Текст книги "Приговор на брудершафт"

20

Перед ужином играли в карты. За столом сидели Воронов, Рогов, Сват и Секретарь – Сергей Петюшеев, секретарь комсомольской организации группы. Как вихрь, влетел Вождь.

– Хана Мальку! – объявил он с порога. – Разоблачили сволочь!

– И кем же он оказался? – сдавая карты, спросил Воронов. – Скрытым гомосексуалистом или наркоманом со стажем?

– Он – не афганец!

– Вот дела! – высказал общее мнение Секретарь. – Кто же теперь школьникам про былинные подвиги рассказывать будет? На кого детишкам равняться?

– Свято место пусто не бывает, – высказал мнение Рогов. – Как его разоблачили?

Евгений Мальков учился на третьем курсе, на факультете оперативно-разыскной деятельности. При поступлении он заявил, что проходил срочную службу в составе Ограниченного контингента советских войск в Афганистане, то есть является воином-интернационалистом. Неофициальное звание «афганец» особых преимуществ при поступлении не давало, но определенные нюансы все же были. Кандидаты на зачисление в школу сдавали три экзамена. Первый – сочинение. На этом этапе отсеивались все непригодные к дальнейшему обучению. Откровенно тупой кандидат, будь он трижды герой и заслуженный человек, для очного обучения не подходил. Заочно – пожалуйста! За парту на четыре года – нет. Все равно ведь не сможет пройти весь курс обучения и будет отчислен за неуспеваемость. Зачем неграмотному человеку чужое место занимать? Проверяли сочинения гражданские педагоги. Они не зависели от руководства школы, оценки выставляли объективно.

Вторым экзаменом была история. Принимали ее преподаватели кафедры истории КПСС, то есть офицеры. Для них кадровики на экзаменационной ведомости делали едва видимые отметки карандашом. Плюсик означал, что данный кандидат имеет преимущество перед остальными, и в спорной ситуации ему надо поставить оценку на балл выше. К кандидатам, имеющим негласное преимущество, относились национальные кадры[8]8
  Представители коренных народов Сибири и Дальнего Востока.


[Закрыть], «афганцы», члены КПСС и абитуриенты, проработавшие в милиции до поступления в школу свыше года. Опять-таки, если приемная комиссия считала, что кандидат туп, как дерево, то его безжалостно отсеивали, выставляли в ведомости «неуд».

Третьим экзаменом было обществоведение. Приемная комиссия состояла из гражданских преподавателей, учителей хабаровских средних школ. По документам они видели, какие оценки получил кандидат на предыдущих экзаменах, и выставляли отметки, ориентируясь на коллег с кафедры истории КПСС. Завалить обществоведение было непросто, но «герои» находились и выбывали из борьбы на предпоследнем этапе.

После успешной сдачи экзаменов абитуриенты проходили собеседование. Собеседование было формальным мероприятием, на котором никто ни с кем не беседовал. Кандидат заходил в отдел кадров, где ему объявляли, сколько баллов он набрал. Члены КПСС, «афганцы» и сотрудники милиции со стажем автоматически получали 3 балла, все остальные – 2.

Воронов при поступлении набрал на экзаменах 14 баллов. Для зачисления было достаточно двенадцати, так что на результаты собеседования Виктору было откровенно наплевать. После третьего экзамена он мог считать себя уже зачисленным на первый курс. Его земляк Божечко с великим трудом сдал все экзамены на тройки, набрав в сумме 9 баллов. Для него собеседование было вопросом зачисления или возвращения домой с негласным посланием: «Больше таких тупых не посылайте! Тщательнее подходите к отбору кандидатов». Божечко до поступления отработал в милиции два года, получил на собеседовании три балла и был зачислен.

