Читать книгу "На перекрестке мысли: введение в системомыследеятельностный подход"

Вопрос (неразборчиво).

Я же должен свою рефлексию организовать. Когда она организуется сама, тогда не возникает вопроса, как мне ее организовать… Я поглядел налево, мое внимание привлек какой-то человек, я не могу от него оторваться. И моя рефлексия устремлена туда – в него. Я уже просто ничего не вижу кругом.

Но представьте себе, что у меня свободное рефлексивное движение: я свободен и могу двигаться как хочу. И вот тогда я рисую пространство. Я же должен себе его задать, поскольку я должен организовать свою рефлексию.

Что делает, скажем, начинающий йог, отрабатывающий первые процедуры? Он должен после каждого периода своей работы поднять руку и что-то сказать. Что он делает таким образом? Он создает время. Он организует свою деятельность, создавая время. Но точно так же каждый из нас в процессе рефлексии должен создавать пространство. И по отношению к моей рефлексии пространство есть такая форма – замыкание, ограничение моего сознания и моей работы, – которая дает мне возможность рассматривать чистую, то есть неорганизованную рефлексию.

Этот же вопрос надо просмотреть у Локка и Канта: как у них было с пространством и рефлексией? И, кстати, а что такое эстетика? Может быть, это все уже было сотворено и поэтому нужно просто это воспроизвести в новой терминологии? Что есть кантовская «чувственность»? Вполне возможно, что это и есть рефлексия. Я бы хотел посмотреть, не перепутали ли Джон Локк и Иммануил Кант рефлексию с восприятием. А может быть, они и не перепутали, а перепутали позднее психологи? И надо посмотреть, что там произошло вообще с отношением между рефлексией, восприятием и т. д. Но я хотел бы к этому вернуться позднее, а пока лишь ставлю вопрос.

И последнее, очень важное замечание. Фактически, то, что я сейчас наметил, означает, что исходное программное утверждение наших работ 1952–1960 годов было неверным. Тогда мы утверждали, что мышление есть деятельность, особая форма деятельности. А это неверно. Мышление не есть деятельность. Мышление есть особым образом организованная рефлексия: не из деятельности растет мышление, а из рефлексии, за счет особой организации рефлексии. Мышление и деятельность в этом плане есть разные формы организации рефлексии, как я только что сказал.

Тут, правда, есть несколько тонкостей, которые я сейчас намечу… Но вы должны представлять себе основную линию движения нашей истории.

Мы начинали в 1952 году с анализа мышления как процессов и структур. И это продолжалось до 1961 года. С 1961–1962 года начался деятельностный период, и он продолжался где-то до 1971–1972 года. И перелом-то наступил как раз в связи с обсуждением проблем методологической работы, методологического мышления и т. д. Мы вновь возвращаемся к проблемам мышления.

На первом этапе понятие деятельности было объяснительным принципом: это была категория, через которую объясняли мышление. Сказать, что мышление – это деятельность, означало поместить мышление в определенное пространство. Потом началось исследование самой деятельности, но тогда мышление просто рассматривалось как вариант деятельности – как мыслительная деятельность. И лишь где-то с 1972 года начинает формироваться понимание того, что мышление не есть деятельность, ибо это есть принципиально иная форма организации. И начинается дуалистический период.

Обратите внимание, как сложно у меня все это подается, в том числе и эти утверждения и эти рассуждения. Ведь если я сказал, что рефлексия представляет собой очень сложное образование – мы разделяем чистую рефлексию и организованную рефлексию – и мышление есть не что иное, как определенная форма организации рефлексии, то мы должны рассматривать, с одной стороны, саму рефлексию, как бы эту субстанцию, а с другой – организующие ее формы. И мышление начинается тогда, когда на рефлексию ложатся эти специфические мыслительные формы. Но они не могли возникнуть в самой рефлексии. Они приходят откуда-то со стороны. И поэтому те проблемы, которые обсуждались где-то в 1956–1959 годах, и привели к особой, очень интересной, на мой взгляд, трактовке самой истории.

