Читать книгу "После России"

Теперь наступила очередь Водянкина почувствовать себя триумфатором. Он поймал на себе удивлённый взгляд Овчинникова. Старик, похоже, только сейчас понял, что за его спиной Реджепов и Водянкин сошлись гораздо ближе, чем он думал. Полухин старался выглядеть равнодушным, но было видно, как он напряжён. Впрочем, ему волноваться было нечего, он давно смирился с ролью зиц-председателя.

Удивительна была откровенность Реджепова и его многословность. Никто никогда не слышал от узбека столько слов сразу. Он никогда впрямую не говорил о политике. Обычно всё решалось какими-то полунамеками с восточной образностью. И вдруг такая речь, да не простая, а целая программа действий!

– То есть, значит, надо рукава засучить и московскую орду остановить, – Овчинников косо улыбнулся и сказал будто в сторону: – До каких пор из-за московских засранцев я буду беспокоиться за свои деньги? Проклятый город!

Кто-то хмыкнул.

Реджепов тоже улыбнулся, но недобро.

– Не хочу это говорить… не люблю громкие слова, вы знаете. Но мы все одна команда сейчас. Надо это всем понять. Иначе… Да ладно, это лирика. Стихи-поэзия. Давайте теперь конкретно, сколько куда надо. Время не ждёт, у нас несколько недель до наступления холодов. Погнать Пирогова к Москве это довольно простое дело, а вот сделать так, чтобы люди на освобожденных землях о нем не скучали и радовались, что мы пришли, – это большая проблема. Решать вопросы надо комплексно: чтобы и планы были, и готовые люди во временные администрации, и кухни, и палатки, и еда, и генераторы, и лекарства… Люди радоваться должны, что мы вернулись. Давайте сначала вместе посидим, а потом я каждому ещё отдельные слова скажу.

Водянкин дождался личной аудиенции. Он последним подсел к Узбеку. Тот, устало улыбнувшись, пожал руку своему протеже.

– Ну что, Паша, ты готов? Ты с Жиховым давай теснее работай. – Реджепов пытливо заглянул в глаза Павла: – Что еще хочешь спросить, а? Ещё деньги нужны? Я дам!

– Если честно, то нужны. Возникла одна комбинация. Я хочу купить митрополита. Судя по документам, он давно банкрот, а надо всего-то миллионов тридцать, чтоб покрыть его долги и ещё дать сверху, чтобы ниже кланялся.

– Ай, не люблю я священников. Зачем нам митрополит? Не многовато ли старому русскому попу столько миллионов франков? – Реджепов двумя руками взял пиалу и отхлебнул глоток зеленого чая.

– Патриарх что-то долго молчит. А наш митрополит уже готов, мы на него надавили со всех сторон. Если поможем, он публично благословит наши войска и вообще будет активно выступать. Может, толку тут и немного, но символически это будет очень красиво. На приёме он очень хорошо сказал, мне уже доложили, что москали в истерике: как, мол, так, да это не митрополит, а актер ряженый.

– Красиво, да. И не очень дорого на самом деле. Деньги Мурадов выдаст, я ему скажу. Но под твою ответственность, дорогой! Чтобы на эти деньги поп не купил оружие террористам.

Водянкин отрицательно покачал головой.

– Ну, если ты так уверен… Ещё что-то?

– Ислам Хафизович, что делать с Трепаковым и всей этой шайкой? В парламенте их много. Они ничего делать не хотят, будут сидеть и ждать, слать дурацкие запросы и ждать, пока ветер поменяется, чтобы нас порвать.

– Что делать? А я откуда знаю! Что хочешь, то и сделай. Парламент разгоните к чертям, может, они тоже заговор готовят, а? Считай, что до конца этого бардака у тебя есть лицензия на убийство. Всех, кто тебе жить мешает, можешь между делом убивать, понял? Жихов поможет, только имя ему говори, и можешь ничего не объяснять. – Реджепов встал и подал руку госсекретарю: – Приятно было увидеться, дорогой! У меня на тебя большие планы здесь. Звони, если что, не стесняйся!

