет рука об руку с четвертым пунктом. Это нужно, наверное, для того, чтобы в легких сохранялось побольше воздуха. Чем глубже ты дышишь, тем дольше будешь оставаться на поверхности.

6. Займите положение лежа на спине. Если вы начинаете погружаться, перевернитесь на спину и раскиньте в стороны руки, стараясь высвободить ноги, насколько это возможно. Как только это у вас получится, потихоньку добирайтесь до твердой земли.

7. Не спешите. Резкие, неосознанные движения только принесут вам вред, поэтому двигаться нужно плавно и медленно, пока вы не обретете свободу.

8. Чаще отдыхайте. Для того чтобы выбраться из трясины или зыбучих песков, потребуется много времени, поэтому устраивайте частые перерывы, отдыхайте, чтобы восстановить силы. Держите голову высоко, чтобы выиграть еще немного времени.

Вайолет
Через неделю

Я возвращаюсь в школу, и мне кажется, что все в курсе произошедшего. Я хожу по коридорам, стою у шкафчика, сижу на уроках и жду, что вот-вот учителя и ученики начнут недвусмысленно посматривать в мою сторону, как будто говоря: «А кое-кто уже и не девственница». Но ничего подобного не происходит, и я ощущаю некоторое разочарование.

Единственный человек, который обо всем догадался, это Бренда. Когда мы сидели в столовой и поедали буррито, которое умудрился изготовить школьный повар, Бренда спросила, чем я занималась в выходные. Мой рот набит едой, и я раздумываю, стоит ли мне ее разжевать и проглотить, или же просто выплюнуть, а это означает, что я не могу дать ей моментального ответа. Тогда она и говорит:

– Боже мой, значит, ты все-таки с ним переспала.

Лара и три Брианы перестают жевать. Голов пятнадцать или даже двадцать поворачиваются в нашу сторону, потому что Бренда может говорить очень громко, особенно, когда она этого хочет.

– Ты же его знаешь, он никогда никому и слова не скажет. Я имею в виду, что он настоящий джентльмен. Если ты волновалась на этот счет. – И с этими словами она бросает в стакан с содовой таблетку, после чего выпивает половину.

Ну, допустим, я действительно немного переживала. В конце концов, у меня это было в первый раз, а у него нет. Он ведь Финч, и я ему доверяю, но никогда нельзя быть уверенной до конца – парни любят распространяться на этот счет. И хотя в том самом дне не было и капли пошлости, все же я чувствую себя распутной. И вместе с тем повзрослевшей.

На пути из столовой, чтобы сменить тему, я рассказываю Бренде про «Зерно» и спрашиваю, не хотела бы она тоже принять участие в работе над моим журналом. Она прищуривается, словно пытается определить, уж не подшучиваю ли я над ней.

– Я вполне серьезно. Много над чем нужно потрудиться, но я точно знаю, что хочу сделать этот журнал оригинальным.

Бренда запрокидывает голову и заливается дьявольским смехом, потом переводит дыхание и заявляет:

– Хорошо, можешь на меня рассчитывать.

Я встречаю Финча на уроке географии США. Он выглядит измотанным и усталым, как будто не спал. Я сажусь рядом с ним, в противоположном конце класса от Аманды, Роумера и Райана. На перемене он увлекает меня к лестнице и целует с такой страстью, будто боится, что я могу в любую секунду раствориться в воздухе. Есть что-то запрещенное в наших действиях, и от этого электрический ток пробивает мое тело с удвоенной силой. Мне хочется, чтобы мы поскорее закончили школу, чтобы нам больше не приходилось скрываться. Я говорю себе, что мы можем запросто сесть в Гаденыша и помчаться в любом направлении, подальше от Индианы. И тогда мы будем путешествовать по всей стране и по всему миру. Только Теодор Финч и я.

Но пока до конца недели мы видимся с ним только во время занятий, целуемся на лестнице или в других темных уголках. После уроков мы расходимся в разные стороны. По ночам общаемся онлайн.

Финч: «Есть перемены?»

Я: «Если ты имеешь в виду моих родителей, то пока никаких».

Финч: «Какие шансы на то, что они простят нас и забудут обо всем?»

