Читать книгу "На перекрестке мысли: введение в системомыследеятельностный подход"

Мы, таким образом, получаем ряд проблем, которые, как мне кажется, могут быть развернуты и разъяснены за счет параллельного разъяснения нескольких основных понятий, а именно понятий: 1) рефлексии, 2) объекта, 3) исследования, 4) знания…[25]25
  Далее в стенограмме не пропечатана одна страница текста. Примеч. ред.


[Закрыть]

Рефлексия есть особая связь между двумя актами деятельности, которая нейтральна по отношению к различиям внешнего и внутреннего. Она допускает и ту и другую трактовку. Вот это есть реальная модель, когда разница между внешним и внутренним исчезает: мы с равным правом можем говорить, что этот первый акт деятельности находится внутри второго, и мы можем говорить, что он находится вне. Вот что очень важно.

В записке меня спрашивают: можно ли само время рассматривать как тавтологическое утверждение о существовании генетического самовключения указанных вами актов деятельности? Да, совершенно точно: время есть не что иное, как это. Что такое время? Время есть определенная связь актов деятельности. Вот это отношение и есть время. Только потом оно за счет этих выключений как бы отрывается из этой связки, которая есть исходная единичка в анализе человеческой деятельности. Нельзя начинать с актов деятельности. Можно начинать только с такой связки. Проще в деятельности ничего нет, ибо деятельность социальна с самого начала. Она не складывается из двух индивидуальных актов. Индивидуальные акты есть «выщипления» из этого океана связанных, накладывающихся друг на друга и по от ношению друг к другу образований. Вот это очень важно – это отношение.

Но ведь проблема в чем состоит? Существует ли этот первый акт деятельности как включенное или не-включенное? Само по себе или как-то и во втором акте? И это есть уже вопрос и о природе рефлексии, и о природе знания. Ведь когда мы рисуем знание как двухплоскостную структуру[26]26
  Подробнее см. [Щедровицкий, Алексеев, Костеловский, 1960–1961]. Примеч. ред.


[Закрыть], то возникает вопрос: а существует ли содержание вне и помимо формы? Или оно существует постольку, поскольку есть форма и поскольку содержание в этой форме выражено? И теперь я должен ответить по-новому на этот вопрос: и да, и нет.

И последний шаг. Я с этого буду начинать в следующий раз. Такой интересный вопрос: а что будет генетически первичным и с чего мы должны начинать? С такой связки деятельности или, наоборот, с такого образования, где есть символический человечек, где внутри, из «плазмы» всего этого, начинает формироваться какое-то уплотнение, которое потом сдвигается сюда – к краю, а потом еще дальше выпихивается в отдельные существования.

И с чего мы, собственно, должны начинать рассуждение? Вот выпихивается это или, наоборот, втягивается? Теперь давайте «кино крутить» вперед и назад. И если вы будете «кино крутить» назад – вы получите исследование. А если вперед, то креативный процесс порождения: проектирование или еще что-то такое.

Но интересно задать вопрос: в истории что было вначале – креативные процессы порождения или исследование? С чего начинал человек: с того, что он творил, или с того, что исследовал? Но ведь достаточно поставить этот вопрос, чтобы было все ясно. И Маркс ответил на этот вопрос очень точно: человек творил, а исследование есть фактически только обратная процедура, то есть имитация того, что мы можем «крутить кино» назад.

Поэтому я снова возвращаюсь к вопросу: а есть ли исследование? Да, оно есть, поскольку мы уже настолько развились, что мы можем «крутить» и туда, и сюда. Но тогда это есть одновременно и ответ на вопрос: что же такое исследование?

5. [Построение понятий и вопросы онтологии]

Итак, в прошлый раз, ориентируясь на ту схему организации пространства рефлексии и мышления методологии (см. рис. 4), я начал проблематизировать основные понятия, которыми нам приходится пользоваться. И это определенная фаза и этап моей работы. Действительно, все то, что находится в нашем распоряжении, все, что нам дано, представлено на этой схеме, или в рамках этой схемы организации пространства рефлексии. И ничего, кроме того, что здесь представлено, просто нет.