10. Вечер трудного дня

Постепенно клуб заполнился народом, и Сева встретил многих знакомых и коллег. За это он любил и не любил подобные мероприятия. Собственно, всё было заранее известно: кто придет, что скажет, как будет вести себя до, во время и после пьянки.

Он оказался за столиком с ребятами с Уральского телевидения. Им выдавали зарплату во франках, поэтому угощение у них было скромным. Сева всегда тяготился бедностью коллег и, как обычно, взял ситуацию под контроль – заказал много еды и выпивку. Общее чувство тревоги и неуверенности заливали алкоголем. Сначала в ход пошли напитки, официально выставленные в витринах, потом контрабандные виски и китайский бренди без акцизных марок. Наступило приятное оживление, ему представили девчонку из Челябинска, тележурналистку с городского канала, и он немедленно и бескомпромиссно принялся с ней флиртовать.

Его схватил за руку и утащил в дальний угол совершенно пьяный пресс-секретарь президента. Сева удивился, увидев его здесь, но из путаного рассказа выяснилось, что вип-вечеринка в «Порто-Франко» прошла скомканно, все «вожди» уехали сразу по завершении протокольной съёмки, а он перебрался в «Mo’s Cow», допивать.

Севе была интересна любая информация о том, что же происходит в верхах. Последние недели власть как будто впала в ступор. Пироговщина катилась к Уралу, а в Екатеринбурге упорно делали вид, что бояться совершенно нечего. Кроме усиленной пропагандистской обработки по информационным каналам, которая никого не вдохновляла и не впечатляла, других мер не предпринималось. Население паниковало, и кто мог, уже уехал. Между тем не понятно когда возникшее, политическое чутьё подсказывало, что развязка близка, и Сева попытался выпытать из полупьяного собеседника хоть какие-то подробности.

Выяснилось, что президент и премьер держались бодро, но вообще всё было нервно. Некоторые персонажи отсутствовали в принципе: не было ни Ряшкина, ни Старцева, ни Трепакова. Отсутствие на протокольном мероприятии всего клана, очевидно, имело какой-то глубокий смысл, как и присутствие в городе Реджепова. «Что-то произошло днём, но никто ничего не говорит. И про итоги заседания правительства тоже. Все будет опубликовано поздно вечером!» – закончил пересказ слухов пресс-секретарь, пожал плечами и удалился в сторону бара нетвёрдой походкой.

Веселье, тем не менее, шло своим чередом: началось пение под караоке. Сначала последние хиты, потом песни конца прошлого века, потом песни на иностранных языках. Сева и сам решил что-нибудь спеть, чтобы окончательно поразить воображение провинциальной телезвёдочки и, выхватив микрофон из ослабевших рук коллег, неожиданно для себя заказал гимн республики. На мгновение шум прекратился, потом раздались протестующие вопли, но с первыми звуками что-то изменилось.

Конечно, это было глупо. Пафосный и корявый гимн республики, наскоро переделанный из старинной песни первых сепаратистов и с тех пор носивший название «Преображение Урала», мог вдохновлять людей только в ситуации глубокого опьянения, но сейчас подвыпивший Сева почувствовал кое-что ещё. Ему захотелось громко и дерзко проорать эти затёртые слова, чтобы услышали в Перми и Москве, чтобы знали, что не всё так просто. Что ему, простому парню из Екатеринбурга, не нужна их Москва, потому что он сам там никому не нужен, а в этой глупой республике востребован и даже вроде как уважаем.

Когда Сева добрался до припева, подпевал уже весь зал:

– «Преображение Урала! Добрых! Дел! Начало! – кричал в микрофон Сева. – Патриотов! Движение! За преображение!»