Правда заключается в том, что шансы-то как раз невелики. Но я не хочу сообщать ему об этом, потому что он и без того волнуется. Тревога не покидает его с той роковой ночи. Он до того напряжен, что мне кажется, будто он стоит где-то рядом, буквально за занавесками.

Я: «Им нужно еще время».

Финч: «Мне не нравится то, что нам приходится разыгрывать из себя Ромео и Джульетту, но мне очень хочется увидеться с тобой наедине. Чтобы нас не окружало все население школы Бартлетта».

Я: «Если бы ты появился здесь, и я бы тайком провела тебя в дом, они бы заперли меня тут до конца жизни».

Так мы переписываемся весь следующий час, разрабатывая самые дикие и невероятные сценарии, как бы нам увидеться без свидетелей. Сюда включается похищение инопланетянами, включение городской сирены, предупреждающей о приближении торнадо, и даже подземный туннель, соединяющий наши дома.

В час ночи я говорю ему, что мне надо немного поспать, но все кончается тем, что я просто лежу в кровати с открытыми глазами. Мой мозг не спит, в нем вертятся самые разные идеи, точно так же, как это бывало раньше, еще до наступления весны прошлого года. Тогда я включаю свет и начинаю придумывать названия разделов для «Зерна» и записывать мысли, приходящие в голову, которые можно будет использовать в новом журнале. «Спроси у родителей», список книг, ежедневные саундтреки, перечень тех мест, которые могли бы заинтересовать девушек, похожих на меня. Одна из моих идей, которые я мечтаю осуществить в журнале – это раздел о путешествиях, куда читатели могли бы присылать свои фотографии или видеоролики, рассказывающие о самых разных местах, любимых ими – просторных и крохотных, странных и поэтических и пусть даже самых обыкновенных и заурядных, но все же чем-то дорогих и памятных.

Я отправляю сообщения на почту Бренде и Финчу, если он еще не спит. После этого я, немного опережая события, сочиняю послания для Джордан Грипенвальдт, Шелби Пэджет, Эшли Дунстон, для всех трех Бриан и журналистки Летиции Лопес, приглашая принять участие в создании журнала. Также я должна направить письма подружке Бренды – Ларе, и другим девчонкам, которые могут писать. Некоторые из них неплохо рисуют, другим есть что сказать. Дорогие мои Камели, Оливия, Лиззи, Присцилла, Аликс, Лайла, Саида… Мы с Элеонорой вдвоем создали сайт «Ее сестра», но мне кажется, чем больше будет участников, тем лучше.

Я задумываюсь над тем, имеет ли смысл приглашать Аманду. Я пишу письмо и ей, но оставляю его в черновиках.

Проснувшись на следующее утро, я уничтожаю его.

В субботу за завтраком я сообщаю родителям, что хочу прокатиться на велике до Аманды. Они не задают мне вопросов. Им неинтересно узнать, что я собираюсь делать в обществе девушки, которую только официально могу назвать своей подругой. Не спрашивают они и о том, чем я собираюсь заниматься вечером. По каким-то своим причинам Аманде Монк они доверяют целиком и полностью.

Я спокойно проезжаю мимо ее дома и направляюсь к особняку Финча. Оказывается, все так просто! Кроме, пожалуй, того, что на душе у меня все же остается осадок из-за того, что я так беззастенчиво солгала родителям. Добравшись до дома, я с помощью Финча пробираюсь в дом через пожарный ход, оттуда – в окно и прямо в его комнату. Такая предосторожность нужна для того, чтобы я случайно не встретилась с его матерью или сестрами.

– Как ты думаешь, они нас не заметили? – волнуюсь я, отряхивая пыль с джинсов.

– Вряд ли. Их и дома-то сейчас нет. – Финч смеется, а я больно щипаю его за руку. Но уже в следующий миг он обхватывает мое лицо ладонями и целует. От этого осадок, лежащий на душе, бесследно исчезает.

Его кровать завалена книгами и одеждой. Поэтому он выволакивает одеяло из шкафа, и мы устраиваемся прямо на полу, укутываясь в одеяло. Обнаженные и разгоряченные, мы долго разговариваем, как маленькие дети, укрывшись одеялом с головой. Мы лежим под ним и перешептываемся, как будто нас может услышать кто-то посторонний, и я в первый раз рассказываю ему про свой журнал.