Незнающего человека может сбить с толку столь невысокий проходной балл. Для гражданского вуза он бы означал полное отсутствие конкурса при поступлении. Для высшего учебного заведения МВД СССР принять на учебу кандидата, сдавшего все экзамены на «удовлетворительно», было вполне приемлемо. Сказывалась особая система отбора. Во-первых, прибывало строго ограниченное количество кандидатов. Часть из них отсеивалась при прохождении дополнительной медицинской комиссии. На ней особо усердствовали психиатры. Если кандидат начинал нервничать или вести себя раздраженно, то его отбраковывали по состоянию здоровья. Непригодными к дальнейшему обучению считались также лица, слабо владеющие русским языком. Вторым этапом отсева была сдача нормативов по физической подготовке. Тучный кандидат не мог уложиться в нормативы по бегу и отчислялся. И, наконец, третий, немаловажный фактор. Часть абитуриентов, как правило, действующих сотрудников милиции, использовали отпуск для поступления в вуз как обычный отпуск. Они не готовились к экзаменам, весело проводили время, получали «неуд» за сочинение и возвращались в родной райотдел. Поездка в Хабаровск была для них небольшим оплачиваемым отпуском с проездом за счет государства.

После всех этапов отсева и вступительных экзаменов абитуриенты условно разделялись на две группы: кто уже набрал необходимое количество баллов на экзаменах и кто надеялся на дополнительные баллы за собеседование. Среди второй категории абитуриентов конкуренция была примерно два-три человека на место.

Евгений Мальков с самого начала решил подстраховаться и объявил себя воином-интернационалистом, причем сделал это только на этапе первоначального собеседования в отделе кадров Дальневосточной высшей школы МВД СССР. При прохождении отбора по месту жительства он ни словом не обмолвился о своем «героическом» прошлом. План его был прост. Все воинские части в СССР имели номера. Дислоцирующиеся на территории Советского Союза назывались «Войсковая часть № …», все дислоцирующиеся за границей – «Войсковая часть, полевая почта № …». Где именно дислоцировалась та или иная «полевая почта», по номеру было невозможно определить. Эта часть могла быть в Польше, а могла быть и в Афганистане.

Мальков проходил срочную службу в ГДР, так что при желании мог выдать себя за «афганца». Успешно сдав экзамены, он приступил к учебе и понял, что из звания «афганец» можно извлечь дополнительные дивиденды. Руководство курса и преподаватели относились к участнику боевых действий с большим уважением, чем к обычному слушателю.

Мальков где-то раздобыл медаль «За отвагу» и стал с гордостью носить ее. Всем желающим он охотно рассказывал, в каких передрягах побывал в Афганистане и как под шквальным огнем душманов вынес с поля боя раненого товарища.

Совет ветеранов Афганистана ДВВШ МВД СССР избрал его заместителем председателя Совета, и Мальков с головой погрузился в общественную деятельность. Пока его однокурсники корпели над лекциями, Мальков выступал в школах и техникумах на Уроках мужества. При его рассказе о спасении товарища у парней из старших классов сжимались кулаки, а у девочек навертывались слезы на глазах.

Но сколько веревочке ни виться, все равно конец придет! Настоящие участники боев в Афганистане стали подозревать, что Евгений Мальков не их собрат, а самозванец. Он не владел нужным солдатским жаргоном и не мог толком объяснить, в каких боевых операциях участвовал. Один из самых авторитетных «афганцев», второкурсник Яковлев, в лоб спросил Малькова: «Где документы на медаль?» Тот ушел от ответа. Он просто не ожидал, что кто-то усомнится в его статусе. Яковлев был настойчив. По его требованию кадровики подняли личное дело Малькова и выяснили, что в военном билете отметки о медали нет.

На очередном заседании Совета ветеранов Мальков отверг все обвинения и заявил, что приказ о его награждении медалью «За отвагу» пришел уже после демобилизации, когда военный билет был сдан в отдел кадров райотдела по месту жительства. На время скандал затих, Мальков стал считать инцидент исчерпанным, но не тут-то было! Яковлев пошел на прием к начальнику отдела кадров школы.

– Товарищ полковник, – сказал он, – вы знаете, что такое «зеленка»?

– «Бриллиантовая зелень»? – уточнил кадровик. – Это лекарство, им раны смазывают.