Страх и неопределённость последних дней всех держали в напряжении. Можно сколько угодно успокаивать себя, мол, мы такие молодые, просто хотели работать и зарабатывать, мол, надо было как-то жить. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять простую и незатейливую мысль: большие начальники всегда успеют убежать, а отвечать за всё придется тем, кого поймают, кому и бежать-то некуда. Может быть, поэтому последние звуки гимна перешли в овации, а потом гимн снова начали петь. Но Сева уже не пел, целовался с челябинской девушкой, напоминая себе, что её зовут Даша, чтобы не забыть её имя в самый ответственный момент. Этот момент приблизили вошедшие в клуб вооружённые спецназовцы КОКУРа. Потребовав выключить музыку и включить свет, один из них, очевидно, старший по званию, не снимая маски, громко произнёс:

– Дамы и господа, в республике предотвращена попытка государственного переворота и введено военное положение. Заканчиваем веселье и расходимся по домам. Завтра всем выходить из дома только по необходимости и обязательно с документами. Ясно? Всё!

Так закончилась эта вечеринка. Сева всё же решил завершить начатое. Подхватив под руку захмелевшую теледиву, он проворно получил в гардеробе одежду и, поймав такси, повез добычу в свою квартиру. Их несколько раз останавливали военные патрули, но доехали без приключений.

***

Крушение всех планов и введение военного положения застало Игоря Кудрявцева врасплох. Он сидел в полной темноте в оставленной хозяевами квартире в старом центре Екатеринбурга.

Не доверяя никому, после того как передал студенту Сергею полученный от военных распылитель токсинов, он отправился гулять по городу, петляя и пытаясь обнаружить слежку. План был простой: убить время прогулкой, вернуться в брошенную квартиру и ждать развития событий. Затем выйти на связь с военными и действовать по обстоятельствам.

Игорь не был профессионалом в разведывательном деле. Он вообще ни в чём не был профессионалом. Кризис встретил рядовым сотрудником ФСБ. Работать в органах он хотел с детства, в университете старался привлечь к себе внимание и ждал, когда на него выйдут. Никто на него не вышел, и он сам пошел устраиваться на службу. Гуманитарное образование и бурно выраженное желание бороться с врагами России способствовало зачислению в отдел, занимавшейся слежкой за политизированной молодёжью. Он несколько месяцев ходил по сектантским собраниям либеральной молодёжи, общался с угрюмыми «скинхедами» и прочей неприятной публикой. С упоением писал отчёты, предлагая начальству изощрённые варианты раскола и нейтрализации врага. Но случился Кризис. Начальство молчало и уклонялось от объяснений. В тот день, когда в Москве всё было кончено, он привычно пошел на работу. Перед зданием УФСБ толпились возбуждённые граждане, выкрикивающие издевательские лозунги, большей частью матерные. На мгновение ему показалось, что среди зевак он увидел кое-кого из коллег, но пока пробирался к ним через толпу, они исчезали.

Атмосфера накалялась, и вскоре несколько самых хулиганистых парней вошли внутрь управления. В груди Игоря сильней забилось сердце. «Может вразумить их? Призвать сохранять верность конституции и сопротивляться предателям и интервентам?» Ему хотелось совершить красивый поступок, но по настроению окружающих стало понятно, что любая попытка пойти против толпы кончится линчеванием. К зданию подъехало несколько джипов, и из них вышли крепкие парни, которые без раздумий вошли внутрь. За ними в распахнутые двери рванулась толпа.

Вскоре сверху посыпались осколки стекла: из окна одного из кабинетов (это был кабинет начальника управления) высунулся один из погромщиков, посмотрел вниз и, прокричав что-то задорное про личную жизнь последнего президента Федерации, швырнул вниз его портрет. Портрет жалостливо шмякнулся об асфальт, к нему тотчас же кинулись возбуждённые энтузиасты. Игорь увидел операторов одного из телеканалов и трёх полицейских. Журналисты увлеченно снимали мужичка, старательно топтавшего перед камерой портрет и проклинающего изображённого на нём последними словами. Игорь подошёл к милиционерам, но сразу стало понятно, что рассчитывать на них не стоило:

– А ты что, из этих, что ли? – мрачно поинтересовался низкорослый лейтенант, с опасным интересом взглянув на Игоря.