Анализ шел на примере материала и функции… Мы можем взять материал и организующую его форму или структуру. Это ничего не меняет. Есть момент происхождения сложного искусственно-естественного образования, затем есть, соответственно, линии до-истории и предыстории, где, скажем, в до-истории, существуют чистые до-организационные формы – сами по себе и на другом материале, а предыстория – этот материал как таковой (см. рис. 9а). Происходит сложное возникновение, или происхождение, где функции материала, организационная форма материала и материал соединяются. Но тогда это означает, что здесь где-то происходит соединение, по сути дела, двух процессов, которые опять потом могут разойтись, потом опять могут соединиться, а в стык этих процессов могут приходить какие-то другие, дополнительные образования (см. рис. 9б).

Рис. 9а

Рис. 9б

Поэтому, как только вы берете такое образование как мышление, вы фактически не можете однозначно ответить на вопрос «из чего оно происходит?». Ибо оно просто «происходит». И происходит оно и из одного, и из другого, а может быть, и из третьего, и из четвертого… Все зависит от того, на чем вы центрируетесь в этом «склеенном» образовании. И в зависимости от того, на чем вы центрировались, вы получаете совершенно разные трактовки генезиса и происхождения.

Оказывается, что в самой эволюции мы имеем одновременно как бы онтогенетическую историю и филогенетический процесс – все зависит от того, какой цикл мы берем. Потому что ведь культура и люди как носители культуры непрерывно соединяются и разъединяются, и за счет этой пульсации возникает очень интересный момент…

Как следует рассматривать эволюцию всего этого в онтогенетическом порядке? Вот имеется рефлексия – неорганизованная, слабоорганизованная, в пределе – чистая… Она начинает захватывать определенные структуры, захватывает их, как бы внедряется в них, и они становятся ее, и они ее организуют.

Вот я обратился к этому пространству (см. рис. 4), к его блокам, захватил в рефлексии блок и начинаю тащить этот блок… Теперь он – внутри рефлексии, и он же организует рефлексивные процессы. Рефлексия организуется, и все то, что есть и развивается дальше, есть не что иное, как развитое мышление. Теперь оно захватило иные структуры, и оно развивает все время само себя за счет этих захватов. Оно все время увеличивает свою мощь, присоединяя себе эти структуры. Но для этого каждый раз эти структуры должны браться как преднайденные для рефлексии, и все зависит от того, сколько она захватит и что с чем она соотнесет. Мышление рождается из рефлексии за счет того, что рефлексия захватывает некие структуры, которые ее же потом и организуют. И это – одна линия.

Но вы ведь можете взять совсем другой цикл и задать вопрос: а откуда взялись эти структуры? А их рождает мыслительная деятельность, но рождает в своей уже деятельностной, продуктивной функции. И в этом смысле я могу сказать, что мышление порождается деятельностью, но, обратите внимание, не в естественно-научном смысле – что, дескать, из мыслительной деятельности или из деятельности «растет» мышление, – а именно в искусственном, техническом смысле: мыслительная деятельность и деятельность творят мышление как свой продукт целенаправленно, нормирующим образом, иногда только факультативно.

Вопрос (неразборчиво).

Я ведь говорю все время прямо противоположное: рефлексия, мышление, деятельность суть сложные, многопластные искусственно-естественные образования. Когда вы берете такие многопластные образования типа материал-функция, материал-организация, материал-структура и т. д., то вы не можете здесь тащить одну генетическую линию и говорить «рефлексия самоорганизуется». Да, разумеется, рефлексия самоорганизуется, когда вы берете онтогенетический срез всего дела – в том смысле, что моя рефлексия самоорганизуется… В том смысле, что мы развиваемся, если нам повезло с коллективом, с друзьями и прочее и если есть что взять… Если вы можете взять высокоорганизованные структуры, утащить их где-то, усвоить их, тогда ваша рефлексия самоорганизуется. Если вы еще, кроме того, достаточно открыты, не догматик, вас что-то там не устраивает, вы все время суетитесь, у вас есть соответствующая тревожность, напряженность – вы вообще «псих ненормальный», – вот тогда у вас рефлексия самоорганизуется. Но кто-то ведь должен был вам дать эти организующие вас структуры.

– А почему «дать»?

Потому что рефлексия ничего не может сделать. Она отражает, и ничего больше… Она отражает все, на что направляется, а все, что есть, то она и отражает.