– «Зеленка» на «афганском» жаргоне значит любые кучно растущие растения: небольшой лесок, кустарники. Любой, кто был в Афганистане, при слове «зеленка» подумает не о лекарстве, а о деревьях. Я спрашиваю Малькова: «Ты в «зеленку» ходил? Он отвечает: «В зеленке? После ранения мне руку ей смазывали, а так не ходил, конечно. Я же не ребенок, чтобы мне мама зеленкой ранки смазывала». В другой раз я его спрашиваю: «У вас «мухи» были?» Он смеется: «Какие мухи! Там же горы, никаких мух нет». Кто был в Афганистане, знает, что «муха» – это не насекомое, а гранатомет. Мальков не был в Афгане. Он – самозванец.

Начальник отдела кадров счел, что доводы Яковлева убедительные, и послал запрос в Министерство обороны. Ответ был ожидаемым. «Евгений Мальков проходил срочную службу в ГДР. В Афганистане не был, правительственными наградами не награждался».

Яковлев потребовал созыв Совета ветеранов Афганистана. На общем собрании афганцев он зачитал ответ из Москвы, подошел к Малькову и ударом кулака сшиб самозванца со стула.

– Это тебе, сволочь, за всех парней, кто не вернулся с Афгана!

Ветераны-афганцы еле оттащили Яковлева от лжеца, иначе неизвестно, чем бы дело закончилось.

Начальник школы решил показательно наказать фальсификатора. «Казнь» была назначена на понедельник. Пока ее готовили, и слушатели, и преподаватели обсуждали, как ловко Мальков пристроился, с каким надрывом он выступал перед школьниками. В группе Воронова общее мнение высказал Сватков:

– Если бы он вел себя скромнее, не стал бы кичиться своим «боевым» прошлым, то ему бы все сошло с рук. Кто бы до окончания школы стал проверять его биографию?

– Что он имел от этой липовой славы? – спросил непонятно кого Воронов. – Один балл на собеседовании и свободный график посещения лекций?

– Не будь таким материалистом! – возразил Рогов. – Он три года ходил в ореоле героя. Слава! Почет. Всеобщее уважение. От небывалого взлета у него снесло крышу, и он сам поверил в свои подвиги. Вспомни, как он ходил по школе: грудь вперед, медаль сверкает. Герой! Не то что мы.

– Где он сейчас, никто не знает? – спросил Секретарь.

– Смылся в город, – ответил всезнающий Вождь. – Здесь оставаться побоялся. Он бы домой, в Иркутскую область, уехал, да все документы в отделе кадров. Паспорт, военный билет, аттестат о среднем образовании – все там.

В понедельник утром, после завтрака, школу построили на плацу. На середину плаца вывели Малькова в повседневном кителе, с медалью на груди. Начальник школы зачитал приказ об отчислении самозванца из школы и увольнении из органов внутренних дел. Под барабанную дробь бравый капитан Шубин с кафедры спецтактики сорвал с кителя Малькова погоны. Следующим был Яковлев. Он отцепил медаль и сказал лжецу что-то обидное. После него к поникшему изгою подошел офицер из отдела кадров, вручил копию приказа об увольнении. Вообще-то рвать погоны не имело никакого практического смысла. Перед тем как получить личные документы, Мальков обязан был сдать на склад форменное обмундирование. Но ритуал есть ритуал! Предатель должен быть публично разжалован и навсегда вычеркнут из системы МВД.

После короткого совещания на трибуну к руководству школы был приглашен Яковлев. Раздалась команда: «К торжественному маршу!» Колонны слушателей замерли. Ухнул большой барабан, отбивая такт прохождения колонн. Разразился дробью малый барабан. Трушин скомандовал: «На месте шагом марш!» и занял место во главе курса. Полторы тысячи человек личного состава школы пришли в движение, стройными колонами обогнули плац, вышли на исходную позицию. Проходя мимо трибуны, и офицеры, и слушатели переходили на строевой шаг и равнялись «направо», на начальника школы и Яковлева. Мальков оставался у них слева, и так получалось, что все марширующие в колоннах отворачивались от него, в последний раз демонстрируя презрение к лжецу и предателю.

Придя на занятия, Рогов сказал:

– Я бы лучше повесился, чем такое бесчестие вынести.