– Похож, рожа-то крысиная, а! – поддержал его второй, высокий и чернявый.

– Нет, я просто тут живу недалеко, опасаюсь, как бы ни разнесли всё! – неубедительно соврал Игорь, надеясь, что его не станут обыскивать.

– А ты не бойся! Порядок в городе мы охраняем, приказ мэра! – авторитетно заверил сержант.

– Ведь это же погром! – Игорю вновь услышал звон битого стекла, который нарастал под радостные вопли толпы.

– Ну и что? Подумаешь, пусть люди выместят зло! Давно пора! – чернявый засмеялся и, потеряв к Игорю интерес, одобрительно засвистел, засунув пальцы в рот.

Обернувшись, Кудрявцев увидел выбивающееся из окон пламя и летящие из всех окон бумаги. Народ сосредоточенно растаскивал из здания мебель и оргтехнику. Вечером по телевизору он увидел сюжеты из разных регионов: управления ФСБ были разгромлены повсеместно, а в прямом эфире горела Лубянка. Мир рухнул, и во избежание проблем Игорь собрал самое необходимое и уехал к бабушке в деревню под Тверью. Потом ездил по разным городам, брался за любую работу и ненавидел всё вокруг. Ни в какие подпольные организации он и не стремился, по опыту прежней работы зная, что большинство их них под колпаком новых органов безопасности.

Иногда он задумывался о тех, кто сидит в этих тайных полициях и жандармериях, обоснованно подозревая многих бывших коллег в измене. В минуты отчаяния он серьёзно подумывал устроиться туда на работу, но так и не решился. Он постоянно менял работу и так продолжалось до тех пор, пока он не прибился к одному продовольственному складу на окраине Москвы. Там он и встретил известие о путче в Рязани. Сначала он не верил в успех выступления, но, когда на его глазах ооновская администрация оставила Москву, воспрянул духом, присоединился к погромщикам и отвёл душу на офисе ООН и ещё нескольких коллаборационистских конторах.

Когда в город вошли пироговцы и началось формирование властных структуры, Игорь достал из тайника старое удостоверение, ещё кое-какие бумаги и отправился устраиваться на работу. Помыкавшись, он дошёл до Лапникова, главы создаваемой Службы безопасности России и, наконец, вернулся в родные пенаты. Кадров не хватало, и в общей неразберихе он попросился в разведку, прошёл ускоренный инструктаж и был переправлен в Новосибирск в составе небольшой группы. Там всё прошло хорошо, хотя власти довольно скоро очнулись, и часть разведгруппы была задержана. Игорю удалось скрыться, и после нескольких дорожных приключений он вернулся в Москву.

И вот второе задание. Его отправили на Урал, уже одного – готовить падение тамошнего режима. На самом деле его роль во всем происходящем была не так велика, но Игорь чувствовал себя суперагентом.

Глядя по старомодной телепанели прямую трансляцию торжественной речи президента Уральской Республики, Игорь сгорал от нетерпения. В Новосибирске всё получилось очень красиво: пропагандистский эффект, произведённый гибелью верхушки Сибирской Республики в прямом эфире, пожалуй, превзошёл практические последствия этого события.

Неприятно поразил митрополит, униженно благодаривший президента. «Какие все-таки они трусы и предатели! Ну, ничего, недолго им осталось!» – успокоил себя Игорь. Президент договорил свою речь, присутствующие послушно похлопали в ладоши. Потом выступил сухонький старичок, председатель Конституционного суда, спикер парламента и премьер-министр. Ничего интересного в зале не происходило. Трансляция завершилась. Из окна были видно, как отъезжают кортежи. Теракт не удался.