А если вы теперь берете мышление как таковое и спрашиваете «а как же оно развивается?», то ответ будет таким: оно развивается за счет целенаправленной, продуктивной мыслительной деятельности по созданию форм организации мышления. То есть его все время кто-то делает. И это очень четко показано на схеме воспроизводства[35]35
  См. [Щедровицкий, 1967, с. 38–42 (Воспроизводство и трансляция «культуры»); 1999а, с. 118–127; Лефевр, Щедровицкий, Юдин, 1967], а также раздел «Проблемы организации исследований: от теоретико-мыслительной к оргдеятельностной методологии анализа». Примеч. ред.


[Закрыть]. Целенаправленная мыслительная деятельность на предыдущем шаге делает такие конструкции, такие формы организации, которые потом рефлексия захватывает и себя таким образом организует.

Ильясов: А мышление может двигаться независимо от того, захватывает там что-то рефлексия или нет?

Но, обратите внимание, мышление никогда не развивается. Мышление как мыслительная деятельность продуцирует, но не развивается. Чтобы мышление развивалось, обязательно нужно, чтобы оно все время умирало, чтобы его материал от него отделялся и потом вновь все это сплавлялось, но уже по-новому.

Что происходит? Рефлексия вбирает в себя, по-новому организуется и за счет этого развивается как рефлексия, саморазвивается, если есть соответствующие структуры. Потом она, как оболочка, должна «лопнуть», все должно «вытечь», человек должен «помереть». Рефлексия его должна переместиться, структуры, которые он производил в ходе развития своей рефлексии, ее самоорганизации и развития, то есть в ходе продуктивной деятельности мышления, должны остаться и как бы «лежать» и должны теперь быть втянуты другой рефлексией и стянуты ею. И тогда получится новая организация рефлексии, которая будет порождать другое. А та рефлексия, которая реализует себя в мыслительной деятельности, порождает старые догматические продукты. Как уважающий себя доцент где-то к 32 годам расписал себе все лекционные тетрадки, так он дальше и будет приходить с ними и читать еще 25 лет те же лекции, без единой новой мысли. И его студенты в своей рефлексии будут получать только то, что уже было 25 лет назад, и ничего больше. Тут нужна другая рефлексия – чтобы она все собрала. Вот что мне очень важно.

Анисимов: Правильно ли я понял, что своеобразие критики Выготского Леонтьевым и другими связано с тем, что они практически не входили в пространство рефлексии Выготского и поэтому не могли там выделять чистое и организованное?..

Они просто не понимали, какого рода проблемы обсуждал Выготский и как он это делал, ибо его мышление было им просто недоступно.

Анисимов: Жанр работы Выготского был для них недоступен, они не могли войти в него, а отсюда они обращались к тому, что могли брать?

Вы все правильно говорите, но не то… Выготский мыслил другими тематизмами. Он был методолог, и поэтому ему важны были схемы абстракций. Он творил психологическую действительность за счет рефлексии форм своего мышления: он мыслил, работал, «снимал» формы своего мышления и полагал их как предметы. Эти предметы для других выступали как превращенные формы. Они брали эти предметы…

Тюков: Брать-то этого они не могли. Они ставили эксперименты, и делали это непосредственно на детях. Они брали не чистые натуральные функции, а детей. И получается физиологизм.

Они перетаскивали эти превращенные формы в свою лабораторию принципиально другого по стилю мышления.

Анисимов: Им надо было превращение еще делать…

Нет, на превращение они были неспособны. Если бы они могли превращать, они бы творили. Они ничего превращать не могли. Они брали эти предметы, которые он сотворил, тащили их в другие производства и начинали там приспосабливать к своим нуждам, к другой работе.

Анисимов: То есть организованности они брали.

Правильно. А что такое превращенные формы? Превращенные формы есть результат этого переноса, когда то, что было рефлексией деятельности – и как рефлексия деятельности совсем не было превращенной формой, – перетаскивается в другую деятельность и там начинает обсуждаться, обговариваться, интерпретироваться, истолковываться не в отношении к деятельности, которую осуществлял Выготский, а по отношению к детям, как говорит Анатолий Александрович [Тюков], вообще к чему-то другому…

Вот возьмите эту шикарнейшую вещь Стругацких[36]36
  Речь, по-видимому, идет о повести Стругацких «Попытка к бегству».