– Мне кажется, из этого может получиться нечто особенное. И все из-за тебя. Когда мы познакомились, я уже ничем таким не занималась. Мне тогда казалось, что это совершенно не важно, – признаюсь я.

– Наверное, тебе это нужно не только для того, чтобы занять свободное время. Ведь слова, которые ты напишешь, останутся там даже после того, когда не станет тебя. Это первое. И второе – ты много с чем покончила, а к этому журналу ты все равно бы пришла рано или поздно. И тут уже совершенно не важно, познакомились бы мы с тобой или нет.

По каким-то причинам мне не очень нравятся его рассуждения. Он считает, что Вселенная не перестала бы существовать оттого, что мы бы с ним не познакомились. Но потом мы переводим разговор на самые разные местечки, где бы нам хотелось побывать, и тут оказывается, что во всех этих местах нам еще хотелось бы и заняться этим.

– Мы обязательно везде побываем, – говорит Финч, рисуя пальцем колечки на моем плече, потом на руках и бедрах. – Мы исследуем все штаты один за другим, потом пересечем океан и продолжим путешествие там. Это будет настоящая путешествофилия.

– Или путешестволюбие.

– Или даже путешествомания.

Мы по очереди без помощи компьютера составляем список местечек, в которые хотели бы отправиться в первую очередь. И тут меня снова посещает это странное чувство, как будто он стоит за занавеской. Потом возвращается тот самый осадок, что лежал у меня на душе, и я удивляюсь: а что я тут делаю – я же сбежала к нему, не предупредив родителей. Я просто обманываю их, вожу вокруг пальца.

– Наверное, мне пора ехать, – наконец произношу я.

– Или еще не пора, – реагирует он и целует меня.

Этот вариант мне нравится больше.

Вайолет
Весенние каникулы

Территория Нью-Йоркского университета. Нью-Йорк

– Мы с отцом так рады, что проводим время вместе с тобой, – говорит мама. – Как хорошо уехать всей семьей.

Она имеет в виду, как хорошо уехать подальше от дома, но мне кажется, что сейчас она имеет в виду нечто большее, а именно, что мы уехали подальше от Финча.

Я захватила с собой тетрадь, куда мы вносили свои записи, и теперь я смогу дополнить их новыми впечатлениями об истории зданий, которые мне покажутся интересными, и всем тем, чем захочется потом поделиться с Финчем. Родители обсуждают, куда мне лучше весной подавать документы, чтобы осенью продолжить образование после окончания школы.

Меня беспокоит то, что он не ответил на три моих последних сообщения. Интересно, неужели так все и будет уже в следующем году, если я уеду в Нью-Йорк или еще куда-нибудь. Я буду пытаться сосредоточиться на учебе, на ежедневных событиях, а на самом деле буду постоянно думать о нем. Поедет ли он со мной или окончание школы и есть запланированный заранее разрыв наших отношений?

– Все произойдет очень быстро, а я еще не готова к таким переменам.

– Только не надо плакать, мам. Ты обещала. До того, как я уеду учиться, у нас остается еще много времени. Да еще и не ясно, куда именно я поеду.

– Зато у нас появится лишний повод отправиться в город, чтобы навестить тебя, – вступает в разговор отец. Но я вижу, что за стеклами очков глаза у него тоже на мокром месте.

Хотя мы этого не произносим, я прекрасно чувствую тревогу и волнение, которые окутывают нас. Это происходит оттого, что им так и не довелось испытать нечто подобное в отношении их старшей дочери. Она так и не пошла учиться в колледж, они не желали ей успешного учебного года, не надеялись на встречу во время студенческих каникул, не напоминали ей почаще звонить домой. Они были лишены этих чудесных мгновений, и мне теперь придется компенсировать все упущенное, потому что я – единственное, что у них остается.

Прежде чем эти чувства захватят нас полностью, я успеваю осведомиться у отца:

– Пап, а что ты мне можешь рассказать интересного об истории Нью-Йоркского университета?

В гостинице у меня отдельный номер. Это узенькая комнатушка с двумя окнами, шкафом и огромным телевизором, который словно приготовился свалиться на постояльца и раздавить его, когда тот будет спокойно спать в своей кровати.

