Читать книгу "На перекрестке мысли: введение в системомыследеятельностный подход"

Тюков: Второй вопрос: понимание, по-вашему, – это организация моей деятельности с точки зрения привлечения средств и образцов для повторения и в этом смысле воспроизводства вашей деятельности?

Не надо «средств»: образца, который должен быть повторен, или воспроизведен.

Тюков: Предположим, что мои образцы воспроизводства вашей деятельности настолько…

Не понимаю, что значит «образцы воспроизводства моей деятельности»… Моя деятельность есть образец, а вы, если хотите, ее воспроизведите. В данном случае я осуществляю определенную деятельность. Она есть образец. Если вы хотите ее понять, вы должны ее имитировать.

Тюков: Тогда это означает, что никакого рода ошибок заметить у вас при понимании я практически не могу. Потому что я воспроизвожу вашу деятельность в качестве образца, со всеми ее ошибками, со всеми ее содержаниями и т. д. Осуществить понимание – это значит полностью осуществить вашу деятельность, и не больше.

У меня, например, здесь другая ситуация. Вы слишком заузили… Правда, это определилось вашим представлением о коммуникации. Понимание может оказаться гораздо более широким по средствам: мои средства и образцы понимания вашей деятельности могут оказаться мощнее. И я таким образом могу вашу деятельность воспроизвести, а за счет того, что мои образцы шире и полнее, ваша деятельность воспроизводится с вашими ошибками, я на них тогда могу указывать. Более того, я даже могу еще большую сделать работу: я могу выделять ваши мотивации, личные моменты, и все это отделять от мышления, могу вашу деятельность перерассчитывать на разные слои. Это будет входить в понимание?

В первой части вы были правы. Я действительно должен был отвечать вам: да, понять – это значит суметь воспроизвести [мою деятельность] со всеми ошибками.

Вторая часть ваших замечаний. Я не могу согласиться с тем, что вы дальше развертываете как «понимание» в том плане, что сами понимания точно так же могут быть разными.

Например, мы можем, сидя здесь, понимать, что я делал и говорил. А можем понимать ситуацию, которая складывалась: например, Ислам Имранович [Ильясов] возражает, Брянкин возражает, вы мне возражаете, задают вопросы, причем с какой-то подоплекой… Значит, понимать происходящее в нашей коммуникации – это иное, нежели понимать то, что я говорил и делал. Значит, здесь необходимо еще разделять содержания понимания.

Второй очень важный момент. Ведь это все есть идеальные объекты, абстракции. Мы говорим «мы понимаем» и задаем такую норму – как бы чистого понимания. А кто из нас когда только понимает? Мы параллельно понимаем, критикуем, мыслим и т. д. Поэтому то, что вы мне сказали, я бы трактовал соответственно той схеме, которую я рисовал, таким образом: что вы осуществляете параллельно со мной очень сложный мыслительный процесс и внутри этого мыслительного процесса есть часть, в которой вы понимаете то, что я делаю и говорю. Другая совершенно процедура – в другой предметной организации, с другим содержанием: вы понимаете развертывающуюся ситуацию, наше коллективное мышление, коммуникацию и дискуссию. Мало того, вы еще проделываете дополнительную мыслительную работу, привлекая широкий контекст других докладов, опубликованных работ, дискуссий за 10 лет, в которых вы участвовали, вспоминаете, что и как там было, какие были ходы, производите критику, исследование, параллельное конструирование и т. д. И, на мой-то взгляд, не надо путать понимание с мышлением и не надо включать в понимание то, что, с моей точки зрения, принадлежит более сложному целому – вот этой рефлексивной или мыслительной методологической работе.

Тюков: Но как минимум понимание не ограничивается осуществлением или (в этом смысле) воспроизводством вашей деятельности.

Безусловно, нет. У вас может быть много разных пониманий.

Но обратите внимание: я ведь отвечал не на вопрос «что такое понимание вообще?». Я давал это понятие для того, чтобы объяснить, что значит понимать мою деятельность. Если вы ставите задачу понимать происходящее здесь – вы имитируете и то и другое. И тогда происходит так, как вы сейчас это сделали: вы имитировали мой доклад, вопрос, который задавал другой участник, мой ответ на него – вы все это имитировали, причем на базе других средств, и, следовательно, у вас была имитация этого с расхождением, с необходимостью сопоставления, и вы поняли, что сказал я, вы поняли мою ошибку. Как это возможно? За счет фиксации более широкого контекста и т. д.

Анисимов: Понять ошибку невозможно. Вводятся дополнительные процессы.

Я про то и говорю. Это результат взаимодействия многих процессов. Об одном чистом процессе я говорил. Но как только мы включаем, скажем, не одно понимание, а два, три по-разному предметно ориентированных понимания, – у нас другой результат.

Тюков: Но они же все мои понимания.