Хотя тут же и возникает та самая проблема внешнего и внутреннего, которую я начал обсуждать в конце прошлого заседания. Я подчеркивал, что, с моей точки зрения, это есть основная проблема и основной парадокс рефлексии, из которого затем вырастает целый ряд других – вторичных проблем, в частности парадоксы формы и материала, формы и содержания и другие. И я снова обращаюсь к этой схеме, чтобы дать общее представление о том, что я сейчас обсуждаю.

Действительно, складывается какая-то очень странная ситуация… Когда мы осуществляем мышление, то мы действительно можем оперировать только тем, что нам дано. В рефлексии это непосредственно очевидно, ибо рефлексия – по определению – есть направленность на то, что мы сделали, на нас самих. Хотя я буду дальше обсуждать разные детали… В мышлении этого признака нет, но мышление есть всегда выражение всего, о чем мы говорим и мыслим, в некоторых формах. И эти формы должны быть нам даны. И для отдельного работающего индивида они действительно всегда заданы и образуют исходные начала его работы. Я сейчас отвлекаюсь от обсуждения вопроса, как они получились: выработались ли они им самим, или они получились в ходе исторической эволюции идей, как об этом писал Фихте. Но важно, что должны быть эти формы, и все, что нам дано в мышлении, дается через эти формы и предполагает определенные наличные формы, их заданность.

Нельзя представлять себе дело так, что перед нами есть какой-то объект и мы начинаем как-то им манипулировать: поворачиваем, переворачиваем, приводим во взаимодействие с другими объектами и т. д. и таким образом что-то о нем узнаем. Это определенно наивная точка зрения, и обсуждать ее всерьез нельзя.

И поэтому вся картина выглядит так… Вроде бы мы должны были в мышлении прорываться за пределы данного нам и захватить что-то такое, что нам до этого не было дано, ассимилировать какой-то материал и втягивать его внутрь… И так оно вроде бы действительно и происходит: мы постоянно что-то втягиваем. Но для того чтобы это «что-то» втянуть, надо предварительно создать подходящие, или соответствующие, формы. И пока мы этой формы внутри нашего мышления не создали, мы ничего и втянуть не можем. Поэтому, с одной стороны, мы вроде бы прорываемся за пределы данных нам форм, но это происходит отнюдь не за счет того, что мы берем нечто извне, как бы пропускаем через это пространство и вне его поверхности руку, схватываем какой-то материал, лежащий вне нашего мышления, захватываем его и притягиваем туда – в это пространство. Нет. Это вовлечение нового материала происходит за счет того, что мы путем некоторой конструктивной работы, путем развития этих форм создаем внутри этого пространства новые формы и таким образом – в имитации – втягиваем нечто внеположенное в это пространство (см. рис. 7).

Рис. 7

И если только мы начинаем исходить из этой модели, так все это дело себе представляем, то вопрос о том, откуда мы идем – извне внутрь или изнутри вовне, – теряет всякий смысл. Больше того, оказывается, что само это различие есть результат некоторой дополнительной рефлексии и осознания и особой концепционной формализации: то есть мы можем принять концепцию, что мы тянем извне внутрь – в пространство мышления, можем считать, что мы идем от мышления наружу. Поскольку речь идет не о практической деятельности, а о мышлении, разницы между этими двумя способами трактовки и объяснения практически нет никакой. Она незначима. Ибо для того, чтобы мы нечто втянули в мир пространства мышления, мы должны за счет конструктивного движения, за счет какого-то разворачивания, трансформации, развития, эволюции создать новую форму из уже имеющихся у нас форм. И этот процесс создания новых форм мы можем интерпретировать и представить как ухватывание… Хотя мы опять-таки никак не можем ответить на вопрос: а что же здесь произошло – имманентное разворачивание форм мышления или захват якобы нового материала извне?

Но нет и не может быть этой оппозиции по природе самого мышления. А возникают эти трактовки, и сам этот вопрос, и эти иллюзорные представления, что мы куда-то протягиваем руку и что-то вовне хватаем, потому что мышление не отделено от деятельности. И мышление все время начинает трактоваться либо вместе с деятельностью, которая совершает такой реальный захват, либо по образу и подобию деятельности, когда на мышление, суть которого состоит в имитации, замещении, переносятся образы и представления о деятельности, которая есть захват, ассимиляция чего-то.