Выйдя на улицу, я прислушиваюсь к городскому шуму, который совсем не похож на тот, что я слышу в Бартлетте. Здесь воют сирены, все вокруг громко разговаривают и даже что-то выкрикивают, звучит музыка, грохочут мусоровозы…

– А у тебя есть там, дома, мальчик? – интересуется за ужином коллега матери.

– Нет, – отвечаю я и вижу, как с облегчением и уверенностью, что они правильно сделали, избавившись от Финча, переглядываются родители.

Единственный свет в комнате исходит от моего ноутбука. Я просматриваю нашу переписку в «Фейсбуке», потом печатаю ему новое сообщение, на этот раз цитату из Вирджинии Вулф: «Давай бродить, кружить в пути к золоченым тронам. Разве мы не желанны тебе, луна? Разве мы не чудесны, сидящие здесь?»

Финч
64-й день бодрствования

В последнее воскресенье весенних каникул снова идет снег, и уже через час все вокруг становится белым. Утро мы проводим вместе с мамой. Потом я помогаю во дворе Декке, и мы лепим снеговика, который, правда, только наполовину из снега, вторая половина – из земли. Потом мы проходим шесть кварталов до холма, расположенного за нашей школой, чтобы покататься на санках. Мы устраиваем самые настоящие гонки, но Декка каждый раз выигрывает, потому что ей это очень нравится, и она буквально светится от счастья.

– Не надо было тебе поддаваться мне, – заявляет сестренка на пути домой.

– А я и не думал. – Я обнимаю ее за плечи, и она не отстраняется от меня.

– Я не хочу идти к папе.

– Я сам не хочу. Но ты ведь знаешь в глубине души, что для него это значит очень многое, хотя он это нам и не показывает. – Именно такие слова часто говорила мне мама. Не могу сказать, чтобы я в них поверил, но есть шанс, что Декка поверит. Какой бы сильной она ни старалась казаться, ей тоже хочется верить во что-то хорошее.

Ближе к вечеру мы собираемся к отцу. Сидим у него в гостиной и играем в хоккей, для которого большой плоский экран вмонтирован прямо в стену.

Папа попеременно то кричит на телевизор, то принимается внимательно слушать Кейт, рассказывающую про Колорадо. Джош Раймонд сидит рядом с отцом, смотрит, как проходит игра в хоккей, и тщательно пережевывает свою порцию. Ровно сорок пять раз, и только потом глотает. Мне тут настолько неинтересно, что я специально занялся этим невеселым подсчетом.

Проходит какое-то время, я поднимаюсь со своего места и удаляюсь в ванную комнату. В основном, чтобы немного прояснить мысли в голове и отослать сообщение Вайолет, ведь сегодня она возвращается домой. Я сижу на краешке ванны и жду, когда придет ответ, то включая, то выключая холодную и горячую воду. Я умываю руки и лицо, потом начинаю проверять содержимое полок. Я уже перехожу к полочке возле душевой кабины, как в этот момент начинает вибрировать мой телефон. Сообщение гласит: «Я дома! Мне прокрасться к тебе?»

Я отвечаю: «Пока не надо. Рано. Я временно нахожусь в аду, но выберусь отсюда как можно быстрее».

Так мы некоторое время переписываемся, потом я выхожу в коридор, туда, где шумно и многолюдно. По пути мне попадается комната Джоша Раймонда. Дверь приоткрыта, сам он внутри. Я стучу в дверь, и он поворачивает ко мне голову, как совенок, пропищав:

– Заходи!

Я захожу в помещение, наверное, самое огромное для семилетнего мальчика во всем мире. Комната больше напоминает гигантскую пещеру. Мне становится даже интересно, как он путешествует по такой огромной комнате без карты. Тут можно увидеть, наверное, все игрушки, которые только существуют на свете, и большинство из них на батарейках.

– Вот это комнатка так комнатка у тебя, Джош Раймонд! – Я стараюсь, чтобы голос мой прозвучал нейтрально, потому что зависть – очень нехорошее чувство, оно съедает человека изнутри. И мне совсем нет надобности стоять вот тут и переживать по поводу того, что, похоже, у моего сводного брата имеется полный набор конструктора «Лего». Надо напомнить себе, что мне почти восемнадцать, и у меня самая сексуальная девушка. При этом даже не так важно, что ее родители не хотят, чтобы мы с ней продолжали встречаться.

