Читать книгу "После России"

20. Бывшие

Для солидности действительно успели создать много всего ненужного, и эти учреждения уже начинали раздражать своей бесполезностью. Изначально рязанские заговорщики вовсе не собирались переезжать в Москву, планируя сделать её лишь символической столицей России. В послекризисное время в Рязани был построен комплекс офисных зданий, ничто не мешало сосредоточить там все нити управления. Но когда Москва так легко досталось, настроение сразу изменилось. В Рязани оставили только центральный банк, который продолжал печатать русские рубли, по умолчанию ставшие валютой новой России.

У Фадеева была подобрана небольшая команда, он вывез этих управленцев из Рязани и рассадил во главе ключевых министерств. Остальных сотрудников набрали в Москве – от желающих не было отбоя. Министерства воссоздавались сами собой: отставные федеральные чиновники занимали здания своего бывшего ведомства, рассаживались по кабинетам и шли докладывать о себе, не забывая прихватить сметы. В итоге в России появилось огромное министерство иностранных дел, работало министерство юстиции, промышленности, энергетики и еще много каких министерств. Некоторые функционировали даже без финансирования – на чистом энтузиазме, но, конечно, в ожидании грядущих благ.

Пирогов не любил всех этих «бывших», как вообще недолюбливал чиновников, но предпочитал делать ставку на них, а не на недавних подпольщиков или публичных борцов с режимом Юркевича или московских оппозиционеров.

Бывших подпольщиков он боялся, справедливо полагая, что его полицейского прошлого они не забыли и не простят. И с этим страхом он не мог справиться: не помогали ни горящие верой глаза, ни уверения в готовности умереть за него, и вообще, никакие рациональные аргументы не помогали. Искреннее обожание, очевидная преданность «великому делу возрождения России» не только не радовали, более того – пугали. Полицейским чутьём он понимал, что случайно оказался вождём этих людей, что терпят они его только до поры – пока он отвечает их глупым представлениям о возрождении России и русской судьбе. «Сначала мы разгромим сепаратистов, а потом эти патриоты припомнят мои похождения, и меня – на той же виселице вздернут!» – эта мысль жила в нём, и в той или иной степени её разделяли в его окружении. Фадеев, с которым он как-то поделился своим видением ситуации, полностью с ним согласился и сформулировал государственную стратегию: на время возрождения России необходимо дать этим людям возможность приносить пользу, а после победы надо будет персонально разобраться с каждым.

На местах дела обстояли и того хуже – не запачкаться в работе на марионеточную Русскую Республику сумели немногие. Большая власть областных администраций оказалась в руках развивших активность «бывших», чуть ли не руководителей каких-то забытых исполкомов «Единой России».

Слушая верноподданнические речи оживших политических трупов, Пирогов часто думал о Путине. Раньше он мучился вопросом, почему этот харизматичный популярный президент, несомненный патриот России, последовательно делал ставку на всякую вороватую шушеру, которую, как казалось юному наивному Пирогову, нужно было пересажать в первую очередь. Были же пылкие патриоты, готовые на всё! Но их не пускали во власть. И только оказавшись в положении национального лидера, Пирогов осознал всю мудрость предшественника: управлять проще управляемыми, а пылкие патриоты и бывшие подпольщики слишком часто настаивают на своей точке зрения, вопреки начальственному мнению. Впрочем, внешне отношение рязанцев к «героям и мученикам русского сопротивления» было очень теплым – Бурматов постоянно превозносил их заслуги и рвение. Сторонние наблюдатели искренне полагали, что именно эти ребята и стали главной опорой нового режима, но в реальности все было иначе: даже московское подполье воспринималось рязанцами с меньшим энтузиазмом, чем демонстрировалось. Хотя только благодаря московскому подполью столица России досталась Пирогову без каких-либо усилий с его стороны.

Местные патриотические группы и выпущенные из тюрем сторонники НОРТа в лучшем случае отправлялись на низовые должности или зачислялись в бесчисленные безвластные «советы народных депутатов» или «консультативные совещания». Буйных и пылких направляли в формируемые армии. Говоря по правде, бывших подпольщиков и героев сопротивления ожидало всё что угодно, но не реальная власть в России, возрождённой полковником Пироговым. Из огромного московского подполья заметные должности получили лишь несколько человек – и то исключительно из уважения к их бывшим чинам и заслугам.