Он с самого начала чувствовал нарочитость всей операции. Нелепые студенты, многословные вояки, найденный по московской наводке молчаливый и покладистый Борис Борисович – всё было каким-то ненастоящим и очевидным. Особенно студент Егорушкин. Если ресторан «Порто-Франко» используется для государственных приёмов, весь персонал должен быть на сто раз перепроверенным. Включая студента Егорушкина. В конце концов он там полгода подрабатывал официантом. Если тут есть какая-то спецслужба, то вся шайка должна быть под колпаком, и этот чёртов студент в первую голову, тем более с его-то манерой на каждом углу излагать свои пропироговские взгляды! «Хорошо, что я сам не пошёл эту дрянь закладывать…» – возникла на секунду трусливая мысль, но Игорь от нее отмахнулся.

Да, спецслужбы на Урале были. С их работой он столкнулся ещё в Кургане, где его долго опрашивал нудный мужичок из Комитета охраны конституции Уральской Республики (придумали тоже!). Работали ребята спокойно и, как видно, неплохо. В Москве перед забросом ему передали кое-какую информацию о состоянии дел в республике, но она мало походила на реальность. Складывалось впечатление неприятного спектакля, который можно принять за реальную жизнь, только очень сильно этого желая. И правда, с чего бы в последние месяцы, когда ситуация так обострилась, расслабляться спецслужбам? Конечно, приятно думать, что у них от страха случился паралич и они с утра до ночи пили от ужаса, как утверждал в публичных выступлениях пироговский министр информации Бурматов. Но если с другой стороны посмотреть? Ведь есть Наблюдательная комиссия, есть личные интересы, в конце концов! Наверное, они должны были что-то делать. Может, и сделали? О повальном бегстве из города представителей власти тоже ничего не было слышно, хотя обыватели действительно уезжали. Ситуация на местах вроде бы спокойная, народ особо нигде не бунтует. Может, ловушка? Изощрённый способ выявить агентуру и недовольных? Тонко работают, черти, если так.

Итак, гости в ресторан приехали и уехали. Слишком быстро для праздника, но уехали живыми и здоровыми. По плану, одновременно с терактом должно было начаться выступление военных заговорщиков и еще много чего – но в городе было тихо, только в небе непривычно часто барражировали беспилотники и несколько вертолётов.

В новостях чувствовалась недосказанность, ближе к вечеру прошло сообщение о встрече стран Рижского договора в Екатеринбурге. «Вот бы где токсины распылять!» – подумал Игорь и снова начал перебирать варианты дальнейшего своего поведения.

Голова отяжелела. «Наверное, надо поспать!» – Игорь хотел подняться с места, но обнаружил, что не может пошевелиться. «Что тут происходит?» – с большим усилием он пытался сконцентрироваться, но ничего не получалось. В глазах стоял туман. С шумом открылась входная дверь и в квартиру вбежала толпа спецназовцев в масках.

Часть вторая. Наши

11. Дом бытия

Если бы за несколько лет до Кризиса Михаилу Сергеевичу Жабрееву кто-нибудь сказал, что скоро Россия развалится, а он окажется творцом идентичности Уральской Республики, он бы ответил, что именно так и должно быть. Не потому, что он действительно был уверен, а исключительно потому, что это было поперек всей тогдашней реальности. В то время рассуждения о развале России и создании вместо нее отдельных государств были уделом маргинальных элементов, а Жабреев и был таким маргинальным элементом в самом чистом виде.

В конце восьмидесятых он поступил на исторический факультет. Потом бросил учебу и несколько лет занимался журналистикой, потом снова вернулся в университет – на философский, но тоже не закончил, потому что решил стать художником. Успеха на этом поприще не сыскал, однако доучился и даже защитил диссертацию. Снова подался в журналистику, очень много занимался выборами, иногда писал коммерческие тексты и рекламные статьи в глянцевые журналы.