[Закрыть]… Осуществляется «нуль-транспортировка». Есть планета, через которую скачут какие-то сложные машины. Живет там цивилизация, которая не знает, что это за машины. Но у них есть свои «зеки», которые все время должны спасать свою жизнь тем, что они залезают в эти машины, нажимают на какие-то кнопки, рулят, и они должны их вытащить из этого потока «нуль-транспортировки», стащить их на другую территорию и найти способ приспособить в этом хозяйстве. Иногда эти машины взрывались, иногда ломались, иногда вдруг – не поймешь почему – начинали пахать. Было совершенно непонятно, что и как…

Здесь происходит то же самое. Вот у Выготского есть своя «кухня», он живет в своем пространстве методологической работы, работает, рефлектирует, творит эти понятия, представления… Их перетаскивают в совершенно другую «кухню» и начинают с ними мыкаться… Туда, сюда… И тогда появляется идея, что Выготский – физиологист и что это нехорошо.

Ильясов: Когда говорят о пространстве, то употребляют этот термин в физическом смысле. И это считается точным употреблением понятия пространства. А когда говорят о пространстве рефлексии, пространстве мышления, то, в общем, принято считать, что это фигуральные выражения и ничего общего между пространством рефлексии, пространством мышления и пространством физического мира нет. У вас сближение этих вещей.

С моей точки зрения, подлинным является только один смысл, а именно: пространство мышления. Я утверждаю, что и архимедово пространство, и демокритово пространство, и ньютоновское пространство, и гильбертово пространство, и пространство Минковского – все суть пространства рефлексии и мышления. И никакими другими они не могли быть.

А когда в условиях однопорядкового, догматического мышления социально фиксируется определенный тип мышления как нормальный, то пространство этого мышления становится пространством мира жизни. И поэтому в какой-то момент пространство мышления физиков-механиков становится пространством жизни всей данной общности людей. Поэтому когда говорят про пространство, то это – фигуральное выражение.

Ильясов: Пространство физиков?

Не физиков, а обывателей.

Ильясов: А я про физиков спрашиваю.

Физики-то должны онтологизировать. И в рамках своей предметной работы это правильная процедура. Но затем их предметы становятся предметами социального и бытового мышления.

Ильясов: Но я-то говорю не про бытовое мышление, а про мышление физиков.

С физиками очень сложно. Я поэтому и говорю, что читать их надо. Откуда вы знаете, как мыслили физики?

Чернов (неразборчиво).

Это у вас звучит таким образом, потому что у нас с вами совершенно разные структуры мышления. И то, что я говорю, вы понимаете совершенно превратно. Это есть перетаскивание этих превращенных форм. Потому что вы не знакомы с тем переворотом в философии и науки, который произвел Карл Маркс.

«Ошибка всего предшествующего материализма, включая фейербаховский, – сказал он, – состояла в том, что они рассматривали объект как объект созерцания, а не как предмет практической чувственной деятельности»[37]37
  Практически дословная цитата из первого тезиса Маркса из «Тезисов о Фейербахе». Ср.: «Главный недостаток всего предшествующего материализма – включая и фейербаховский – заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно» [Маркс, 1955, с. 1].


[Закрыть]. Этот тезис означает, что все натуральные науки – физика и т. д. – не имеют права на существование, с точки зрения Маркса. Это же надо понять – то, что он говорит. Но так как, если вдумываться в то, что он сказал, оттуда следуют такие страшные вещи, то лучше не вдумываться. Так рассуждают все. Поэтому натурализм продолжает спокойно существовать, двигаться дальше.

Я не против того, чтобы это все существовало. На своем месте оно нужно. Но надо же теперь понять, что происходит, что куда относится и как. Моя точка зрения состоит в том, что пространство, созданное мыслью и для организации мысли, затем оборачивается в план особых схем организации социальной кооперированной деятельности и становится объективным пространством. Ибо единственный объект сущего есть деятельность. И формы организации деятельности и есть объектосоздающие формы. О какой объективности вне деятельности и мышления вы говорите? Маркс же запретил это.

Конечно, то, что он запретил, не лишает вас возможности об этом говорить. Говорите себе сколько угодно об этом. Вы говорите о натуральном объекте, который был очень хорошим и красивым у Френсиса Бэкона, но для того, чтобы продолжать все это, надо совершить обратный прыжок в 1650 год примерно. Вы будете там на самом острие мышления.

– Можно ли так понимать, что рассмотрение деятельности как единственной реальности есть последовательное проведение отказа от удвоения мира?