– Нормальная, – отмахивается он, перебирая что-то в огромном ящике, похожем на сундук. И только теперь я замечаю, помимо всех остальных игрушек – поверите ли? – две старенькие палки с лошадиными головами, сиротливо стоящие в углу. Одна лошадка черная, другая серая. А ведь именно на этих конях я скакал сам, когда был еще младше Джоша Раймонда. Тогда я был Клинтом Иствудом из одного из тех фильмов, которые так любил пересматривать папа на стареньком телевизоре с совсем не плоским экраном. На том самом, который, кстати сказать, исправно служит нам до сих пор.

– Какие клевые лошадки, – говорю я. Я называл их Скаут и Полночь. Он снова поворачивает голову, два раза моргает и заявляет:

– Нормальные.

– А как их зовут?

– Никак.

Мне хочется забрать у него этих лошадок, вернуться в гостиную и огреть ими по голове папашу. Потом я испытываю желание забрать их с собой. Я бы заботился о них каждый день. Я бы скакал на них по всему городу.

– Откуда они у тебя? – интересуюсь я.

– Папа принес.

«Никакой он тебе не папа, – так и хочется сказать ему. – Это мой папа. Пойми это и намотай на ус. У тебя есть где-нибудь свой папа, и хотя мой не такой уж и хороший, но другого у меня нет».

Но потом я внимательнее вглядываюсь в этого ребенка, его худенькое личико, тонкую шейку, костлявые плечи. Ему семь лет, но он кажется мне очень маленьким для своего возраста, и я вспоминаю себя. Я помню, что это такое – быть маленьким мальчиком. И еще я хорошо помню, как это – расти в обществе такого папочки.

– Ты знаешь, – начинаю я, – у меня тоже когда-то были такие лошадки. Конечно, не такие хорошие, но все равно очень симпатичные. Я назвал их Полночь и Скаут.

– Полночь и Скаут? – Он переводит на них взгляд. – Отличные имена.

– Если хочешь, можешь ими воспользоваться.

– Правда? – Теперь он не сводит с меня своих совиных глаз.

– Конечно.

Джош Раймонд, наконец, находит заводную машинку, которую искал все это время, и мы выходим из его комнаты вдвоем, при этом он берет меня за руку.

Мы возвращаемся в гостиную, и отец улыбается мне своей дежурной улыбкой, как будто мы с ним – старые добрые приятели.

– Тебе надо будет как-нибудь привести сюда свою подружку, – говорит он, как будто между нами никогда не происходило ничего плохого, и мы с ним всю жизнь были закадычными друзьями.

– Не получится. Она по воскресеньям занята.

Представляю себе разговор отца и мистера Марки.

«Ваш малолетний преступник похитил нашу дочь. Не исключено, что сейчас она лежит где-нибудь в канаве». – «И что может произойти? Пусть он и преступник, и эмоциональный урод, и вообще полный отстой. Надо сказать спасибо вашей дочери, сэр, потому что больше мой сынок никому не нужен».

Я вижу, что отец подыскивает нужные слова.

– В другой день тоже можно прийти, правда, Розмари? Просто приводи ее сюда, когда вам будет удобно. – Сейчас у отца отличное настроение, и от этого Розмари вся светится, улыбается и согласно кивает. Он хлопает рукой по подлокотнику своего кресла. – Значит, приводи ее сюда, и мы поджарим отбивные на гриле, самые настоящие, с бобами, разведем огонь из веточек. Все для тебя.

Я еле сдерживаюсь. Только бы не взорваться прямо здесь и сейчас. Нужно казаться маленьким и спокойным. Я начинаю считать с огромной скоростью.

К счастью, игра опять возобновляется, и это отвлекает отца. Я сижу в гостиной еще несколько минут, потом благодарю Розмари за угощения, прошу Кейт довезти Декку домой, добавив, что с ними я увижусь позже.