– Малек не вздернется! – заверил Вождь. – Для него бесчестие – нормальное состояние. Вернется в Иркутск, найдет теплое местечко и вновь объявит себя «афганцем», будет купоны стричь.

Через три дня в газете «Тихоокеанская звезда» появилась заметка о разоблачении самозванца. Обсуждение газетной статьи вызвало не меньше разговоров, чем мероприятие на плацу.

– Кто-то из своих материал газетчикам дал, – сделал вывод Рогов. – Послушайте, что корреспондент пишет: «Мальков похвалялся, что с начала года даже пасту в авторучке не исписал». На лекции он не ходил, но про авторучку кто мог знать? Перед кем он хвастался? Только перед своими одногруппниками.

– Что удивительного? – спросил Петюшеев. – Сейчас свобода слова, гласность. Пиши о чем хочешь. Никаких табу для публикаций нет.

– Свобода слова не значит свобода свинства! – возразил Рогов. – Зачем наши внутренние проблемы перед всем Хабаровским краем выставлять?

– Самоочищение! – не сдавался Петюшеев. – Теперь граждане будут знать, что мы изгнали из своих рядов предателя и вторую такую сволочь терпеть не будем.

– Фигу! Теперь граждане даже наших настоящих «афганцев» будут считать самозванцами. Нынче жизнь такая: облили грязью одного – брызги на всех попали.

– Ты же не «афганец», чего ты кипятишься? Тебя за самозванца никто не примет.

– Зато за дурака будут считать! – начал злиться Рогов. – Ты послушай, что здесь написано: «За три года учащиеся даже не догадывались, что их водят за нос». Меня Мальков за нос не водил, я с ним перед школьниками не выступал.

– Стоп! – одновременно сказали Воронов и Сватков. – Там написано «учащиеся»? Ничего себе! Нас до положения пэтэушников низвели.

– «Учащиеся» – это корреспондентка от себя написала, – высказал мнение Петюшеев. – Она же не будет разбираться в нашем статусе. Мы слушатели, а в городе нас все курсантами называют. На погонах букву «К» носим? Значит, мы курсанты.

– Я бы в курсанты ни за какие коврижки не пошел! – вмешался в разговор Вождь. – Казарменный режим, сапоги, портянки. «Подъем!», «Отбой!». Я этой «мужской» романтики в армии досыта наелся.

Спор плавно перетек на службу в армии.

Вечером, когда все разошлись, Воронов сказал:

– Две отправные точки, два исходных пункта! Первый – газетам требуются «жареные» факты, что-то остренькое, бичующее пороки общества. Второй – если облить грязью одного слесаря, то дурно думать будут обо всех слесарях. Гласность – это ключ! Я все не мог понять, как мне к Вике Титовой подобраться и заставить ее говорить правду. Теперь догадался. Я выведу ее на чистую воду с помощью этой статьи!

– Скоро экзамены, а ты все о Деле Долматова думаешь? – отозвался с кровати Рогов. – Плюнь на него, займись учебой.

– До сессии еще больше месяца. Двух из трех свидетелей раскрутить успею, а там можно и за ум браться.

За время учебы Воронова было разоблачено еще несколько лжеафганцев, но их отчислили из школы и уволили из МВД по-тихому, даже приказ об отчислении личному составу не объявляли. Публичной «казни» удостоился только Мальков. Поговаривали, что всему виной премия, которую начальник школы вручил самозванцу за активную общественную работу. Если рассматривать эту премию с юридической точки зрения, то она была классическим мошенничеством: некий проходимец обманул руководство школы и завладел денежными средствами МВД СССР. Такой подлости начальник школы простить не мог и пошел на крайние меры.

21

В протоколе осмотра квартиры Дерябиных от 10 сентября 1979 года, в графе «иные участвующие в осмотре лица» был указан инспектор уголовного розыска Жилов. Ни звания, ни инициалов указано не было. Воронов поискал такого сотрудника в телефонном справочнике УВД Хабаровского горисполкома, но не нашел. Звонок в Индустриальный РОВД ясности не внес. Начальник ОУР райотдела такого сотрудника припомнить не смог.

