Текст книги "Приговор на брудершафт"

14

Воронов и Осокина лежали в темноте на разобранном диване, заменявшем кровать. Было около 4.00. Жизнь за пределами комнаты замерла, даже хождения пьяной молодежи по коридору прекратились. Осокина рассказывала:

– Подруги начали выходить замуж. На меня стали косо посматривать: «А ты чего ждешь?» Внешность у меня, сам понимаешь, не как у Кати Дерябиной в молодости. Вот от кого мужчины столбенели, а я – так, серая мышка. Неприметная, невзрачная. Я не думала до окончания института выходить замуж, но познакомилась на вечеринке с парнем, который работал на авиаремонтном заводе инженером-наладчиком. Не пьет, матом не ругается, надежный, хозяйственный. Мои родители сразу приняли его, а я все чего-то ждала. Через несколько месяцев он сделал предложение и сказал, что как только мы распишемся, нам тут же от завода дадут комнату гостиничного типа. Я соблазнилась отдельным жильем и пошла в ЗАГС. Комнату нам дали. Я родила сына. В связи с пополнением семейства получили от завода двухкомнатную квартиру, прожили год, и муж изменился: стал выпивать, засматриваться на других женщин. Если был чем-то недоволен, мог и матом послать. Года полтора назад у него начались командировки на авиазавод в Комсомольск-на-Амуре. Из командировок он приезжал довольный, как мартовский кот. На меня неделями не смотрел. Я поняла, что пора расходиться. Но куда уйдешь, если мы не сможем разменять нашу «двушку» на две однокомнатные квартиры? Только на две гостинки, а это ни меня, ни его не устроит. Сейчас мои родители прорабатывают варианты, как бы нам разъехаться, а я… Если муж мне изменяет, то почему я должна верность хранить? Жить по принципу нагуляется – успокоится? Он, может, и успокоится, только я много лет ждать не собираюсь.

Осокина встала, не включая свет, прошла к кухонному столику, включила чайник.

– Эту комнату мы снимаем втроем, по очереди наводим порядок, закупаем продукты. Когда надо, я обзваниваю подруг и говорю, в какой день буду ждать гостей. Сына оставляю у матери. Она надеется, что кто-то из моих любовников возьмет меня замуж и станет хорошим отцом ребенку. Я не хочу ее разочаровывать и каждый раз придумываю новую историю, у которой должен быть хороший конец. Если бы ты сегодня не остался, то я бы спала одна, а матери рассказала бы завтра подходящую легенду о мужчине, готовом принять меня такой, какая я есть.

Она налила себе чай, села за стол.

– Ты все время молчишь…

– Ей-богу, не знаю, что говорить! У меня такой бурной биографии не было. Мне просто нечего рассказывать. Кстати, зря ты себя считаешь непривлекательной женщиной…

– Перестань! – оборвала его Осокина. – Все уже произошло, так что оставь комплименты при себе. Я знаю, как выглядела в институтские годы и как выгляжу сейчас. Хочешь расскажу Катькину теорию, на которую я сама повелась? Когда ее отец стал хорошо зарабатывать, Катя стала модно и дорого одеваться. В девятом классе у нее уже были финская дубленка и шотландский мохеровый шарф. Ты в курсе, сколько фирменный шотландский шарф стоил? Двести сорок рубликов! У моей мамы зарплата была вполовину меньше. Так вот, на Катьку стали взрослые парни засматриваться, в кафе, в гости приглашать. Она не отказывалась, но одна, без Марины, не ходила. В десятом классе, после экзаменов, стоим мы на остановке. На Кате юбка короче не придумаешь, блузочка обтягивающая. Останавливается рядом «Волга», в окно высовывается усатый южанин и говорит: «Девушка, поехали с нами! Повеселимся, отдохнем! Мы тебя потом до дома довезем. Клянусь, не обидим, всем довольная останешься».