***

Наверное, Москва просто соскучилась по столичному статусу – отсюда эти добровольные министерства и прочая возродившаяся сама собой административная жизнь имперского центра. Нельзя сказать, что в статусе вольного города бывшая столица прозябала, но в моральном смысле это были годы упадка. Про Москву не сообщали в новостях, потому что в ней годами ничего интересного не происходило. Из принципа в ней не проводили никаких крупных международных мероприятий – ни политических, ни экономических, ни культурных.

Первые недели восстания будто вдохнули в город новую жизнь. Москва будто пыталась взять реванш за все прошлые годы упадка. Царила невероятная эйфория, чередой шли приветственные банкеты и прочие праздничные мероприятия с участием осколков московского бомонда. Постоянно проходили собрания по возрождению давно упраздненных всероссийских организаций – профессиональных, творческих, политических и каких угодно. На них предлагались самые фантастические проекты: так называемый Союз кинематографистов России предложил немедленно приступить к организации Московского международного кинофестиваля, а Российский союз молодежи – провести Всемирный фестиваль молодёжи и студентов.

Пирогов был звездой, ему посвящали стихи, ему аплодировали, ему подносили цветы, жали руку или даже благоговейно её целовали. У него тоже случилась эйфория, он полюбил этот город и поверил, что это судьба – въехать сюда триумфатором и остаться в истории главного города России восстановителем и обновителем его славы.

Москва подарила Владимиру Пирогову не только ощущение триумфа, власти и успеха. Здесь он встретил самую потрясающую женщину из всех, кого довелось ему знать, – Кристину. Кристина была совсем из другой жизни – настоящей светской дамой, столичной штучкой, к такой раньше он не осмелился бы и подойти. За спиной у него был распавшийся брак с бывшей коллегой и довольно заурядная жизнь; возможно, потому он и согласился на участие в восстание, что был одинок и ничего интересного от жизни не ждал.

Кристина была живой частью ушедшей России, которую Пирогов застал совсем немного и видел только издали. Она начала светскую карьеру ещё золотые десятые годы, блистала на страницах глянцевых журналов, пробовала себя как модель и певица, участвовала в телешоу и накануне Кризиса вышла замуж за богатого и влиятельного человека, чью фамилию с гордостью носила. Муж её, весьма немолодой и нездоровый человек, вскоре помер, опозоренный и лишенный сенаторского звания. Впрочем, оставшихся от него миллионов Кристине вполне хватило на приятную жизнь между Москвой и Парижем.

В Москве, в одной из своих роскошных квартир, она открыла салон. Как высокопарно сообщала его официальная страничка в интернете, «здесь продолжаются традиции светской жизни главного города России». В её салоне действительно бывали и высокопоставленные ооновцы, и все более или менее значимые московские персоны. Так она провела послекризисные годы – весело и беззаботно, оставаясь героиней потускневшей московской светской хроники.

После смены власти Кристина Павловна собиралась отправиться в Европу, но задержалась и стала пылкой сторонницей «возрождения России».

Она буквально очаровала Пирогова, когда он наконец посетил её салон. На следующий день она позвонила ему, и он, бросив всё, приехал. Они стали любовниками. Наверное, это были самые счастливые дни в жизни Владимира Егоровича. Да, он был счастлив, он был победителем, о плохом он старался не думать. Кристина была старше его на несколько лет, однако рядом с ней Пирогов казался себе гораздо старше своих сорока двух.

В Европу она всё-таки уехала.

После всех потрясений Владимир Егорович явился к ней.

Кристина сидела в гостиной, в коротком халатике, и смотрела какой-то старый фильм.

– День сегодня был отвратительный! – Он выложил ей и про Дробакова, и про Лавренюка, и про разговор с Лапниковым.

Кристина слушала спокойно, иногда кивала.

Когда Пирогов закончил, она тронула пальчиками виски и спокойным голосом сказала:

– Володя, мне надо уехать.

– Уехать?!

– В Париж. Ты же знаешь, у меня там квартира, бизнес.

– Вот так срочно уехать?