– Текучка кадров! – прокомментировал неудачу Демидов. – Хотя причина может крыться в небрежности следователя. Он лично мог не знать инспектора уголовного розыска и записал его фамилию на слух. Вполне возможно, что фамилия нашего коллеги Шилов или Желов.

– Как мне теперь его найти? – спросил Виктор.

– Надо поднять книгу происшествий за сентябрь 1979 года. Записи в нее вносит дежурный по райотделу. Он-то наверняка знает, кто из оперативников выезжал на происшествие.

– Другого пути нет? Для меня никто не станет из архива книгу происшествий поднимать.

Демидов позвонил в Индустриальный РОВД, узнал, что книгу происшествий за 1979 год найти нереально.

Воронов опечалился, но его старший товарищ не привык отступать на полпути. Он позвонил в городское УВД и дал поручение начальнику ОУР поднять книги телетайпограмм за интересующий период. Начальник уголовного розыска запротестовал, стал ссылаться на то, что у него людей нет, чтобы в архиве копаться. Демидов сделал вид, что вошел в его положение.

– Я тебе стажера пришлю, он все найдет, – сказал находчивый опер.

– Вова, что бы я без тебя делал! – воскликнул восхищенный Воронов.

Книг телетайпограмм за сентябрь 1979 года было несколько. В них последовательно вклеивались все телетайпограммы, поступившие в городское УВД из территориальных органов и вышестоящих инстанций. Воронов потратил час, пока нашел нужное сообщение. Фамилия инспектора ОУР была Желтов. Как ее можно было исказить до фамилии Жилов, трудно представить, но если бы не милицейская бюрократия и подстраховка, Воронов бы никогда не узнал, кто выезжал на изнасилование Елены Дерябиной. На всякий случай Виктор переписал всю телетайпограмму, и, как оказалось, не зря. В ней был зафиксирован очень важный факт – время поступления сигнала об изнасиловании в дежурную часть райотдела из службы «02» городского УВД.

Зная фамилию инспектора уголовного розыска, отыскать его было делом техники. Желтов Николай Васильевич вышел на пенсию в 1984 году. В адресном бюро стал числиться как обычный гражданин, а не сотрудник милиции. Воронов по телефону узнал его адрес и поехал на встречу.

Дверь Виктору открыл небритый неопрятный субъект, пьянствующий уже не первый день. В жилище бывшего инспектора ОУР витал кислый запах испортившихся продуктов, невыветривающегося табачного дыма и ядреного перегара.

– Какой день пьешь? – спросил Воронов, по-хозяйски войдя в квартиру.

– Ты кто? – вытаращил глаза Желтов.

– Я – из краевого УВД. У меня задание – уточнить кое-что о событиях, произошедших много лет назад. Но ты, как я вижу, не в форме?

– Нормальный я, – смутился хозяин. – Подумаешь, разговелся чуть-чуть. Проходи, сядем, поговорим.

На полу в кухне Желтова валялись окурки, всюду была грязь. Осмелевшие тараканы шустро перебегали от печки к мусорному ведру под раковиной и обратно. Перед тем как сесть на предложенный табурет, Воронов смахнул с него засохшие хлебные крошки, проверил устойчивость.

– Закуривай!

Щедрый хозяин выложил на стол пачку папирос. В качестве пепельницы предложил пустую консервную банку из-под кильки в томате. Воронов курить отказался, приступил к расспросам, но тщетно! Желтов не помнил ни изнасилования, ни самого факта ареста Долматова.

– Послушай! – начал злиться Виктор. – Ты ходил к следователю Буглееву, высказывал ему свои сомнения в виновности морячка. Неужели ты ничего не помнишь?

– Буглеева помню! Хам первостатейный. Нас, ментов, за людей не считал. Я могу тебе про него вот какой случай рассказать…

– Не надо! – остановил Виктор. – Буглеев и его выходки меня не интересуют.

Ничего не добившись от Желтова, Воронов, не попрощавшись, пошел на выход.

– Так ты из Совета ветеранов МВД? – спросил хозяин. – Мне к прошлому празднику подарок обещали, а ничего не дали. Попутали, что ли, чего?

Виктор всмотрелся в глаза алкоголика и понял, что от некогда самого результативного инспектора уголовного розыска почти ничего не осталось.