Катька фыркнула и говорит: «Вы всей республикой за год столько урюка не вырастите, чтобы меня в машину приглашать!»

Что там началось! Из машины выскочили трое мужиков, и если бы за нас не заступились парни на остановке, силой бы Катьку увезли.

Так вот, как-то Катя говорит: «Пока у меня есть деньги, молодость и красота, я буду жить на всю катушку, все от жизни возьму, что только смогу. Пока есть возможность, надо пользоваться, а то никто не знает, что тебя завтра ждет. В один прекрасный момент или деньги могут закончиться, или кожа дряблой станет, или годы сами собой пролетят, и вот тебе уже тридцать лет, и ты годишься только на то, чтобы у плиты стоять, мужу борщи варить».

Как в воду смотрела! Когда ее отец лишил содержания, веселье прекратилось. Парни, которые раньше с нее глаз не сводили, разом охладели, подруги исчезли, и она осталась одна-одинешенька, никому не нужная. Но пока она была на взлете, отрывалась по полной программе.

– Валя, перебью, извини. Я тут слышал историю про шубу. Это вправду было?

Осокина засмеялась.

– Точно такую же историю мне рассказала коллега месяц назад. Только в ней участвовала жена вашего бывшего министра Щелокова.

– У нас нет министра, – не задумываясь, ответил Виктор. – У нас – председатель.

Если Осокина хотела проверить нового любовника, то Воронов на уловку не поддался. Он твердо вбил в голову, что к милиции отношения не имеет, и в нужный момент не сплоховал.

– Жена Щелокова могла шубами бросаться, – продолжила Валентина, – а у Катьки мать до такого сумасбродства не дошла, да и лишних шуб у них не было. Это, скорее всего, городская легенда, вымысел. Не станет ни одна женщина роскошную шубу в лужу бросать.

Осокина допила чай, легла к Воронову.

– Еще раз скажи, сколько тебе лет? – спросила она.

– Двадцать шесть, – соврал Воронов.

– Тогда ты должен помнить конец 1970-х годов. Сколько тебе было перед Олимпиадой?

– Двадцать.

Прибавить к своему возрасту четыре года нетрудно. Тут главное – не начать прибавлять цифры к году рождения, а брать за исходное значение возраст на момент вопроса.

– В том году я дембельнулся из армии и поступил в закрытый институт, – добавил Виктор.

– Что такое «закрытый институт»? – спросила Осокина.

– То же самое, что армия, только четыре года учебой занимаешься. Извини, но я об институте больше сказать ничего не могу.

– Если ты шесть лет был взаперти, то пропустил всю эпоху застоя. Хотя он начался раньше. Беспросветная скука была уже года так с 1977-го. По телевизору смотреть нечего. В кинотеатр на хороший фильм билетов не достать, интересную книгу – не купить. В магазинах или советская классика лежит, или Пушкин с Достоевским. На комсомольских собраниях все спят, а если вызовут к трибуне, то бойко говорят заученные фразы. Никто из молодежи в построение коммунизма не верил, но американский образ жизни эталонным еще не считали. Это сейчас в Америке лучшие друзья живут, а тогда только лучшие джинсы делали. Так вот, от этой скуки помереть можно было. Парни развлекались, как могли: пили, дрались, за девчонками ухлестывали. А девушкам что делать? Домоводству учиться, носки вязать? Мне всю жизнь родители вдалбливали, что нужно быть аккуратной, прилежной девушкой, до свадьбы о парнях даже не думать. Я слушала маму с папой, кивала головой, выходила на улицу, а там Катя с ее теорией «ускользающей» молодости: «Не возьмешь сейчас, завтра тебе эти годы никто не вернет». Кому было интереснее жить – мне или ей? Мне родители с великой неохотой купили после выпускного джинсы на базаре, а у Кати не то что джинсы, у нее в те годы даже джинсовая куртка была.

– Это действительно круто! – согласился Воронов.