Но при этом совершенно исчезает понимание, знание, видение того, что мышление, даже когда оно осуществляется как мыслительная деятельность (что нужно обсуждать особо), всегда неразрывно – и генетически, и по функционированию – связано с деятельностью. И в силу этого мышление имеет не одну связь с объективным миром – связь интерпретации, интенции, замещения, которые специфичны для мышления, а несколько – в том числе по использованию продуктов мыслительной работы в деятельности. Кстати, эта часть была очень точно подчеркнута Выготским… Если мы забываем этот контекст [отнесенности] знаков и мыслей к человеку и его сознанию, то мы, естественно, получаем ложную и слишком упрощенную модель и вынуждены переносить на мышление характеристики и образы самой деятельности.

Значит, первое, что мне здесь важно подчеркнуть, – это то, что мышление, которое развертывается в определенных знаковых формах, относимых на объективное содержание, трактуемых таким образом, имеет, кроме того, еще одну связь с бытием, миром действительности, а именно: через свое отношение к сознанию индивида и практического действования индивида в отношении этого мира. И это обстоятельство, эта сторона, идущая от мышления в практику, собственно, и обеспечивает действенность мышления, его объективность и т. д. А вот когда мы берем мышление либо эпистемологически – как знаковые формы, отнесенные к объективному содержанию, либо психологистически – как эти же знаковые формы, отнесенные к содержанию и связанные с сознанием человека, мы каждый раз получаем заведомо неправильную картину и поэтому вообще не можем решать адекватно проблему внешнего и внутреннего. Ибо проблема внешнего и внутреннего для мышления, как мне представляется, значима лишь для этой связи между мышлением и практической деятельностью.

А в мышлении все зависит от того, с чем мы работаем и как мы осознаем [используемые нами] знаки. Помните этот образ, который я приводил: предел, или граница с «воротами» или «калиткой», которые открываются? Я специально подчеркивал, что объект – это и есть фактически та граница, которую мы задаем в рефлексии и через рефлексию как акторную границу, как то, что разрывает потоки непрерывности нашего сознания, рефлексии и мыслительных процессов. Если мы ее задаем – либо по отношению к знаковым формам, либо по отношению к вещам, включенным в мышление, либо мы их интерпретируем как объект, то это есть предел, в который упирается наша имитирующая работа. И в той мере, в какой поставлена такая граница, мы в нее упираемся, постольку есть интендируемый, полагаемый объект, но объект уже в точном, узком смысле этого слова – объект как эпистемологический объект. А если, скажем, мы то же самое трактуем как знаковую форму, тогда оно выступает как «калитка», которую мы открываем и прорываемся дальше – до интенционального, полагаемого объекта, и опять [оно выступает] как граница. А если мы говорим, что это опять знак, мы снова прорываемся и снова строим такую границу. И мы можем двигаться сколько угодно в этом пространстве имитирующего мышления.

Отсюда – схемы многоплоскостной организации знаний[27]27
  См., например, [Щедровицкий, Ладенко, 1959]. Примеч. ред.


[Закрыть]. [Эти схемы] как раз в 50-е годы и фиксировали этот момент прерываемой и снова разворачиваемой интенциональности: объект есть идеальный объект, и он полагается в нашем мышлении, и полагается каждый раз за счет разворачивания внутренних потенций самого мышления, за счет разворачивания тех форм, которые в нем есть. А историческая объективность этих форм определяется и оценивается не в рамках самого мышления, а через практическую деятельность.

И, кстати, я до сих пор не могу понять одной вещи… Все это было установлено Марксом и очень четко записано во всех его работах 1845–1859 годов, вроде бы есть во всех учебниках, и тем не менее это абсолютно не замечается, не понимается, из этого не делаются выводы ни в логике, ни в философии, ни в психологии… Игнорируя всю традицию немецкой классической философии и работы Маркса, по-прежнему жуют эту домарксистскую жвачку: как мы через мышление прорываемся к объективности…

Итак, я зафиксировал эту проблему – внешнего и внутреннего. Причем я задал ее, с одной стороны, на тех схемах организации пространства, а с другой стороны – на схемах деятельности. И у меня была еще одна схема, которая мне очень важна и которую я дальше буду всячески развивать, – это схема связи рефлексии с непосредственной деятельностью. Но я к ней еще вернусь специально.