– Мне ждать подарок или нет? – спросил Желтов.

– Жди! – обнадежил Виктор. – Венок бесплатно привезут.

– Какой венок?

– Из искусственных цветов, с траурной лентой.

– Помер, что ли, кто? – Желтов перекрестился, поскреб ногтями под мышкой. – Все мы смертны, все под богом ходим. Когда похороны?

– Я думаю, скоро. Печень, она ведь не железная. От алкоголя ее на куски разорвать может.

Демидов, узнав о том, как выглядит Желтов, не удивился:

– Уход из системы – сильнейший стресс. Представь, вчера ты был представителем власти, а сегодня стал никем, обычным гражданином, пенсионером. Вчера перед тобой все заискивали, с днем рождения поздравляли, подарочки по любому поводу дарили, а сегодня те же самые люди три раза подумают, подавать тебе руку или нет. Мой отчим после выхода на пенсию несколько лет в кармане пенсионное удостоверение носил, чтобы не чувствовать себя беспомощным. Самовнушение! Ты прекрасно понимаешь, что пенсионное удостоверение – это никчемная бумажка, но оно лежит там же, где было настоящее удостоверение, и твое тело не посылает в мозг сигнал тревоги: «Что-то не так! Мы чего-то лишились!»

Наши милицейские пенсионеры из одного стресса попадают в другой. Пока ты в системе, ты живешь ее жизнью. На тебя каждый день обрушивается масса информации, ты весь в делах, времени не хватает, начальство показатели требует, по выходным работать заставляет. Ты весь в пене, от желудка одно название осталось, сердце барахлит, но ты держишься бодрячком, из тебя энергия плещет. Ты – в теме.

Проходят годы, ты пишешь рапорт на пенсию. Цветочки, дежурные улыбки, почетная грамота, скромный подарок на память от коллег. От избытка чувств у тебя слезы наворачиваются на глаза, но сквозь эти слезы ты видишь равнодушие. Ты еще не совсем ушел, но о тебе уже забыли. Ты пришел домой, проснулся – и не поймешь, чем дальше заниматься, что делать, к чему стремиться? У тебя избыток времени, привычный распорядок дня нарушен, куда девать оставшуюся энергию – непонятно. Ты решаешь отдохнуть пару месяцев, снять накопившийся за много лет стресс, и рука сама тянется к бутылке, а дальше – все по накатанной! Запомни: если у тебя нет четкой программы, чем ты будешь заниматься на пенсии, то спиться – раз плюнуть! Сегодня для поднятия настроения кувыркнул рюмочку, завтра – вторую, а там втянулся, и дело пошло!

Еще один немаловажный фактор – это семья. Если у тебя к моменту выхода на пенсию будет проверенная любящая жена, прошедшая с тобой горе и невзгоды, то она просто не даст тебе опуститься на дно. Если вместо надежной и проверенной годами жены у тебя под боком будет чужой человек, живущий с тобой под одной крышей, то ты сопьешься даже быстрее, чем холостяк или разведенный мужик.

– Вова, мне до пенсии еще далеко, но твои слова я запомню. Когда придет час, постараюсь к пенсии подготовиться.

Наступило лето. Из четырех оперативников в отделе по борьбе с наркоманией осталось двое: один ушел в отпуск, второго отправили в командировку. Кабинет иногда целыми днями пустовал.

Воронов решил воспользоваться этим обстоятельством, позвонил в коллегию адвокатов Центрального района и вызвал для участия в допросе обвиняемого адвоката Цветкову, носившую в девичестве фамилию Титова.

Теплым июньским деньком в кабинет на втором этаже Хабаровского краевого УВД заглянула коротко стриженная блондинка. Воронов узнал ее с первого взгляда. Титова не очень изменилась за прошедшие восемь лет.

– Меня пригласили на предъявление обвинения, – сказала адвокат, – но следствие, как я помню, находится на четвертом этаже. Здесь уголовный розыск. Я ничего не путаю?

Она достала блокнот, сверилась с записями.

– Следователь Воронов – это вы? Где обвиняемый Вотамов? У меня такого клиента нет.