– Был у меня парень, мы с ним переспали, чтобы почувствовать себя взрослыми, и разбежались через месяц, так как друг другу вообще не подходили. Нам даже поговорить не о чем было. Удовлетворили любопытство и пошли каждый своей дорогой. Тут Катя позвала меня в гости… Я как глянула, что у Долматова то она, то Вика на коленях сидят, обнимаются, никого не стесняясь, целуются, так и обомлела. Катя говорит: «Не теряйся! Второго раза не будет!» Я посидела у них и почувствовала себя заговорщицей, словно вступила в подпольную организацию. Представь, все вокруг проповедуют строгую мораль, любой флирт клеймят последними словами, а тут – делай что хочешь! Наплюй на все условности и почувствуй себя свободным человеком, над которым ни комсомол, ни родители с соседями не властны. На второй визит я сама напросилась и уже никого не стеснялась… Как тебе история моего падения?

– Это не падение. Это маленькое приключение, о котором бы никто и не узнал, если бы младшая Дерябина заявление не написала.

Виктору не хотелось продолжать этот разговор.

«После всего сказанного я должен пожалеть бедную девушку, посочувствовать, заверить, что теперь мы навеки будем друзьями, а там и к более серьезным отношениям можно приступать. Мне же больше делать нечего, как жениться на первой встречной, да еще с ребенком! Это она, перебирая любовников, ищет своему сыну подходящего отца, а я ничего не ищу. Я иду по пути познания истины. Я исследую жернова, а не мотивы, подтолкнувшие Осокину в объятия Долматова».

Лучший способ уйти от витавших в воздухе вопросов это действие. Вполне нормальная ситуация: мужчине надоело болтать, и он решил повторить незабываемые моменты. Осокина с охотой согласилась, а после страстной любви возвращаться к откровенному разговору уже не было смысла. Виктор делом показал, что его все устраивает и он готов встречаться дальше.

Они наскоро позавтракали и стали прощаться. В дверях Осокина спросила:

– Когда мы увидимся в следующий раз?

– Тебе выбирать! Муж, комната. Я-то всегда готов. Как у тебя все сложится – позвони, я тут же примчусь, куда скажешь.

Виктор продиктовал номер телефона второй городской бани.

– Звони только в понедельник. В этот день я сутки дежурю на телефоне. В другое время тебе ответят, что никакого Виктора не знают. Секретность, сама понимаешь!

День недели Воронов выбрал не случайно – по понедельникам баня не работала.

Оставив женщину наводить порядок после бессонной ночи, Воронов поехал в школу. Второй раз встречаться с Осокиной он не планировал.

Рогов встретил его неприветливо:

– Ворон, объясни, ты почему такая сволочь? Ты не мог с вечера сказать, что ночевать не придешь?

– Что случилось, дружище? Тебе одному спать страшно было?

Рогов выбрался из-под одеяла, сел на кровати, зевнул.

– Вчера на дискотеке познакомился с двумя прелестнейшими девчонками. Привел их сюда, к нам в комнату. То-се, я им говорю: «Сейчас придет мой кореш – красавец парень! Голубоглазый, с отменным чувством юмора». А вместо кореша – хрен! Если бы я знал, что тебя не будет, я бы одну из них привел, а вторую бы отшил или познакомил с кем-нибудь из наших. Короче, из-за тебя я оказался в дураках: до ночи просидел с ними в комнате и пошел провожать… О-па! Это что у тебя на спине?

– Где? – не понял Воронов. Он только сейчас почувствовал, что спину слегка жжет.

– У тебя вся спина исцарапана. Черт возьми, ты где был?

– Познакомился с женщиной. 30 лет. Муж – импотент, в командировку уехал… Рог, спина сильно исцарапана?

– Прилично. Сразу видно, страсти у вас бушевали нешуточные.

Воронов попытался рассмотреть спину с помощью небольшого зеркальца, но ничего не получилось. Весть об исцарапанной спине быстро облетела общежитие, и одногруппники потянулись в комнату героя-любовника.