Я бы только еще подчеркнул то, что отсюда, как мне кажется, вытекает, в том числе в плане работы наших подгрупп внутри нашей Комиссии. Мне кажется, что именно эта ситуация создает огромное поле для собственно психологических исследований, в частности для исследований по психологии знака: проблем, связанных с рефлексией знака и понимания, с интенциональностью, рефлексией и пониманием объекта как такового и т. д. А у нас такой психологии знаков нет. И вообще эти подлинные, самые существенные проблемы современной психологии не попадают в исследуемую область. Больше того, буквально месяц назад я слышал реплику о том, что знаки и знаковость – это дребедень для психологии, что нет таких проблем, что, наоборот, есть проблемы символа и символизма, якобы поставленные Выготским, и этим надо заниматься. Причем символ и символизм трактуются в духе Лосева, Гегеля. Мне представляется, что такая трактовка разворачивает и отбрасывает нас на 100 лет назад, устраняя реальные проблемы.

Здесь вообще было бы очень интересно посмотреть, в частности на детском материале, как развивается детское сознание в связи с той или иной трактовкой знаков, с появлением тех или иных типов интенциональных отношений, как это все формируется: как за счет подключения ребенка к тем или иным культурным, деятельностным, мыслительным структурам у него начинает формироваться сознание и поведение-деятельность. И вот это и есть подлинные психологические проблемы.

Ильясов (неразборчиво).

Нет, я говорю жестче: если мы рассматриваем мышление как таковое – не важно, в схемах ли организации пространства рефлексии и мышления или в предметных схемах, – там категория внешнего-внутреннего не работает в принципе. Мышление как таковое иррелевантно относительно категории внешнего и внутреннего. Я могу это пояснить: мышление для того и появилось, чтобы снять проблему внешнего и внутреннего. Это есть такое обеспечение поведения, которое делает человека выше различия внешнего и внутреннего.

Кстати, эти вещи зафиксированы давным-давно, начиная с Вед и дальше в буддизме и т. д. Что там происходит? Нет этой грани [между внутренним и внешним], ибо Бог и Природа сливаются. Это есть форма фиксации того, что действительно делает человеческое мышление: оно может захватывать внешнее для поведения и деятельности за счет имитации его в определенных формах, то есть изнутри. И в этом плане за счет особого механизма человек обеспечивает свое приспособление и свою преобразующую социальную деятельность.

Я, правда, выпустил здесь одну очень существенную часть, которая еще замыкает все это, – это проблема восприятия. О ней я дальше еще буду специально говорить, когда коснусь рефлексии.

Но пока мы берем мышление как таковое, мышление в его чистоте, связанное с проблемами деятельности, то, что происходит здесь, безразлично к различию внешнего и внутреннего. Иначе говоря: нельзя подходить к анализу мышления, пользуясь этими категориями; нет в мышлении ни внешнего, ни внутреннего. И в этом вся суть дела.

Тюков: Вроде бы Пиаже развивал эту идею.

Я думаю, что вы модернизируете Пиаже. Во-первых, потому, что у Пиаже вообще нет отработанной категории мышления, Пиаже не знает, что такое мышление. У него есть «интеллект». Вообще в этой женевско-французской традиции нет понятия мышления, которое есть в русской и немецкой традициях. Второй момент: у Пиаже не может быть представления о мышлении, поскольку Пиаже до сих пор не понимает роли знака, для него вообще не существует семиотики. Он сформировался где-то в 1919–1922 годах и с тех пор, по-видимому, не развивается. Как ученый он родился на стыке биологии и психологии. Ему надо было интеллект трактовать биологически, с одной стороны, и логически – с другой. Поэтому он вырос вне семиотической традиции. И он ее так и не усвоил. Он вообще роли знаков не понимает и живет в традиции символизма. Поэтому у него этого не может быть.

А вот то, о чем вы говорите [у Пиаже], с моей точки зрения, – это преодоление индивидуального эгоцентризма и субъективизма и социализация, то есть становление на социальную точку зрения. И это не имеет никакого отношения к тому, о чем я говорил.