Но я не тороплюсь домой, а веду машину просто вперед. Без карты, без конкретной причины. Я еду час за часом. Сначала на север, потом на запад, потом сворачиваю на юг и, наконец, выбираю направление на восток. Гаденыш набирает скорость больше ста сорока километров. На закате я уже возвращаюсь в Бартлетт, решив срезать путь через центр Индианаполиса. Я закуриваю уже четвертую сигарету подряд. Еду я очень быстро, но мне все равно не хватает ощущения скорости. Внезапно я понимаю, что начинаю ненавидеть свою машину за то, что она так тормозит, когда мне нужно ехать вперед, только вперед, и при этом ехать очень быстро.

Никотин уже начинает раздражать мое горло, которое и без того болит. Меня тошнит, поэтому я сворачиваю на обочину и дальше иду пешком. Я сгибаюсь пополам, положив ладони на колени. И жду. Но меня почему-то никак не вывернет наизнанку. Я бросаю беглый взгляд на дорогу, простирающуюся впереди, и бегу по ней. Я бегу, как сумасшедший, оставляя машину позади. Я бегу с такой бешеной скоростью, что мне кажется, будто легкие сейчас разорвутся, но я все равно продолжаю наращивать скорость. Я сильно рискую, потому что и мои легкие, и ноги в любой момент могут подвести меня. Я не могу вспомнить, запер ли машину. Боже! Как же я ненавижу свой мозг за то, что он забывает подобные события. Теперь я только и думаю о том, запер ли я дверцу или нет, и от этого начинаю бежать еще быстрее. Я не помню, куда дел свою куртку и была ли она сегодня вообще на мне.

Все будет в порядке.

Я буду в порядке.

Ничто не разрушится.

Все будет в порядке.

Все будет хорошо.

Со мной все хорошо. Хорошо. Хорошо.

Я появляюсь с противоположной стороны города, меня окружают фермы. Спустя некоторое время я прохожу через целый ряд коммерческих теплиц и оранжерей. По воскресеньям они закрыты, но мне попадается одна, похожая на частный магазинчик. Чуть поодаль от оранжереи стоит двухэтажный фермерский дом.

У подъезда к дому выстроились грузовики и легковушки, внутри слышен смех. Я задумался над тем, а что случится, если я сейчас просто войду внутрь и сяду там, как у себя дома. Я осторожно стучусь во входную дверь. Я тяжело дышу. Нужно было бы, конечно, немного выждать, пока не нормализуется дыхание, но нет. Наверное, все же я не могу ждать, так как у меня дело безотлагательное. Я снова стучусь, на этот раз громче.

На мой стук дверь открывает женщина с белыми волосами и добрым круглым лицом, похожим на пончик. Она все никак не может перестать смеяться после разговора, который ей пришлось прекратить. Она щурится в щелку, потом открывает дверь пошире, потому что мы находимся в деревне, да еще и в Индиане, а тут незнакомцев не боятся. Это один из пунктов, почему мне все же нравится здесь жить. Мне очень хочется обнять ее за то, что у нее такая теплая и чуть смущенная улыбка, пока она пытается припомнить, не доводилось ли ей видеть меня раньше.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отзывается она. Я пытаюсь представить себе, как выгляжу со стороны: раскрасневшееся лицо, без пальто, вспотевший и задыхающийся, жадно хватающий ртом воздух.

Я пытаюсь поскорее успокоиться.

– Мне очень неловко беспокоить вас, но я ехал домой и случайно заметил вашу оранжерею. Я понимаю, что вы сегодня закрыты, и у вас сейчас гости, но мне хотелось бы узнать – нельзя ли мне подобрать несколько цветков для своей подруги. Положение у меня критическое.

На ее озабоченном лице появляется несколько морщинок.

– Критическое? Ой, миленький ты мой…

– Вероятно, это было громко сказано, и мне действительно неудобно тревожить вас. Но сейчас зима, и еще неизвестно, когда наступит весна. А она достойна хороших цветов, хотя ее отец терпеть меня не может. Я хочу, чтобы она поняла, что я думаю и испытываю сейчас, и что сейчас время не погибать, а жить.

К ней подходит мужчина, внимательно разглядывая меня. За воротник рубашки у него заткнута салфетка.

– Вот ты где, – обращается он к женщине. – А мы удивляемся, куда же ты запропастилась. – И он понимающе кивает мне.

– У этого молодого человека просто самое настоящее критическое положение, – объясняет она.