– Ворон, покажи спину! Ничего себе! Вот что значит со зрелой женщиной любовью заниматься. Тут тебе и страсть, и умение, и все на свете!

…Ночью Виктор проснулся и услышал, как скрипят жернова.

«Не схожу ли я с ума? – подумал он. – Эти жернова начинают меня преследовать».

Воронов прислушался и понял, что это скрипит дерево за забором школы. Спина зудела от заживающих царапин, на душе было тревожно. Он сел на кровати, закурил в темноте и осознал, что жернова действительно вращались рядом, но не сейчас, а прошлой ночью.

«Осокина сказала: «Мне не 15 лет, можешь ни о чем не беспокоиться. Я не забеременею». Потом она исцарапала мне спину. Если бы утром в комнату ввалились следователи прокуратуры, то я бы имел бледный вид. От обвинения в изнасиловании я как-нибудь бы открутился, но из школы бы точно вылетел».

За какие-то минуты Виктор прокрутил всю ситуацию от начала до конца, задал себе вопросы и сам же на них ответил.

«Осокина утверждает, что она сопротивлялась вашим действиям. Следы у вас на спине – тому подтверждение».

«Если бы она сопротивлялась, то царапины были бы у меня на лице или груди, но никак не на спине. Придумайте какое-нибудь более правдоподобное подтверждение насилия».

«Скользкая ситуация! Чуть шагнешь в сторону, и жернова затянут тебя. Прошлой ночью я был в шаге от них, но жернова не вращались, мельник был пьян и мной не заинтересовался», – подумал Воронов.

Он посмотрел в окно, увидел раскачивающееся на ветру одинокое дерево и понял, как утром 10 сентября 1979 года девушки разыграли последний акт пьесы «Разоблачение насильника». Одну из ролей сыграла Дерябина Елена, вторым участником была Нечаева Марина. Но они обе были всего лишь актрисами, а кто был режиссером, кто упрятал Долматова за решетку на восемь лет?

Воронов долго не мог уснуть. Комбинировал, переставлял участниц пьесы местами, но толку от его логических построений было мало. Информации не хватало.

«Утром решу, куда двигаться дальше, кого допросить следующим. Пока понятно одно – с участницами этой пьесы в близкие отношения вступать нельзя, ни при каких обстоятельствах».

Не прошло и недели, как судьба снова решила испытать Воронова на прочность. Накануне Первого мая курс Трушина был направлен в город для несения патрульно-постовой службы. Воронову, Вождю и Сваткову достался участок рядом с гостиницей «Турист». Примерно в 19.00 около ресторана «Нептун» Воронов лоб в лоб столкнулся с Осокиной. Валентина прогуливалась с мужем и ребенком. Увидев Воронова в милицейской форме, с буквами «К» на погонах, с одной-единственной «годичкой»[5]5
  Шеврон, обозначающий год обучения.


[Закрыть] на рукаве, она изумилась, что какой-то первокурсник смог обвести ее вокруг пальца, представиться офицером КГБ, разузнать сокровенные тайны прошлого. Если бы не муж, Валентина устроила бы подлому обманщику сцену, но в присутствии всей семьи ей оставалось только презрительно посмотреть в глаза Воронову и отвернуться в сторону. Виктор при встрече оставался невозмутимым, хотя сердечко трепыхнулось: не каждый день видишь человека, которому вольно или невольно наставил рога.

15

В феврале Воронов сидел в Управлении уголовного розыска за столом Демидова и рассматривал сваленные в кучу бумаги и отчеты. Демидов расхаживал по кабинету, вспоминал учебу в Омске.

Внимание Воронова привлек социологический раздел секретного отчета о состоянии наркомании в Хабаровском крае. Дождавшись, пока оперуполномоченный выговорится, он спросил:

– Вова, не будет государственным преступлением, если я для научной работы воспользуюсь цифрами из этого отчета?