У Пиаже нет имитационных процессов. У него есть внутренние уравновешивающиеся системы. Ему нужно, чтобы его системы операций – прямых и обратных – сложились в устойчивые структуры. И когда это складывается в жесткую структуру, тогда возникает определенный уровень интеллектуальной деятельности.

Тюков: То есть можно ли сказать, что Пиаже описывает этот план поведенческой деятельности в связи с сознанием, но не затрагивает этого отношения к знаковым формам?

Второе – точно: фактически он не затрагивает знаков, знаний, понятий, хотя он об этом пишет. А вот первая часть… Это ведь особый, очень сложный вопрос: что, собственно, исследует Жан Пиаже, что он может исследовать? Потому что Жан Пиаже не смог решить основной философской проблемы: он, с одной стороны, натуралист, а с другой – кантианец. И поэтому про Жана Пиаже надо было бы сказать так: у Жана Пиаже есть две несовместимые друг с другом части, а поэтому единственное, что Жан Пиаже исследовал, – это внутреннее противоречие своей концепции.

Теперь я бы хотел здесь еще обратить внимание на одну упущенную мною сторону в обсуждении проблемы внешнего и внутреннего. Она теснейшим образом связана с проблемой модальности мышления.

Обратите внимание, что здесь происходит… Когда я говорю, что все уже дано в этом пространстве, то здесь вроде бы дано по форме актуально. [Но точно так же в мышлении это может быть] имитировано в модальности возможного. И поэтому здесь нужно добавить, кроме всего прочего, что мышление выделывает очень хитрую вещь… Мышление – это такая штука, которая дает возможность переводить фактическое в возможное, в должное, и обратно: должное в фактическое, должное в возможное, возможное в фактическое и т. д. Оно в известном смысле нейтрально и по отношению к этим модальностям существования. И поэтому сам по себе этот вопрос с категорией внешнего-внутреннего, с модальностями возможного, необходимого, должного… Там много разных наборов модальностей – это само по себе проблема и требует еще специально проработки. Я здесь, скорее, проблематизирую, но одновременно высказываю свою позицию.

И теперь я делаю второй шаг, поясняя, что же, собственно, я начал делать в прошлый раз.

Итак, вроде бы задано это пространство (см. рис. 4), в нем представлено все, чем мы можем пользоваться, все, что нам дано: предметы, верстаки, понятия разного рода, онтологии, практики… Все это дано в рефлексии. И поэтому все, что мы можем делать: строить теорию мышления, разворачивая мышление, – это значит особым образом работать с тем, что нам дано. И поэтому я начинаю свою работу, естественно, с того, что имею, что захвачено этим пространством. Я теперь должен это определенным образом перестроить, реорганизовать, развернуть, решая задачи, которые перед нами стоят. И первое, что я здесь делаю, первое, к чему я обращаюсь, – это всевозможные понятия, касающиеся мышления и деятельности. И имея все эти наборы понятий, я начинаю их проблематизировать и должен перестроить так, чтобы они соответствовали организации этого пространства и процедурам методологического мышления, в частности методологического рассуждения.

И в прошлый раз я перечислил длинный ряд основных понятий, которые должны быть проблематизированы. Я мог бы продолжать это и дальше, но мне хотелось выделить самые основные понятия: понятие теории, понятие исследования, объекта, рефлексии, интенциональности, формы, содержания, материала, знания, объекта, знака, значения, смысла и много других. Естественно, что их нельзя взять как они есть, потому что они создавались при решении других задач и в других стилях и способах мышления. Каждый раз, когда мы осуществляем переход к новым формам мышления, мы должны перестраивать все понятия, которыми будем пользоваться. И в этом и состоит развитие мышления.

Но мне-то сейчас важно четко очертить тот план, в котором я работаю. Я обращаюсь к тому, что было, и, одновременно программируя то, что будет дальше, и объясняя, что я делаю, говорю: я беру разнообразные понятия и должен их теперь перестроить соответственно задачам и потребностям моей мыслительной работы.

А где у меня здесь представлены понятия? Что это вообще такое?

Писарский: Зачем их брать?