Однако конструктивная деятельность не очень ему удавалась из-за неприятных черт характера. Он был заносчив, нетерпим, хвастлив и обладал невероятной способностью со всеми ссориться по пустякам. Но самое неприятное – его постоянно заносило, в том смысле, что в какую бы полемику он не вступал, обязательно доводил свою позицию до абсурда, нещадно ругая несогласных.

В начале нулевых он открыл для себя интернет и с головой ушёл в бесконечные сетевые дискуссии. Он завел блог, где вывешивал пространные статьи по актуальным (или казавшимся ему таковыми) темам и, не жалея сил и времени, ругался с посетителями, часто сразу под несколькими псевдонимами.

Стилистически Михаил Сергеевич был блистателен: определения давал хлёсткие, мысли высказывал неожиданные и парадоксальные, язвил и подвернувшихся под руку оппонентов превращал в труху. Разносы удавались ему лучше всего: уж если он за кого-нибудь брался, то обычно критиковал несчастного подробно, многословно, с обширными цитатами и ссылками и с такой уничтожающей издёвкой, что несколько раз его грозились побить, и только географическая удалённость от оппонентов спасала его от возможных травм и физических унижений.

Сначала это не приносило никаких денег, но потом он научился монетизировать своё усердие и даже выступал с лекциями по модной теме «продвижения в интернете», ненадолго став в этой сфере авторитетом для узкого круга поклонников.

Михаилу Сергеевичу всегда нравилось идти против системы, поэтому он последовательно был против всякого мейнстрима: когда все вокруг были либералами и западниками, он критиковал окружающий мир с православно-патриотических позиций, рассуждая о священной миссии России и тёмных силах, её уничтожающих. Все были за капитализм – он воспевал государственное управление, плановое хозяйство, национальный социализм и анархо-коммунизм.

С изменением общественных настроений, Жабреев начал движение в обратную сторону. Быть либералом и западником на фоне патриотов-изоляционистов ему было уже скучно, тогда он с головой ушел в регионализм и либертарианство. Чем больше вокруг говорили о единой и неделимой России, о важности суверенитета и территориальной целостности, тем язвительнее он высмеивал и то и другое. Началось насаждение православие – Жабреев критиковал его, то с позиций радикального протестантизма, утверждая, что истинное христианство осталось только у «Свидетелей Иеговы», то, в зависимости от ситуации, с неоязыческих и атеистических.

Читатели растаскивали хлёсткое многословие Михаила Сергеевича по своим сайтам: кто-то с ним соглашался, но гораздо больше было тех, кто бурно возмущался его творчеством. Но чем больше его ругали, тем больше была его известность, так что он не сильно преувеличивал, называя себя «скандально-известным мыслителем».

В десятые годы он пережил серьёзный духовный кризис, связанный с очередными неурядицами в личной жизни. После этого он стал ещё агрессивнее и радикальнее – из чувства противоречия и потому что терять было нечего: бывшая жена забрала квартиру, он вернулся к маме, махнул на себя рукой и жил довольно бедно, сутками просиживая в Сети.

Естественно, он поддерживал любую протестную активность, но сам ни на какие митинги не ходил и, сидя дома, ругал протестующих за мягкотелость и нерешительность. Когда же его спрашивали, что он предлагает, он начинал ругать Москву и тамошнее высокомерие, пространно рассуждая о том, что будущее за дезинтеграцией.

В качестве одиозного, но совершенно безвредного в практическим смысле оппозиционера он стал популярен у власти – в качестве мальчика для битья. Его регулярно звали на мероприятия «Единой России», во всевозможные патриотические клубы и на учебные семинары, ему казалось – за полемический задор, но на самом деле этот лысеющий, плохо одетый мужчина с клочковатой бородой как нельзя лучше соответствовал карикатурному образу оппозиционера.