– Из секретного? – поразился Демидов. – Ты в своем уме? Нас обоих посадят.

– Отнюдь! – уверенно возразил Воронов. – В этом отчете секретными данными являются абсолютные цифры, а мне нужны относительные. Проценты ведь не секретные? Они же ни о чем не говорят, если неизвестен объем исходных данных.

Демидов подумал минуту и решил, что молодой коллега прав. Проценты характеризуют либо состояние целого, либо динамику его развития. Не зная абсолютного значения целого, невозможно понять, какое влияние оно оказывает на жизнь общества или развитие экономики. К примеру, в классе всего два ученика, из них один – отличник. В процентном соотношении это даст 50 процентов отличников учебы от числа всех учащихся. В другом классе 30 человек, из них отличников – половина. В процентном отношении в обоих классах отличников поровну, а в абсолютных цифрах – нет. В одном классе всего один отличник, в другом – 15. Если умело манипулировать процентами, то можно перевернуть все с ног на голову и сделать нужные для себя выводы. Скажем, в первом классе число отличников осталось прежним, а во втором их только пятеро, то есть 16,6 процента. Кто из учителей лучше работает – тот, у кого один отличник, или тот, у кого их пять? Все зависит от директора школы. Он может похвалить педагога за то, что воспитал пятерых отличников, а может наказать за процент успеваемости. «В параллельном классе 50 процентов отличников, а у вас – всего 16! Вы чем в рабочее время занимаетесь? Кто за вас будет успеваемость поднимать?»

Воронов перевел абсолютные цифры в относительные, поразился полученным результатам и почти месяц готовил научную работу. Исписав от руки десяток листов альбомного формата, он задумался: кому выгоднее «продать» результат кропотливого труда? Перебрав все кафедры, Виктор решил остановиться на кафедре марксистско-ленинской философии.

Начальник кафедры майор милиции Архиерейский был кабинетным ученым. В 1985 году начальник кафедры Академии МВД СССР полковник Толмачев пригласил его, доцента МГУ, на преподавательскую работу в академию. Архиерейский не соглашался, но Толмачев был настойчив. Он пообещал новому сотруднику при поступлении на службу звание майора милиции и, самое главное, поклялся предоставить все условия для научной работы. Архиерейский, кандидат математических наук, выпускник МГУ, планировал защитить докторскую диссертацию по социологии, то есть стать доктором философских наук. Размышляя над предложением Толмачева, он решил, что базой для докторской диссертации должны стать исследования по социальной адаптации бездомных и бродяг. Лучшего места для сбора данных, чем система МВД, было трудно придумать. Архиерейский перешел на работу в академию. Из лейтенантов запаса сразу же перескочил в майоры милиции, занялся научной работой. Вслед за Толмачевым переехал в Хабаровск, где возглавил кафедру философии. В негласной иерархии Дальневосточной высшей школы МВД СССР Архиерейский занимал третье место – после начальника школы и его заместителя по учебной работе.

В марте 1987 года Воронов показал черновой вариант научной работы Архиерейскому.

– Что там у нас? – заинтересованно спросил Архиерейский. – 30 процентов наркоманов – комсомольцы? Отлично! Половина наркоманов – рабочая молодежь? Великолепно! Сколько среди наркоманов ранее судимых? Примерно 10 процентов? Похоже на правду.

Вадим Петрович Архиерейский сложил руки на выпирающем из расстегнутого кителя животе, оценивающе посмотрел на Воронова сквозь стекла очков с толстыми линзами.

– Это – бомба! – сделал он вывод. – Пока все толкутся вокруг да около, мы вдарим кувалдой в лоб! Эти цифры перевернут представление о наркомании в научном сообществе. Перестройка и гласность – вот два вектора развития нашего общества. Как идти по ним – никто не знает. Из Москвы поступило указание – считать научную работу по наркомании приоритетной. Прошло три месяца, а воз и ныне там! Ни одной научной работы, ни одного стоящего исследования. Одна болтовня! Скажи, где ты достал эти данные и насколько они соответствуют действительности?