Виктор подошел к двери, закрыл на ключ.

– Фамилия вашего клиента – Долматов.

– Подождите, что вы делаете? – спохватилась Титова. – Зачем вы закрыли дверь?

– Не хочу, чтобы нам кто-то помешал.

– Это какая-то провокация, – догадалась адвокат. – Что вы намерены делать? Впрочем, без разницы. Я сейчас закричу, и меня освободят, а вас – арестуют.

– Кричите, – разрешил Воронов. – Этот кабинет – последний на этаже. Все соседи ушли на обед или разъехались на задание, и потом, здесь же не институт благородных девиц. Если кто-то орет, значит, так надо.

– Что вы от меня хотите? – Титова встала между столами, где чувствовала себя более защищенной.

– Вы хорошо держитесь, – похвалил Виктор. – При упоминании фамилии вашего бывшего жениха у вас ни один мускул не дрогнул.

– Какое вам дело до Долматова? – с нескрываемой злобой спросила адвокат. – Вы решили шантажировать меня этой гнусной историей с квартирой? Ничего не получится! Я действовала в рамках закона, ни одного параграфа не нарушила.

– Если обмен любезностями закончен, то я предлагаю для начала ознакомиться с одним документом. Это допрос гражданки Титовой по делу об изнасиловании Елены Дерябиной.

Воронов достал протокол допроса, приготовился зачитать выдержки.

– Что там у вас? Дайте посмотреть!

Титова шагнула к Виктору, ловко выхватила допрос, скомкала, запихала бумагу в рот, начала жевать. Переполненная чувством превосходства над нерасторопным противником, она с ликующим видом показала Вороному фигу. «Вот тебе, гаденыш, выкуси! Ничего у тебя не получится». Виктор не ожидал такой выходки, но остался невозмутимым.

– Вы совершенно напрасно запихали грязную бумагу в рот, – сказал он. – Микробы, бактерии, бациллы! За восемь лет на этом протоколе кто только не поселился. Впрочем, воля ваша! Кушайте, но помните: я не из общества Всеобщего благоденствия. Вы что-нибудь знаете об этом обществе? Их символ – два красивых иероглифа, которые переводятся как «всеобщий рай» и «всеобщее благоденствие». Так вот, я в их шайке не состою и за водой вам не побегу.

Титова осмотрела кабинет. Привычного графина с водой не было. Зато на сейфе была трехлитровая банка, используемая веселыми операми в качестве вазы для букета из стеблей дикорастущей конопли. Под действием тепла в банке размножились мелкие водоплавающие червячки. Демидов считал, что это личинки комаров, другие опера имели свое мнение. Как бы то ни было, червячки извивались в мутной воде, прекрасно себя чувствовали и превращаться в новый вид насекомых не желали.

Протоколы допроса изготавливаются на второсортной серой бумаге. Жевать ее проще, чем гладкие лощеные листы, но проглотить без большого количества воды нереально. Ком в горле застрянет и перекроет дыхание.

Разжевав протокол в единую массу, Титова инстинктивно потянулась к воде, увидела червячков и срыгнула жеваный ком. Не дав Воронову опомниться, она подскочила к окну и выбросила жвачку в открытую форточку. Судя по раздавшимся с улицы воплям, ее бросок нашел свою цель.

– Ей-богу, детский сад какой-то, – с укоризной попенял Воронов. – Зачем вы съели свой собственный протокол допроса? Вы что, не знали, что в нем написано? Я хотел продемонстрировать его для освежения памяти, а вы, рискуя здоровьем, чуть не подавились ничтожным документом.

– Что вам надо от меня?

Титовой было больно говорить. Бумага повредила глотательные мышцы горла.

– Так-то лучше! – похвалил Воронов. – Мы построим нашу беседу следующим образом: я задаю вопросы, вы отвечаете. Вначале я предлагаю поговорить о Дерябиных, об изнасиловании невинной девочки Лены. Потом пробежимся по квартире Долматова. Меня интересуют несколько чисто технических вопросов. До самой квартиры и права на проживание в ней мне дела нет. Итак, вы готовы? Ах, да, забыл уточнить один момент! Если мы не придем к консенсусу, то я лишу вас работы и превращу ваш диплом о высшем юридическом образовании в кусок прессованного картона, который будет годиться только для того, чтобы на него сковороду с жареной картошкой ставить. Итак, поговорим?