Я бы сказал «да», но потом бы все перевернул и сказал бы: но мир-то надо удваивать, утраивать, учетверять… Нам сейчас нужны множественные миры. Мы должны в этих множественных мирах жить. Только мы каждый раз должны знать, какие они.

У меня ведь двоякое отношение к любому объекту: я могу войти туда как в деятельность, а могу рассматривать это как предмет и превращенную действительность. Поэтому при решении любой предметной проблемы, задачи я буду вынимать и развертывать ортогональную организацию пространства, и у меня на одной плоскости будут структуры деятельности, в которые я вхожу и сообразно которым я организую процессы своей работы, а на другой – объекты моей работы и действительность. У меня будут два мира. Если нужно – три мира. И я буду все время работать в концепции многих знаний, но только они у меня теперь будут все соорганизованы. Поэтому это единое пространство жизнемысли, включающее и деятельность мышления, и жизнь естественных объектов, очень сложно организовано.

Итак, я продолжаю… Нам ведь нужно организовать процесс рефлексии, процесс рассуждения – то, как рефлексия выражает себя дальше. А я вроде бы пока что организую статическое пространство – то, во что эти процессы, как бы они ни осуществлялись, упираются. Причем мы все время говорим – и при различении объектов и знаков, – что это то, во что наша рефлексия упирается.

Я характеризовал рефлексию пока в форме образа – как, скажем, движение поверх этих образований, как движение внутри этих образований и как движение этих образований. Рефлексия как бы может перетаскивать их, передвигать с места на место. И при этом происходит одна очень интересная вещь… Мы все время говорим об интенциональных отношениях и подразумеваем их, а формально говорим о процессах. Реально, по способу работы, я все время демонстрирую некоторую интенциональность. И в этом смысл идеи пространства. Так я трактую объекты и знаки. Я говорю: знак – это «калитка», в которую мы упираемся, потом открываем и проходим дальше. И это каждый раз осуществляется за счет интенции. Но при этом я же должен двигаться, и у меня должен быть процесс рассуждения. Я, следовательно, иду поверх чего-то, перехожу от одного к другому. Внешне рассуждение выглядит как движение от одного к другому, как комбинирование, нанизывание одного и другого, присоединение, подмены, подстановки и т. д., то есть как оперирование некоторыми как бы вещными образованиями, – не важно, говорим ли мы прямо о знаке или о том, что за знаком стоит. И так, собственно, на основе этих представлений построены традиционные логические концепции – скажем, умозаключения, вывода и т. д. Они никогда не вырываются за пределы этой трактовки и не могут вырваться, поскольку интенции пока что неисчислимы.

Кстати, Фреге ведь пытался построить исчисление понятий, учитывающее интенции. Очень интересно посмотреть, что у него там действительно получилось. Есть большие традиции – Брентано, Больцано, Мейнонга, – но это все остается сейчас практически за пределами нашей философии и мышления, фактически не включено в нашу рефлексию и культуру. Это то, что мы не зацепили. Кстати, как и феноменологию Гуссерля.

Но я хочу в рамках обсуждения вопроса о рефлексии попробовать затронуть эту тему, которая теперь формулируется так: а как же нам соотнести и сопоставить друг с другом понятия интенции, интенциональности и процесса, процессуальности? Если мы начинаем говорить о рефлексии, то мы должны прежде всего ответить на вопрос, что мы имеем в виду… И эти по крайней мере два момента – интенциональность и процессуальность – естественно выдвигаются на передний план, буквально кричат о себе при каждом шаге наших обсуждений. Но что это значит? И как можно вообще схватывать интенциональность, процессуальность? Какие у нас есть модели рефлексии?

Вопрос этот весьма сложен, и для того, чтобы понятно было все то, что я дальше буду обсуждать, я сформулирую сразу основные мысли. Мы можем рассматривать рефлексию, вынося за скобки сознание и его работу – как механизм, обеспечивающий рефлексию, но не существенный для понимания самой ее природы. И можем, наоборот, обращаться к сознанию и учитывать его тоже как механизм, но как определяющий структуру самой рефлексии. До последнего времени я всегда стремился убрать этот механизм, и я не оставляю этой мысли до сих пор, но я хочу теперь сначала использовать, а убрать потом. Для этого мне нужна идея трансляции.