Воронов объяснил.

– Все гениальное – просто! – восхитился начальник кафедры. – Как никто до тебя не догадался пойти таким простым и достоверным путем?

Виктор мог бы возразить, что в его работе не все так просто. Для начала надо было знать, где получить исходные цифры. Но он пришел не похваляться связями в уголовном розыске, а добиться определенных преференций за свой труд.

– В научной работе нельзя ссылаться на секретные документы, – продолжил начальник кафедры. – Оставь работу, я подумаю, что с ней сделать.

Через день Архиерейский объявил:

– Съездишь в краевую психбольницу. Заведующая наркологическим отделением предоставит данные по наркоманам, состоящим на учете. Сверишь цифры. Если они совпадут по основным параметрам, то работу переделаешь с упором на то, что нашими исходными данными были цифры, полученные у медиков, а не в уголовном розыске. На семинарские занятия и лекции по философским дисциплинам можешь не ходить. Если тебя заинтересует какое-нибудь учение, я в индивидуальном порядке разъясню, в чем его суть. А пока займись делом!

В середине апреля Воронов представил новый вариант работы. Архиерейский был доволен.

– Мне выступить с докладом на научно-практической конференции слушателей? – спросил Виктор.

– Ни в коем случае! Выступление на конференции преждевременно.

Воронов ничего не понял, ушел с кафедры озадаченным. Выступление на конференции гарантировало отличную оценку по философии за семестр. Если работу отложили в дальний ящик, то какой с нее прок?

Перед майскими праздниками Архиерейский вызвал Воронова и протянул несколько листов машинописного текста.

– Это наша статья в журнал «Новый мир». Редактор журнала Залыгин Сергей Павлович – мой хороший знакомый. Если он не рискнет напечатать этот, без сомнения, сенсационный материал, то я найду, куда его пристроить. Тебе, как моему соавтору, надо подписать текст.

Воронов расписался, где показали, забрал свой экземпляр и ушел. Статья называлась «Исследование социологических аспектов наркомании Дальневосточного региона». Авторы: Архиерейский В. П., Воронов В. А.

В скверном настроении Виктор вернулся в общежитие. Он чувствовал себя обворованным. Архиерейский не только присвоил его труд, но и распорядился им по своему усмотрению. Рогов, узнав о причине скверного настроения приятеля, воскликнул:

– Ворон, ты – дебил! Архиерейский мог бы забрать работу и тебе вообще ничего не говорить, но он поступил по-честному: тебя в соавторы взял. Чем ты недоволен? Кто из вас двоих должен быть главным – ты или кандидат наук? Залыгин чей приятель? Твой, что ли? Радуйся, что о тебе вся страна узнает. Никого из преподавателей в «Новом мире» не печатают, а ты будешь автором столь уважаемого издания.

Успокоившись, Воронов прочитал статью и убедился, что Архиерейский творчески переработал исходный текст, насытил нужными цитатами, связал с обозначенными партией векторами развития страны.

– Я бы так не смог! – согласился он. – Чувствуется рука профессионала. Одна фраза «В период экстенсивного развития Дальнего Востока…» чего стоит!

В понедельник, 4 мая, Воронов пришел к Архиерейскому.

– Вадим Петрович, неудобно просить, но мне больше обратиться не к кому.

– Что случилось? – встревожился начальник кафедры.

– Познакомился с девушкой. Вроде бы все серьезно, дело к свадьбе идет, но хотелось бы взглянуть на ее родителей. Не зря же говорят: «Женишься на дочери, смотри на мать!» Я хочу познакомиться с ее семьей, а они живут во Владивостоке. Если ждать до лета, то там экзамены начнутся…

– Для поездки нужен предлог.