– Я напишу жалобу прокурору, и вас арестуют. Вы, вообще, кто такой? Вы сотрудник милиции или нет? По какому праву вы удерживаете меня здесь?

– Все ответы за окном, – загадочно ответил Воронов. – Посмотрите, и вы убедитесь, что со мной шутить не стоит.

Титова осторожно подошла к окну.

– Там крыльцо изолятора временного содержания. Какая-то женщина в форме курит. Что это значит? Вы на что намекаете?

– Единственный момент, который я не учел – это вид из окна, – сокрушился Воронов. – Согласен, пейзаж неподходящий. Но если посмотреть выше здания ИВС, то что вы увидите? Облака, крыши, антенны? Нет. Там, за стенами, кипит новая жизнь под названием «перестройка». Она фонтанирует гласностью и жаждой обновления общества, стремлением вскрыть его пороки и очиститься от скверны.

– Господи, какое словоблудие! Это вы Горбачева цитируете?

– Нет. Следователя Буглеева. Недавно я имел честь быть у него на приеме…

– Что вам надо? – перебила адвокат.

– Вот газета, в ней заметка.

Воронов достал номер «Тихоокеанской звезды» за прошлую неделю.

– Прошу вас, не пытайтесь сожрать эту газету. В этом будет еще меньше смысла, чем в глупой выходке с протоколом. Протокол был в единственном экземпляре, а газета «Тихоокеанская звезда» во всех киосках «Союзпечать» продается.

– Давайте сюда вашу мерзкую газетенку!

Титова прочла статью о разоблачении лжеафганца Малькова, пожала плечами.

– Ничего не понимаю! При чем здесь я?

– Вика! – Воронов подпрыгнул к адвокату, выхватил газету. – Ты решила дурочкой прикинуться, сделать вид, что не понимаешь, о чем идет речь? Ты посмотри сюда и прочитай между строк. Видишь, что здесь написано? Здесь не про мошенника Малькова идет речь, а о свободе прессы! Табу отменены, публика жаждет жареных фактов, скандальных новостей. По городу рыщут десятки корреспондентов. Они готовы опубликовать любую пошлятину, лишь бы вышло позабористее и поскандальнее. В статейке о лжеафганце нет ничего такого, что могло бы затронуть интересы каждого хабаровчанина. Был такой Мальков, жульничал, и что с того? Он никого не обокрал и не обманул, кроме своих товарищей. Случай с ним – это курьез, эксцесс исполнителя. Плевать народу на этого Малькова. А твоя история всколыхнет весь город. Все юридическое сообщество будет ее обсуждать. Бомжи на помойках будут клочки газеты со статьей про тебя из рук в руки передавать и зубы скалить. Бомжам ведь приятно будет узнать, что на свете есть человек, которому руку при встрече подавать не стоит. Запачкаться можно.

– Что вы себе позволяете…

– Помолчи! – приказал Воронов. – Если мы не придем к согласию, то на этом наша встреча будет окончена. Завтра или послезавтра редакция «Тихоокеанской звезды» получит эксклюзивный материал, подтвержденный копиями из уголовного дела, объяснениями Долматова и комментариями Буглеева. Я был в зоне у Долматова, он мне про тебя такого рассказал! Весь город взахлеб читать будет, как ты его мамашу вокруг пальца обвела. Статеечку корреспонденты назовут «Мошенница из юридической консультации». Первый абзац будет выглядеть примерно так: «Некоторые будущие адвокаты начали заниматься мошенничеством еще на институтской скамье». Ну как, проняло? Поставь себя на место любого хабаровчанина. Ты хочешь получить правовую помощь по пустяковому вопросу, а в юридическую консультацию идти страшно – обворуют, без последних штанов оставят! Как можно адвокатам доверять, если они жульничать еще в институте учатся? Редакция, конечно, не станет публиковать непроверенные материалы…