В конфликте России с Украиной Жабреев, естественно, целиком встал на сторону последней и договорился до того, что призывал своих читателей вступать в украинскую армию или хотя бы слать туда деньги. Здесь у него впервые начались серьёзные проблемы, его вызывали в ФСБ и даже хотели судить, но в итоге обошлось. Свои страдания он использовался по максимуму, написав об этом много-много слов и дав несколько интервью расплодившимся украинским сайтам. Впрочем, постепенно он отошел от опасной темы и занялся туманным теоретизированием и публиковал мрачные пророчества о скором неминуемом распаде страны.

Так Жабреев встретил последнюю осень России.

Обычно в это время изрядно подмораживало. Но «в тот год осенняя погода стояла долго на дворе», и даже в конце октября дни выдавались замечательные. Михаил Сергеевич поздно лёг – писал очередную главу книги «Упразднение России». Несколько опубликованных в Сети глав спровоцировали бурную полемику, поэтому он решил написать максимально возмутительную книжку о том, что для всеобщего счастья и блага никакой России не нужно вообще. Как минимум она должна была принести славу, а как максимум – стать поводом для эмиграции, которой, как ему казалось, уже не оставалось альтернатив.

Он включил телевизор и случайно наткнулся на срочные новости. За внешним спокойствием диктора и складностью произносимых слов чувствовалось напряжение. Михаил Сергеевич уже столько лет пророчествовал гибель России, что настоящей агонии не заметил.

Когда по всем каналам зачитали обращение Международной военной администрации ООН, Михаил Сергеевич понял, что Россия сыграла с ним злую шутку: исчезла раньше, чем он успел предсказать и обосновать это исчезновение в недописанной книге и сделать себе на этом имя. Он впал в депрессию, тихонечко запил и вообще перестал обращать внимание на новости. Книгу забросил и стал серьёзно подумывать о том, что в новых условиях весьма кстати будет скорбь по утраченному величию, поиск виновных и призывы к покаянию. Он уже готов был приступить к новой книге, но ему внезапно предложили работу.

Какую именно, он не совсем понял, но особого выбора не было, с деньгами было совсем туго, и он явился по указанному адресу.

К удивлению Михаила Сергеевича, разговор был приятным. Хорошо одетый мужчина со смутно знакомым лицом, представившийся Романом Геннадьевичем, сразу перешел к делу:

– Мы внимательно за вами следим, Михаил Сергеевич, за вашим творчеством. Особенно интересен последний его этап. Вы абсолютно правы, Россия себя изжила! У единой страны нет будущего, да вы это лучше меня понимаете. В ближайшие дни будет провозглашена Уральская Республика. Но есть небольшая проблема: отсутствие идентичности, идеологического базиса для разрыва с Москвой. Сами понимаете, не до того было. Не подготовились. Нам нужен яркий текст – манифест. Мне предложили варианты, но все как-то вяло, казенно. Поможете?

Михаил Сергеевич был возбужден. Электричества не было, но зарядки на его ноутбуке хватило, чтоб написать главный текст в его жизни. Слова полились с невероятной мощью. «Сотни лет московские империалисты огнём и мечом подавляли свободолюбивую уральскую нацию. Но день справедливости настал: кровавая тирания пала. Солнце свободы взошло над Великим Уралом!» – вдохновенно писал Жабреев.

На следующий день он направился в то же здание и, потомившись минут двадцать в холле, вручил новому знакомому флешку. Роман Геннадьевич безотлагательно изучил распечатанный документ и одобрительно сказал: «Отлично! То, что нужно!» Дальше всё было, как во сне. Его привели в хорошо обставленный офис, вручили пухлый конверт, предложили кофе и выдали новейший коммуникатор. Через пару дней, когда Михаил Сергеевич уже подумал, что про него забыли, коммуникатор включился, голос сообщил, что за ним выслана машина.