– Я уже договорился. В УВД Приморского края мне дадут такие же цифры по наркомании, какие мы использовали в статье.

– Отлично! – обрадовался Архиерейский. – Мы сможем сравнить данные по двум регионам. Пиши рапорт на командировку.

План поездки в Приморье, где отбывал наказание Долматов, Виктор стал разрабатывать чуть ли не с первого дня, как взялся за поиск истины по Делу. Перво-наперво, он от имени Демидова заполнил требование о судимости и узнал, что Долматов до сих пор содержится в колонии в Приморском крае. После встречи с Осокиной Виктор твердо решил, что для поездки в колонию ему будет необходим официальный документ. Дальше было дело техники. Демидов созвонился с коллегами из Владивостока, они пообещали помочь. Архиерейский клюнул на расширение географического охвата исследований. Трушин против командировки возражать не стал, не захотел ссориться с могущественным философом.

Во вторник Воронов получил командировочное удостоверение и проездные документы. Вечером сел в скорый поезд «Россия», идущий из Москвы во Владивосток. Утром был в столице Приморья.

Начальник отдела по борьбе с наркоманией краевого УВД предоставил Воронову необходимые данные, поинтересовался, как дела у его приятеля Демидова. После ужина в городской столовой Виктор погулял по городу, переночевал в гостинице, заказанной местными оперативниками. Утром сел на первый автобус, идущий до Уссурийска. На автовокзале сделал пересадку на местный рейс и к обеду прибыл в небольшой поселок, «градообразующим» предприятием которого была колония усиленного режима.

Солдаты на КПП проверили документы Воронова, вызвали дежурного офицера. Тот провел Виктора в административный корпус, к начальнику оперчасти Звонареву. Капитану Сергею Звонареву было чуть больше 30. Гостя он встретил радушно:

– Рассказывай, что могло слушателя из Хабаровска занести в такую глухомань?

– Я пишу научную работу о нарушениях уголовно-процессуального законодательства…

– Кто у тебя начальник курса? – перебил его Звонарев. – Трушин? У меня был Плешков. Я окончил школу в 1980 году.

– А сюда-то, в зону, как попал?

Воронов сразу перешел на «ты». Недавний выпускник – почти брат.

– Потом расскажу. Тебя кто-то из наших жуликов интересует? Долматов? На кой черт тебе этот придурок сдался? Только не вешай мне лапшу на уши про научную работу. Я ни за что не поверю, что наш обормот может представлять академический интерес.

– Ты приговор его читал? – спросил Воронов. – Ничего странного в нем не нашел?

– На фиг мне его приговор? Если сидит – значит, за дело. – Звонарев посмотрел на часы. – Пошли пообедаем. Долматов от тебя никуда не убежит. – И засмеялся.

Воронов улыбнулся, оценил местный юмор. Пока они обедали, дневальный из числа осужденных нашел Долматова и привел в комнату для свиданий.

– Ты с ним недолго! – напутствовал Звонарев. – В 18.00 мы лавочку закроем и пойдем ко мне. Посидим, школу вспомним. Вот жизнь была! Лучшие годы в Хабаровске прошли!

Дежурный офицер проводил Виктора в комнату для свиданий, где их дожидался потрепанный жизнью худощавый высокий мужчина в серой робе.

При скрипе двери он вскочил, вытянул руки по швам:

– Осужденный Долматов…

– Заткнись! – перебил его офицер. – Звонарев велел передать, что если наш коллега пожалуется на твою забывчивость, ты до самого освобождения из БУРа[6]6
  Барак усиленного режима – внутренняя тюрьма внутри лагеря для нарушителей дисциплины.


[Закрыть] не вылезешь. Понял?

Долматов кивнул и с опаской посмотрел на Воронова. Виктор показал на место за столом, сел напротив, выложил на стол пачку папирос:

– Поговорим о Кате Дерябиной и ее подругах.