Я заново рассказываю о своей ситуации. Она смотрит на него, а он на меня, потом она зовет кого-то из комнаты, попросив перемешать сидр, и мужчина выходит наружу, салфетка начинает развеваться на холодном ветру. Я следую за ним, засунув руки в карманы, и мы идем к теплице, возле двери которой он снимает с пояса связку ключей, которые, как правило, бывают у дворников.

Я болтаю и болтаю, не в силах остановиться, бесконечно благодаря его и обещая заплатить двойную цену и даже пообещав потом прислать фото Вайолет с этими цветами, возможно, с фиалками, сразу после того, как я вручу их ей.

Он кладет руку на мое плечо и говорит:

– Насчет этого даже не беспокойся, сынок. Я хочу, чтобы ты спокойно выбрал то, что хочешь.

Мы заходим внутрь, и я вдыхаю сладкий аромат живых цветов. Мне хочется оставаться здесь, где светло и тепло, в окружении живых, а не искусственных и не погибших цветов. Мне хочется общаться с этой милой добродушной парой, и пусть они называют меня «сынок». И Вайолет тоже могла бы жить тут, потому что места здесь хватило бы на всех.

Он помогает мне выбрать самые яркие цветы, и это не только фиалки, а еще и маргаритки, розы и лилии и еще какие-то, названия которых я так и не могу запомнить. Потом он вместе со своей женой по имени Маргарет-Энн ставит букет в специальное ведро для транспортировки, где он не будет испытывать недостаток влаги во время пути. Я хочу расплатиться за цветы, но они не берут у меня деньги, и тогда я обещаю им вернуть емкость при первой же возможности.

К тому времени, когда мы заканчиваем переговоры, их гости собираются на крыльце, чтобы посмотреть на парня, которому так срочно понадобились цветы для любимой девушки.

Мужчина, которого, как выясняется, зовут Генри, подвозит меня к моему автомобилю. На это у нас уходит двадцать минут, а это означает, что я пробежал больше тридцати километров. Когда мы делаем разворот, чтобы подъехать к одиноко ожидающему меня Гаденышу, он удивленно спрашивает:

– Сынок, ты что же, пробежал такое расстояние?

– Да, сэр. Наверное, именно так. Мне очень неудобно, что я отвлек вас от ужина, да еще вам пришлось ехать со мной сюда.

– Не волнуйтесь, молодой человек. Не стоит беспокоиться. А у тебя какие-то неприятности с машиной?

– Нет. Просто она ехала недостаточно быстро.

Он кивает мне, как будто мои слова все ему объяснили, что весьма сомнительно.

– Не забудь передать наилучшие пожелания своей девушке от нас. А сейчас немедленно домой, слышишь?

К ее дому я подъезжаю уже в десятом часу. Некоторое время я просто сижу в Гаденыше с опущенными стеклами и выключенным двигателем, выкуривая последнюю сигарету, потому что именно сейчас, оказавшись здесь, я понял, что не хочу беспокоить ее. В окнах ее дома горит свет, и я понимаю, что она вместе со своими родителями, которые любят ее, а меня ненавидят, и мне не хочется вторгаться в их жизнь.

Но тут мне приходит сообщение от Вайолет, как будто она знает, где я сейчас нахожусь: «Я рада, что вернулась. Когда я тебя увижу?»

Я отправляю ей текст: «Выходи на улицу».

Через минуту она выходит из дома в своей пижаме с мартышками и длинном пурпурном халате. Ее волосы стянуты в хвост. Я выхожу навстречу ей с ведром, и она сразу начинает атаковать меня вопросами:

– Финч, ради всего святого, что происходит? Почему от тебя пахнет дымом? – Она боязливо оглядывается, опасаясь, что ее могут увидеть.

Ночной воздух почти морозный, снова начинает идти снег, но мне сейчас тепло. Она замечает:

– Ты же весь дрожишь.

– Разве? – А я и не понял, потому что не ощущаю холода.

– И сколько времени ты уже торчишь здесь?

– Сам не знаю. – И вдруг я понимаю, что действительно не помню этого.

– Сегодня уже шел снег. И вот теперь опять. – Глаза у нее покрасневшие. Похоже на то, что она недавно плакала. Вполне возможно, что все было именно так, потому что она ненавидит зиму, кроме того, скоро годовщина той самой роковой катастрофы.