Сознание не производит новых образований. Оно не творческое. Оно ничего вообще не порождает. Если мы будем рассматривать это как ретранслятор, то оказывается, что можно объяснить все красивее, чем это было до сих пор. Ведь что такое рефлексия? Рефлексия, как она определяется в энциклопедиях – это поворот сознания с одного на другое. С другой стороны, рефлексия есть фактически стягивание, движение сопоставления одного и другого. А можно ли совместить эти два момента? Я говорю: да.

Представьте себе, что вы имеете экран, который может поворачиваться (см. рис. 10). И когда он повернут вот так, он высвечивает здесь какое-то образование. А потом он поворачивается, и вот этот лучик (представим себе, что он исходит из центра экрана и закреплен перпендикулярно к нему) высвечивает какое-то другое явление. И, соответственно, этот экран, во-первых, отражает (в точном смысле слова «рефлексия»), во-вторых, интенционирует, или интендирует, полагает…

Рис. 10

И теперь давайте это обсуждать. Практически я сейчас реализую схему многих отражающих зеркал Владимира Лефевра. Мне только нужны не самоотражающиеся зеркала (Лефевр фиксировал феноменологию процессов рефлексии), а мне нужно зеркало с особой функцией. И, собственно, роль этого зеркала с особой функцией и могло бы выполнять сознание. Это сознание все время поворачивается, а отношение отражения и интендирования является одним – двусторонним – отношением, хотя оно потом может растягиваться в два… Вот я повернулся в левый угол и отразил то, что есть там, теперь я повернулся в правый угол, и то, что было там, у меня исчезло, и я отражаю нечто другое. Теперь наделите еще это вращающееся зеркало, или экран, функцией проецировать, или переносить с одного на другое. Представьте себе, что у вас есть еще блок-накопитель, блок памяти, куда все время складываются копии и могут оттуда извлекаться.

Тюков: То есть это не гербартовская «масса»?

Отнюдь. Это – чистое зеркало, вращающийся экран. И он снимает и отбрасывает, снова снимает и снова отбрасывает. Он все время перебрасывает эти образы. Кроме этого, чтобы сделать это уже совсем правдоподобным и соответствующим работе восприятия и представления, введите сюда, что отраженный образ с этого экрана после каждого такта стирается. И, кстати, все это так у нас, по-видимому, и устроено…

Итак, что же происходит? Представьте себе, что перед нами, перед наблюдателем, вот так работает этот механизм. Внешне он выглядит как переброс от А к В, от В к С и т. д. И поэтому в ответ на вопрос о том, что здесь происходит, мы говорим: ясно, что у нас, на нашем табло сознания, последовательно высвечивается сначала А, потом появляется В, потом появляется С, и у нас идет процесс трансформации одного в другое. Но нет никаких процессов. Я фактически задаю такую модель, которая для наблюдателя как бы имитирует процесс, а на самом деле никаких процессов не имеет начисто. Ведь я же ее так устроил. При этом весь механизм делает следующее: он с одного экрана нечто забирает, отражает на себя, перебрасывает на другой экран, после этого стирает образ или отправляет его в долговременную память.

Ильясов: Между прочим, это все называется процессом – «перебрасывание» и прочее.

Здесь нет процессов. Это я вам строю модельку с перебросами. Я могу строить без перебросов: ничего не отражаю, имею палочку такую – на конце кисточка с черной краской… Подошел, мазнул Анатолия Александровича. Потом подошел к другому и снова мазнул. Тем самым их отметил и соотнес.

Ильясов: Процесс: подошел, мазнул, соотнес, отметил…

Ну да. Но это все слова. Я не знаю, как вам описать это все в других словах. Но там нет этого. Это не имеет никакого отношения к тому, что мы обсуждаем.

Тюков: Ислам Имранович, сейчас говорится о механизме. И можно говорить о механизме, вычленять там свои процессы. Но это не интересно. Ведь обсуждается отношение процесса и интенции. И обсуждается это на объекте рефлексии. И, кстати, все это – одна проблема: описать действительность рефлексии без сознания. И сейчас Георгий Петрович строит эту модель.