– Да, Володя. Я и так тут просидела всё лето. Дела ждут, здоровье надо поправить, а тут сам видишь, что творится.

– Пока ничего плохого не происходит. Подумаешь, Пермь! Чёрт с ней.

– Надеюсь, ничего плохого не произойдет! Я же не совсем уезжаю. Съезжу на пару месяцев и вернусь.

– Я буду скучать. – Пирогов понял, что отговаривать её бесполезно, ждать обратно – тоже. И поймал себя на том, что не удивлен и всегда был к этому готов.

– Думаю, тебе будет не до скуки. Сейчас такое начнётся, что девочкам лучше выйти.

– Кто тебя напугал-то? Что за чушь?

– Никто не напугал, я же говорю: нужно в клинику, дела кое-какие накопились.

– И когда ты уезжаешь? Тебе дать денег? А как ты поедешь? – начал суетиться Владимир Егорович.

– Хочу завтра утром. Поеду на машине в Питер, там самолёты летают. Денег дай, если можешь, лишним не будет. Боюсь, что все мои вложения в Москве уже ничего не стоят.

– То есть ты не сейчас это решила?

– Конечно нет. Просто не хотела заранее тебе говорить, извини.

– Тебе дать сопровождающих? Ты одна едешь?

– Нет, нас несколько девочек. Если только сопровождающие без формы будут, иначе только проблемы. Главное, чтоб нас не ограбили по дороге.

– Хорошо!

Он сделал несколько звонков, последовательно удивив своих абонентов.

Фадеев обещал прислать деньги, хотя и выразил неудовольствие по поводу запрошенной суммы.

Лапников обещал дать хороших ребят в конвой и уточнил адрес.

Они провели вместе ночь.

– Если хочешь, можешь жить здесь! – сказала она прощаясь.

На том и расстались.

Рано утром Владимир Егорович ехал на очередное совещание и думал, что мог бы, наверное, и не отпускать её. Но жить не с гордой, свободной женщиной, а с пленницей ему не хотелось. «А мог бы и уехать. Взять больше денег, сказать, что едет её провожать – и улизнуть, убежать. Но нет, не получилось бы, и потому, что свои не отпустят, и потому что спрятаться в этом маленьком прозрачном мире негде»

С того утра в душе Владимира Егоровича поселилось неприятное чувство – обреченность.

21. Вторая армия

В штаб Второй армии выехали ночью.

Бурматов хотел проветриться после бесконечного московского кошмара. Каждое совещание руководства непременно заканчивалось криком, обвинениями и скандалом. Бурматов не раз попадал под горячую руку и решил, что надо хотя бы на день уехать – и самому провериться, и посмотреть, что же происходит на местах, как люди реагируют на происходящее.

По совету начальника генштаба Лавренюка он поехал в штаб так называемой Второй армию, чтобы заодно сделать оттуда несколько духоподъёмных трансляций.

Тимофею все чаще казалось, хотя он и гнал от себя эту мысль, что под ногами у них пустота. Даже в первые дни, когда всё шло наилучшим образом, он замечал неприятные сигналы. Например, бурное одобрение новой власти выражали вполне определённые люди, а что думали все остальные, было непонятно. Казалось, они просто ждут, когда всё это кончится. Особенно неприятно было равнодушие молодёжи. За весьма редким исключением публика моложе двадцати вообще не интересовалась происходящим. При чём равнодушие было еще не самым плохим вариантом.

Однажды, просматривая частные каналы, он случайно наткнулся на девушку, которая вещала, кажется, из Ярославля. По одобрительным отметкам и комментариям было видно, что её слушают и одобряют тысячи.