На открывшемся съезде народов Урала Михаил Сергеевич сидел в президиуме среди хорошо одетых мужчин и женщин. Он лично зачитал свой манифест и, выкрикивая в зал заключительное «Да здравствует Уральская Республика!», увидел поднимающихся с кресел аплодирующих людей. Таким был долгожданный час его триумфа и начала совсем другой жизни.

Изнанка всей этой истории была гораздо циничнее, чем думал сам Михаил Сергеевич. Когда всё было готово к провозглашению республики, Трепаков обнаружил серьёзную проблему: получалось, что среди сторонников суверенитета преобладали давно надоевшие лица вчерашних российских патриотов. Его осенило, что чудаковатый маргинал придётся очень ко двору, чтобы своим рвением добавить спектаклю необходимой живости и достоверности. Он приметил Жабреева на дурацком партийном мероприятии, куда этого чудака пригласили с единственной целью, чтобы будущие кандидаты в депутаты поупражнялись в дебатах с врагами. Держался он хорошо и говорил такие дикие вещи, что Роман Геннадьевич не только запомнил его, но и немного зауважал. Как вскоре выяснилось, идея привлечь его к работе была крайне удачной.

Последующая жизнь Жабреева состояла из бесконечных лекций в различных городах мира, семинаров и круглых столов, телеэфиров и поточного производства духовного продукта, который немедленно становился основой уральской государственности. Михаил Сергеевич сам запустил в оборот формулу «основоположник и виднейший теоретик философии уральской самобытности» и чрезвычайно гордился своей известностью в этом качестве. Он стал и профессором, и академиком, и депутатом парламента – это была совсем другая жизнь, о которой он раньше не смел и мечтать.

После первых известий о мятеже в Рязани Жабреев был немедленно мобилизован, он выполнял спецзаказ правительства, ежедневно сочиняя воззвания и речи с изощрёнными проклятиями в адрес Москвы и гнусных рязанских мятежников. «Снова, как в чёрные годы, движется на нас мутный вал – это цунами зовется „Россия“! Снова нечисть собралась в Москве – но мы не сдадимся! Будь ты проклята, Москва, вавилонская блудница и город позора, город мошенников и сутенёров, край проклятья и земля мерзости!» Он сбивался на библейский пафос, мучительно комбинируя из написанного и проговорённого в предыдущие годы. Резоны биться до конца у него были: председатель КОКУРа Жихов показал ему перехваченный проскрипционный список НОРТа, в котором академик Жабреев значился среди политических и военных лидеров «сепаратистов»: «Этих людей необходимо уничтожить в любом случае!» – так завершалось послание, и Михаилу Сергеевичу стало не по себе.

Ему выдали охрану и пистолет, но уверенности это не прибавило. Наоборот, больше стало злости и ненависти, первобытной и всепоглощающей. «Россия – это наше горе, Россия – это голем, слепленный кровавыми ручищами опричников Ивана Грозного, чтобы держать в повиновении свободолюбивые народы Евразии! Гниющий труп российской империи – преграда на пути свободного развития не только наций Евразии, но и всего мира. Наша нынешняя борьба – это борьба свободы против рабства, демократии против тирании, культуры против варварства!» – диктовал он, читая с экрана текст. «Нужно срочно что-то делать с языком, а то как-то странно получается. Язык – дом бытия, мать его так. Дом не дом, но какую-то отдельную избушку точно надо начинать строить», – вдруг осенило Михаила Сергеевича, и он почувствовал себя гением. «Вот он, кол в грудь проклятому Кощею!»

Профессору Жабрееву привиделся уральский язык. Он закурил и подошел к письменному столу. Много месяцев назад на очередном симпозиуме по проблемам уральской идентичности к нему привязался какой-то филолог. Идеи приставучего языковеда вынырнули из подсознания именно сейчас, когда Михаил Сергеевич остро чувствовал внутреннюю пустоту своих словесных кружев. Точно, как раз про язык-то он и говорил! Помнится, сообщил кучу интересных сведений об уральском диалекте…