А чем же мне пользоваться? Чем работать? Вот я имею здесь все: у меня есть здесь верстаки и т. д. – это все то, что мы получили от прошлых структур мыслительной работы, развития предметов и т. д. И первое, что я делаю, – начинаю обсуждать понятия.

Вы мне можете задать вопрос: почему понятия? Я пока что отвечу очень грубо: потому что это и есть основные средства мыслительной работы, основные средства построения рассуждения. Я дальше все это переверну и проблематизирую и буду обсуждать понятие о понятии. Но пока что я должен двигаться в методологической рефлексии, и я должен эти понятия [перечислить соответственно этому пространству]. И вот они у меня здесь зафиксированы в виде точек – точек как узлов прошлых рассуждений, и они же должны выступать как узлы моих новых рассуждений – как средства. Этих понятий очень много, и все они связаны друг с другом: я говорю здесь, например, об исследовании, конструировании, о проектировании, еще о чем-то… А что это такое? Ведь у меня это каждый раз понятия, фиксирующие, скажем, либо изолированное конструирование, либо конструирование в другой сфере. Или исследование – так это исследование другое – не методологическое, которое включено в эту организацию…

Итак, я беру эти наборы понятий. Мы же должны строить теорию мышления. А для этого, соответственно, должны иметь новый образец, модель и пользоваться соответствующим понятием. Но оказывается, что это понятие [теории] не работает. И я в прошлый раз показывал, в каких многих смыслах оно употребляется. И все они друг другу противоречат. И даже можно пояснить, почему так произошло: потому что само это понятие развертывалось в массе независимых друг от друга рассуждений, ориентированных на другие пространства или на другие предметные организации. И вот теперь для этой системы оно не срабатывает. И так оказывается с каждым понятием, которым мы хотим воспользоваться. Поэтому первое, что мы должны делать в рамках темы «Построение теории мышления», – менять и трансформировать систему понятий, которыми мы пользуемся. Всех понятий. И иначе нельзя. Нельзя представлять себе дело так, что мы одно, два каких-то понятия переделаем, а остальные можем оставить прежними. Переделке и трансформации подлежат все без исключения понятия, которыми мы пользуемся, все понятия, которые относятся к этой области, все понятия про мышление и деятельность и также про объекты мышления и деятельности.

И тут я вынужден переходить в рефлексивный план и обсуждать вопрос: что же есть эти понятия? Что это такое? Что мне дает право и основание делать такое утверждение?

Я исхожу из того, что понятия – это такие особые образования, которые, с одной стороны, характеризуют те стадии мышления, которые существовали до предметной организации мышления. Во-вторых, понятия – это такая форма организации рефлексии и мышления, которая обслуживает все другие формы организации мышления, в том числе методологические и все иные. И эти понятия существуют как отдельные, монадные образования. Я дальше еще буду неоднократно возвращаться к этому вопросу, но тут я все время исхожу из определенного представления о понятии: это некоторое отдельное образование, может быть, с какой-то сложной жизнью… Понятия взаимно отображаются друг на друге, но они не образуют системы, и поэтому каждое понятие я должен и могу рассматривать отдельно от других.

При этом мы сталкиваемся с тем, что хотя понятия и не образуют системы, но они все взаимосвязаны и взаимозависимы: когда я затрагиваю одно понятие и хочу его трансформировать, то оказывается, что это понятие связано с целым рядом других понятий. Например, если я беру понятие теории, то оно неразрывно связано с понятием объекта, исследования, конструирования, доказательства, объяснения и целого ряда других… Оно неразрывно связано с понятием рефлексии. И поэтому каждый раз оказывается, что выделяется всегда не одно понятие, а целое семейство связанных между собой понятий, своего рода узел. Поэтому, поставив здесь фактически задачу трансформировать понятия, я сталкиваюсь с совокупностью таких проблемных узлов. В центре каждого из таких проблемных узлов лежит какое-то одно понятие – то, которое я выбрал, а на периферии с ним связан целый ряд других понятий, которые должны быть ухвачены как одно узелковое образование. И когда я проделываю эту работу, то я потом могу обратиться к следующему понятию, и опять создастся определенный узел. И я должен буду их рассматривать все, каждый по отдельности или в рамках таких семейств.