– Ну, вот взять Афганистан! Раньше был помойкой, а теперь? Да теперь там центр прогрессивной тусовки! Чего стоит один кабульский джаз-клуб, а? Вы вот слышали эту музыку? Ангельское пение! Или этот… «Будда-бар» в Бамиане! Опен-эйр-пати перед гигантскими изваяниями Будды! Сто тысяч человек собирается поплясать! В том году, когда отмечалась годовщина восстановления статуй, ой, что там было! А легендарный кабульский стрип-клуб «Талибан»? – Девушка тяжело вздохнула, явно давая понять, что бывала там лично. – Сначала они, значит, выходят все в паранджах, всё типа строго, но что они потом творят! Мамочка моя! Под мелодии из продвинутых гей-клубов Карачи и модных дискотек Пхеньяна! Такого отжига я не видела даже во Владивостоке! А интерьеры? Самые крутые филиппинские дизайнеры постарались! А теперь мы тут торчим, никуда не уехать, ничего не работает, повылезало старичьё всякое из помоек – а всё потому, что какой-то полицай решил какую-то, блин, Россию возрождать! Да вот сдалась она мне, Россия эта! Я её вообще не помню, и слава богу! Было бы что помнить, правильно я говорю?

«Да!» – незамедлительно ответили десятки тысяч слушателей. Бурматов ничего не знал об этой девице и причинах её популярности. И это его особенно поразило: целый мир, о котором он ничего не знает! Сколько ещё таких гуру равнодушия? Оказалось, тысячи. Искать таких умников и образцово-показательно наказывать, не было ни сил, ни ресурсов. Он махнул рукой, но забыть не мог.

Отдельный вопрос: кто же за их власть воюет? Об этих людях у Бурматова было неопределенное впечатление. Несмотря на то что он регулярно встречался с бойцами и лично курировал ежедневные эфиры с героями России, основной массив людей с оружием, сражающихся за их власть, был для Тимофея Сергеевича тёмным лесом. На руководящих постах было много пресловутых «ветеранов Донбасса» и отставников из распущенных ВС РФ. Но кто были рядовыми? Откуда они взялись? С мест приходила противоречивая информация, люди жаловались на мародёрство и грабежи, кое-где действовали вооружённые шайки отпетых бандитов, которые по документам проходили как вооружённые отряды сторонников правительства.

Встречи с такими персонажами всегда оставляли тяжёлое впечатление. «Ополченцы мы! За Россию всегда готовы!» – Бурматов вспомнил, как произносил эту фразу лысый верзила с недобрым глазом, которому он вручал орден пару недель назад. Верзила, рассказывали, был вскоре убит своими же, якобы готовился перейти на сторону противника. Разбираться не стали. Как говорил Фадеев, «бандитизм мы легко подавим, сейчас главное заставить бандитов воевать за нас».

Вёз министра мужик лет пятидесяти, в камуфляжной форме. В машине ещё ехал журналист с техникой для трансляций, но он сразу уснул.

– А вас как звать?

– Лейтенант Российской армии Борис Самарин, господин министр! – бодро откликнулся водитель.

– Скажите, Борис, как вы оказались в наших рядах?

– Ну как… По зову сердца, господин министр.

– Вы при старой России кем были?

– Да никем особо не был. После школы отслужил в армии, работал охранником, водителем… Потом началась вся эта заваруха украинская, уехал на Донбасс. Позывной «Резвый» у меня там был. Что рассказывать… побегал с автоматом, даже медали у меня были… Потом понял, что куда-то всё не туда поворачивает, вернулся в Россию. Снова мыкался, с работой было сложно… женился…

– А при Юркевиче?

– Ну как… Работал охранником. Детей растил. Читать стал, хотел разобраться, почему так с Россией всё получилось…

– И почему же?

– Ну… Вы сами знаете… Мне ваши выступления очень нравятся! Предатели… удар в спину… Раскачивали страну за деньги Запада, а потом вот всё и случилось…

– А вы где были, когда всё случилось? Помните Кризис? – За эти месяцы Бурматов многократно рассказывал, как тяжело он сам пережил развал России. На самом деле он почти ничего не помнил, у него как раз случилась первая любовь, она была, как водится, несчастная, и он так страдал, что несколько месяцев рокового года просто выпали из памяти, слившись в один бесконечно длинный, тоскливый вечер. Поэтому его интересовали живые, а не придуманные впечатления и воспоминания.

– Работал, наверное.

– И как среагировали, когда узнали новости?

– Да как… Ну мы с ребятами возмущались сильно… Выпили потом.

– А почему не вышли протестовать?

– Так против кого? Мы никаких иностранных оккупантов не видели, вся власть сначала осталась прежней… Потом только новые вылезли, хотя тоже, говорят, из старой колоды.