Мы три года с ним дискутируем на эту тему. Я говорю, что без морфологии сознания нельзя представить рефлексию. Она должна быть обязательно сочленена с ней. Этот образ зеркала вроде бы позволяет освободиться, во-первых, от «массы впечатлений» – в смысле гербартовской «массы впечатлений», которая влияет на процесс рефлексии и, соответственно, в этом смысле на интенции, во-вторых, освободиться от телеологической морфологии всех объектов и проекций психологической ерунды… И тогда получается, что чистая рефлексия есть не что иное, как такое прямое отражение, появляющееся как превращенная форма исключительно для наблюдателя и для того непосредственного сознания, о котором говорила классическая психология.

Анисимов: Для «тупого» зеркала.

Правильно. Для «тупого» зеркала, которое возомнило себя личностью…

Итак, что получается? В феноменальном плане происходит смена образований, хотя нет никаких переходов, никакой трансформации, а есть фиксация с соответствующими перебросами.

Представьте себе, что у вас здесь имеется экран, на который вы все высвечиваете (кстати, механизм уже совсем близкий к работе рефлексии) (см. рис. 11).

Рис. 11

Что происходит? Повернулись к В, отобрали, оставили, перебросили на экране. Повернулись к С, перебросили, оставили. Снова повернулись – оставили здесь С, потом D и т. д., каждый раз фиксируя как в речевой цепочке. И тогда у вас для наблюдателя все дело выглядит как последовательное накидывание этих образований, как переход от одного к другому, как линейный процесс. И поскольку этот наблюдатель не знает механизма работы, он полагает, что и в сознании точно так же последовательно высвечивается А, идет переход к В, С и т. д.

Тюков: Более того, он начинает искать причины последовательности самих этих содержаний.

Совершенно верно… Которые могут, кстати, принадлежать разным экранам и жить вообще по разной логике, ибо в организации этого как последовательности первоначально не заключено вообще никакой логики. Это есть чистое сканирующее движение этого зеркала. Оно может рыскать где угодно и высвечивать все что угодно. Проблема порядка и логики возникает тогда, когда мы перейдем к проблемам организации рефлексии. Вот что мне очень важно. Поэтому легко понять, как возникают ложные представления о работе сознания. Легко понять, почему становится необходимой эта морфология.

А что я делаю в том случае, когда зеркало сознания не упирается ни в один из экранов и ничего не отражает? Если, к примеру, идет работа последовательного нанизывания текста в цепочки (или вообще такого линейного движения на верхнем экране) и это зеркало сознания повернулось куда-то и ни во что не уперлось и ничего не отражает, то оно может забирать из блока долговременной памяти любой образ и высвечивать его за счет полагания. То есть уже не важно, откуда брать – из непосредственного восприятия или из памяти…

Анисимов: Вы имеете в виду удерживание этих образований, которые нанизываются? Тогда нужна какая-то новая операция – удерживания…

Олег, я, конечно, наказан за свою торопливость. Я пропустил два куска, которые должен был предварительно отыграть, прежде чем перейти к рефлексии. Но мне казалось, что я не укладываюсь во времени, и я их пропустил. Это действительно создает превратную точку зрения. Я должен сейчас вернуться, проговорить это все, и потом мы снова это будем обсуждать.

Итак, что я начал говорить, но не продолжил? У меня есть субстанция рефлексии, которая «плавает» над пространством… В этом пространстве положен ее материал, и теперь я должен сказать, во что рефлексия упирается. В этом пространстве рефлексии положена масса этих экранов. Ведь только здесь, на схеме механизма, я их положил как стоящие, по отношению к которым сознание поворачивается. Но сейчас мне не нужно зеркало сознания – у меня есть масса экранов, на которых заложено определенное содержимое, определенные структуры, и рефлексия идет как бы поверх них, в них, двигает их, что-то с ними делает и т. д. И если я беру чистую рефлексию, эти процессы не могут быть никак описаны, ибо реально никаких процессов, как я старался показать, вообще нет, а есть только имитация процесса за счет вот такой странной работы…

Что я говорю дальше? Ведь эта схема организации пространства рефлексии (см. рис. 4) для меня только шаг. И я не случайно называл это пространством рефлексии, мышления и деятельности. Для того чтобы рефлексия стала чем-то, она должна быть организована. И она начинает организовываться по трем принципиально разным направлениям, или формами трех принципиально разных типов, а именно: формами коммуникативными (речь-язык с его значениями), формами собственно мыслительными (понятия, категории) и формами специфически деятельностными (например, образцы, эталоны, нормы, правила, приемы, способы и т. д.).