Но спрашивается: а на что же я при этом опираюсь? Что мне дает основание для систематизации материала? И тогда мы приходим к исключительно важному и принципиальному выводу: основанием и опорой в этой работе по критике и перестройке понятий (а это работа критическая в первую очередь, и, кстати, мы ей как раз больше всего занимались и отработали методы такого критического анализа, в большей степени, чем всего остального) всегда является противопоставленная ей онтология. И поэтому я могу сказать следующую вещь, которую я проецирую ретроспективно в историю: собственно работа с понятиями, их критика и конструирование возникают одновременно с проявлением метафизики, то есть онтологической работы, и образуют существо философской формы организации мышления. Собственно, это два полюса одного и того же.

При этом я тут забегаю вперед и должен говорить о том, что является результатом самой такой понятийной критики. Поскольку все идет в таких циклах, постольку мне все время приходится апеллировать к чему-то как к уже выясненному… То, что раньше, исходно существовало как знание, начинает раскладываться на рефлексивно выделенное онтологическое представление, то есть мы начинаем отвечать на вопрос: каков объект этого знания? [Знание раскладывается] на операциональную составляющую и на составляющую знаковой формы… И когда мы все это выделяем в знании и фиксируем за счет рефлексии, то тогда, по сути дела, и получается понятие. Понятие рождается из знания, но тогда, когда знание рефлексивно обрабатывается и в знании выделяются эти основные составляющие. И я бы мог назвать еще четвертую составляющую – это замещение, или интенциональные отношения. Но с этой частью сложно, она не всегда выявляется. Итак, когда по поводу знания, таким образом разложенного в рефлексии, или по поводу знания, таким образом разложенного, складывается рефлексия, то тогда и появляется понятие.

И поэтому структуру понятий в самом простом виде я бы нарисовал так: структура знаний или предмета, которая соответственно отражается в рефлексивном полюсе. Понятие есть прежде всего определенная единица нашей рефлексии, и поэтому ее нельзя никогда путать со знанием. Понятие есть принципиально иное образование. Понятие – это единица нашей рефлексии. И поэтому оно представляет собой «матрешечное» образование: внутри понятия находится знание, но уже знание не как таковое, не как непосредственное знание, а знание предметизуемое, то есть знание, зафиксированное в рефлексии во всех своих основных составляющих, включая объект знания, операцию, метод, методику и знаковую форму, в которой все это фиксируется (см. рис. 8).

Рис. 8

Если, к примеру, у нас появляется понятие числа, то это означает, что мы можем выделять единицы считаемого множества, мы имеем множество или количество как объект, у нас есть операция пересчета-отсчета, у нас есть особым образом построенная, фактически уже бесконечная форма числа, то есть знаковая форма, развертываемая еще и конструктивно. И вот тогда у нас появляется понятие числа.

Я забежал вперед. А мне нужно совершенно другое: я здесь должен заняться критикой и реконструкцией понятий. Но при этом, хотя они и не систематизированы, то есть не организованы в систему теории, они все взаимосвязаны друг с другом и зависят друг от друга, но не непосредственно, а за счет того, что фиксируют взаимосвязанную мыслительную работу. И чтобы выявить эти связи и зависимости, мы вынуждены создавать специальную [конструкцию], дабы провести такой критический анализ и реконструкцию с целью связать и соотнести их всех вместе. И такой конструкцией являются онтологические картины, или онтологии, относительно которых мы и начинаем критиковать и реконструировать понятия, задавая способ членения этой онтологической картины через выделенные методики.

Почему там обязательно должны быть операции и процедуры? Потому что без этого нельзя выявить тот поворот объекта, или тот срез абстракции, на котором задается данное знание, данный предмет и, соответственно, данное понятие. Онтология есть как бы плоское, сплющенное единство всех их, и понятия существуют сами по себе. Они каждый раз – монады. Но поскольку они появились за счет того, что мы особым образом резали нашу деятельность и оформляли ее, а эта деятельность еще, кроме того, связана и образует такие целостные единства, то мы теперь можем эту целостность и единство реконструировать за счет создания онтологической картины, за счет создания плоскости идеальных объектов. И это, собственно, порождает, на базе этого начинаются собственно философская систематизация понятий и построение того, что может быть названо «философской теорией».