– То есть вся ваша власть была предателями?

– Получается, что была, хотя странно, конечно… Они вроде бы до последнего всё делали правильно… Когда я на Донбассе еще был, приходила помощь от нашего губернатора, нас как героев провожали же… Не знаю, может, им угрожали? Если честно, тот еще жулик был, губернатор-то наш. Как и все тогда…

– А вы, значит, верите в эту сказку, что в России вся власть была коррумпирована? Жулики и воры, да? – тезис, что докризисная власть целиком состояла из жуликов и воров, глубоко был внедрён многолетней антироссийской пропагандой, что, по опыту Бурматова, ему верили даже преданные сторонники восстания. Как с этим бороться, он еще не придумал и много размышлял на эту тему.

– Ну, жуликов и воров там хватало… Да когда их нет-то? У нас в России всегда так… И тогда жулики, и Юркевич со свой шайкой – тоже жулики! Показывали тут его дворец, вот же шельмец! Золотые унитазы, ну ты подумай!

– И мы жулики? – Бурматов лично готовил разоблачения коррупции при дворе Юркевича. Однако многократно показанный помпезный дворец принадлежал вовсе не генералу, а какому-то цыганскому предпринимателю, уехавшему сразу после начала событий. Юркевич жил хоть и богато, но ничего особенно впечатляющего в его доме не было, а у цыгана были настоящие золотые унитазы!

– Вы нет, вы не такие, вы за народ! – торопливо пояснил водитель, но Бурматову показалось, что этот мужик всех всегда будет считать жуликами.

– Да, враги клевещут на нас круглые сутки, но это все враньё. Владимир Егорович живет в походных условиях, остальные члены правительства тоже! – назидательно произнес Бурматов, а потом подумал: интересно, как бы мы развернулись, если бы удалось победить? Россия вон какая огромная, богатая, что ж, нам в землянках жить? Впрочем, сначала надо победить, сесть покрепче, а там уж никто и не осудит. – Ну а все-таки, что люди говорят о всех нас? Мы же народу стали известны только после начала восстания, а до этого нас никто не знал. Я тут недавно участвовал в работе собора, так там многие деятели говорили, что мы слишком мало привлекаем на ответственные посты тех, кто выдвинулся при Путине. А вы как думаете? Я вас спрашиваю не как министр, мне интересно человеческое мнение. Может быть, и правда надо ещё больше?

– Человеческое мнение? Да я бы эту публику первой перестрелял, вот какое моё мнение.

– Почему это? – Бурматов приятно удивился.

На самом деле, все эти бывшие раздражали его, и в глубине души он глубоко их презирал. Подростком, обнаружив, что никакой России больше нет, он был поражён всеобщим спокойствием по этому поводу. И самое главное, прежние лица оставались на прежних местах, за редким исключением, что он едва ли тогда заметил. Директор школы, которая еще недавно лично проводила уроки патриотизма, распорядилась срочно убрать стенды о России и Путине. Классная руководительница, которая на уроках то и дело сбивалась на темы о Донбассе и Америке, вдруг потеряла интерес к политике и теперь строго придерживалась учебного плана. Новейшую историю вообще перестали преподавать. Тимофей некоторое время демонстративно ходил с георгиевской ленточкой, но потом в школу вызвали отца и ленточку пришлось снять.

С тех самых пор ему казалось очевидным: те, кто, находясь во власти, довел Россию до гибели, должны быть судимы как ответственные за её беды. Не только бывшие министры и крупные деятели, но и рядовые чиновники и даже директора школ. Все, кто не боролся до конца. Но это были эмоции, которые он умел скрывать. Новому режиму нужна была связь со славным прошлым, и для этого Пирогов пригласил «бывших» помогать новой власти. Да и деваться было некуда: на местах кадров не хватало, нужно было кого-то ставить вместо разбежавшихся коллаборационистов. В смысле привлечения к всероссийской политике все было не так однозначно.

Проводить выборы, а тем более во всероссийский парламент никто пока не планировал. Все это откладывалось на послепобедное время. Тем не менее постановили, что видимость парламента все-таки нужна, поэтому и был создан Собор. В него вошли бывшие депутаты Думы, сенаторы, общественные деятели, губернаторы и чиновники, которые в силу каких-то причин лишились прежних постов. На участие в соборе принимали всех, кто хотел и сумел доказать, что был патриотом, а не раскачивал лодку и не шакалил у иностранных посольств.

К сожалению, на призыв сплотиться вокруг новой власти откликнулись немногие из тех, кто остался в живых. Когда Бурматов разослал членам правительства список зарегистрировавшихся для участия в соборе, самым популярным отзывом был вопрос: «а кто все эти люди?».

Известных или хотя бы знаковых имён в списке действительно не было. Каждый из этих господ предоставил свои статьи, выступления, книги и записи, однако создавалось впечатление, что в старое время они отсиживались на задних скамейках и со своим патриотическим мнением вперед не лезли. Попытки выяснить, чем конкретно они занимались в период Кризиса, были безрезультатны. Люди, – готовые часами рассказывать, как они ездили в Крым и на Донбасс, как обличали американский империализм, встречались лично с Путиным, выступали и предупреждали, принимали самые нужные и патриотические законы, – демонстративно обижались, когда их вежливо спрашивали: что конкретно они делали именно тогда, когда самое страшное-то и началось?

Это было общее расстройство памяти. Многие ярко и подробно рассказывали про 2014-й год, как тогда было радостно и хорошо, какой тогда была Россия счастливой и гордой, какое было воодушевление и единение. А вот дальше начинались путаные рассказы: стало не до политики, жить стало тяжелее, американцы всё испортили, но и наши виноваты были.

Впрочем, для заседавших на Соборе старая власть была идеальной, во всём правой. Они даже требовали повесить в зале заседаний большой портрет Путина, но Бурматов оставил как есть: огромную карту России в старых границах и парадный портрет Пирогова. Это вызвало бурю негодования среди участников Собора, но потом они смирились. Их больше интересовали вполне конкретные вопросы: когда им выдадут какой-нибудь пост или актив, которым они могли бы руководить? Когда будут наказаны и пойманы те, кто много лет их травил и обижал, – у каждого был заготовлен список. Наконец, интересовали пенсии, а в последнее время и пайки. Способных адекватно выступать и производить благоприятное впечатление на массовую аудиторию во всем собрании оказалось человек пятнадцать – двадцать. От остальных был чистый вред. Идиотские выступления регулярно демонстрировались противником в своих передачах и производили негативный эффект. Мысль, что какой-то трясущийся маразматик, о заслугах которого перед Россией в прошлом ничего нельзя было найти даже в самых комплиментарных справочниках, и есть та самая новая власть новой России, деморализовала многих сторонников на местах. Особенно досаждали требования немедленно вернуть Кавказ и Крым. Как они себе представляли завоевание этих территорий и, самое главное, их интеграцию в остальную Россию, выяснить не получалось. Для этих несчастных Россия существовала только в том виде, в котором они её помнили, и на меньшее они не были согласны даже на краю могилы.

Между прочим, эти вопли про Кавказ и Крым хоть и не сильно, но осложнили ситуацию. Кавказские эмираты и Крым немедленно откликнулись: они готовы присоединиться к коалиции и прислать своих военных. «Вот только их нам и не хватало! Разогнать это сборище к чёртовой матери», – бушевал тогда Фадеев.

– А как вы относитесь к Путину? – этот вопрос Бурматов тоже любил задавать в таких беседах. Вопреки официальной версии, сам Тимофей считал именно Путина виновным в случившемся, но, с другой стороны, он и был символом величия России, её взлета, её успеха, её суверенитета и целостности. Поэтому обычно он упоминал о нём, когда говорил о славном прошлом, а потом, не останавливаясь на его тактике в Кризис, сразу переходил к героическому настоящему и величественному будущему. Как эта фигура воспринималась людьми внизу, он не понимал.

– Путин? Путин всё правильно делал. Просто вокруг него было слишком много предателей, и они не давали ему многое довести до конца. А сам он был хороший, правильный мужик, за что и пострадал. При нём хоть порядок был!

– Ну да, ну да… Но как же получилось, что он предателей не выявил, не избавился от них? Ему же постоянно говорили! – Бурматова этот вопрос всегда искренне интересовал, но ответа на него он не нашёл, хотя ознакомился со всеми вариантами.

– Тут всё просто. Не мог. У него были связаны руки. А главное, такова была его божественная миссия, он должен был возвести Россию на пьедестал величия, а потом… это… ну, проиграть, жертва как бы… На алтарь Отечества. За грехи наши. Как Иисус Христос. – Водитель перекрестился.

Он явно говорил чужими словами, которые и Бурматов много раз слышал.

– Кто вам такое рассказал, про божественную миссию?

– Так это… святой старец Николай Фёдориков… Я хожу на собрания Церкви Троицы уже много лет…

«Боже, так он просто сектант. Из всех щелей лезут эти фёдориковцы. Вроде и гнать их нельзя, они несомненные наши союзники, но как начинается народное богословие – хоть святых выноси!»

– И много вас фёдориковцев в штабе вашей армии? – стараясь не выдать голосом озабоченности, спросил Бурматов.

– Врать не могу, очень много, господин министр. И наш командующий – тоже из нашей церкви!

– Вот как, любопытно.

– Дело не моё, но я всё-таки не понимаю, почему вы позвали в этот Собор дурацкий всякую шантрапу, а Фёдорикова не позвали. А ведь он один умнее всех! Он ведь лично с Путиным общался, и тот ему передал завет свой…

– А он разве жив, Фёдориков-то? Я думал он уже того… Вознесся на небеса, как Илья-пророк… Извините, не хотел обидеть ваши чувства.

– Эх, вот и при Путине все над ним смеялись, а потом вон как вышло: все не правы, а только Николай-то Александрович наш и оказался во всем прав. «Нет пророка в своем отечестве», все как в Библии сказано! А Фёдориков-то жив-здоров, живет, скрытый от мира, в ковчеге.

– В ковчеге? В каком ещё ковчеге? И где этот ковчег? – Сектантская мифология пугала. «А вдруг он псих? Прислали же такого!» – Бурматов решил не спорит и дать водителю высказаться. В конце концов он же хотел узнать, что за люди воюют под их знаменами.

– В ковчеге Завета и живет. Кому надо, те ведают, где это, и встречаются с ним. Если захотите – и с вами встретится. Вы спросите нашего Деда, он расскажет, он с Николаем Александровичем имел счастье общаться лично… Такая вот ему удача, старец его и на войну эту идти благословил, а всех остальных верных – под его командованием служить.

«Вот оно как. А мы удивлялись, почему к ним так много людей со всех сторон примкнуло. А оно вон как, оказывается. Странно, что мы это проглядели. Или кому надо – в курсе? Сколько же этих сектантов у нас в правительстве?»

Тут он вспомнил, что Фёдорикова действительно предлагали позвать на Собор, но очень многие были против, да и он, или его посланцы скорее всего, требовали особого приглашения, а на это пойти правительство не хотело. Всю полемику Бурматов слушал краем уха, поэтому не придал ей никакого значения, как и тому факту, что бывший депутат-то жив! «И живет в ковчеге Завета! Надо же! Любопытно было бы заехать к нему на чай, раз у него, получается, своя армия. Небесполезен, значит».

Остаток дороги ехали, вяло продолжая разговор. Водитель ударился в воспоминания о своих геройствах на Донбассе. Бурматов молчал и следил за новостями. Даже с поправкой на пропаганду ситуация ухудшалась стремительно. В Москве продолжались теракты, город бомбили, вражеская пропаганда настойчиво убеждала, что бомбят и взрывают сами пироговцы, чтобы разжалобить мировое сообщество и выставить в некрасивом свете силы коалиции. Это, конечно, была ложь, да вот только не совсем: первые террористические акты действительно были организованы по приказу Фадеева, чтобы получить основания для чрезвычайной ситуации и постоянных поисков террористов. Увы, террористы потом действительно появились, и в каких-то угрожающих количествах.

Список населённых пунктов, в которые уже вошли силы коалиции, казался бесконечным. Впрочем, в нескольких местах всё-таки удалось организовать оборону, это было хорошо для пропаганды, но вот что там в итоге будет с несчастными городками – лучше не думать.

– Ну всё, приехали!

Машина остановилась. Наступало утро, хотя было ещё темно.