Конечно. Но они не ваше понимание, а они все ваши разные понимания и рефлексия ваших пониманий.

Как это надо тогда изображать? У вас будут здесь, скажем, верстаки понимания, у вас будут предметные ситуации, и я бы рискнул сказать: обязательно должно быть исследование и критика. А иначе ничего не получится.

Тюков: Когда вы говорите о коммуникации как о признаке различения чистого мышления от практически ориентированного, вы пользуетесь определением коммуникации, данным в соответствующей работе?

Нет, ничем я не пользуюсь. Поскольку я мыслю, постольку мне это не надо.

Малиновский: Как бы вы характеризовали то, что вы там

нарисовали (см. рис. 6), – А₁, А, α₁, α₂? Это мышление? Мыслительная деятельность?

Нет. Содержание моей операции.

Это очень интересный вопрос. Его частично затронул Сергей Васильевич [Брянкин]… «И хотелось бы дальше получить ответ на вопрос: вы когда говорите “проектирование”, “исследование”, – вы о чем, собственно, говорите, как вы их представляете?»

Нам дальше надо обсуждать выработанные человеческой культурой формы представления операций… Что такое операция? Нельзя думать, что операция осуществляется в мышлении. Операция – это особая форма представления мышления. В мышлении никаких операций не осуществляется. Если вы знаете, что вы должны осуществлять эти операции, вы их мыслите: вы мыслите, что вы осуществляете эти операции. Но вы можете мыслить как бы в квазиобъектных, онтологических формах, а именно: вы рисуете схему силлогизма или любую логическую форму и задаете объектные сопоставления, еще что-то… Что это такое? Вы представили содержание вашей мысли, но в квазионтологических формах. Они переводятся в план операций.

Например, с таким же успехом можно сказать, это есть категориальная или понятийная оппозиция, что это есть процедура, или операция, различения, или, как говорит Олег Анисимов, это мышление чистого абстрактного различия или бытия чистого абстрактного различия. В зависимости от той или иной философской концепции вы будете рефлексивно так или иначе все это представлять.

И я задал одну из этих форм, нарисовал и сказал: обратите внимание, что я делаю, – различаю. А вы тут начинаете такой огород городить и обсуждать вопрос: а что есть коммуникация? Нельзя, говорю я, этого делать. Это за пределами мысли. Это уже ассоциативное восприятие, неорганизованный поток сознания.

Малиновский: Анатолий Александрович [Тюков] не понял вашего противопоставления. И вы задали его каким-то другим способом.

Я подвел его под стандартный пример этой мысли, под его как бы операциональное представление, обращаясь, соответственно, к инвентаризационным логическим таблицам, и говорю: Анатолий Александрович, то, о чем вы говорите, это же оттуда – из той таблички. Вот что я делал.

Малиновский: Это было представление…

Представление, ориентированное на стандарты и образцы логизированного мышления. Я воспроизвел эту логическую единицу. Если вы хотите понять, что я делал, ее надо рассматривать как воспроизведение логической единицы.

А вы мне начинаете задавать вопросы: а что такое коммуникация? Какое это имеет отношение к делу? Ведь не важно, истинно я это совершил или ложно, получил правильный продукт или неправильный. Важно, что я совершил эту операцию. И чтобы понять, надо только это знать. А чтобы критиковать, вам надо сложнейший огород городить и доказывать, что я был неправ и т. д. Это целая докторская диссертация…

Малиновский: Вы задали деятельностное представление вашей мысли?

Да, и сказал, что если вы хотите понять, то должны понять, что я здесь делал это.

Малиновский: А тот текст, которым вы сопровождали… это что было? Мышление?

Это очень красивый вопрос. Я с него начну в следующий раз.

Потому что фактически я теперь должен спросить: я тут много чего наговорил, а что это было такое? Что я делал-то вообще? Вы меня спрашиваете: что это такое? А я вас спрашиваю: а что я должен сделать, чтобы на ваш вопрос ответить? Как вообще отвечать на подобные вопросы? Что делать-то надо, чтобы на них можно было ответить? И т. д.

Ильясов: Как отличить текст коммуникации от других?

Если бы я знал! Этот вопрос был поставлен Владимиром Лефевром в 1964 году. Была очень интересная дискуссия на тему: как отличать тексты коммуникации от других – скажем, от текстов трансляции. Было высказано много интересных мыслей; ни одна из них не выдерживала критики. Пока что нет ответа.

Ильясов: Но тогда нельзя отличить одного мышления от другого.

Конечно нельзя. Но, обратите внимание, по понятию или по реальности? По реальности вообще чистого мышления не существует. А по понятию – я же различил.

Ильясов: Как? Вы сказали: то, что замкнуто на коммуникацию, – чистое…

Обратите внимание, что не измеряемый параметрически знак все равно существует как таковой. И когда Норберт Винер в своем уравнении записывает какой-то член, который не может быть измерен…

Ильясов: Но понятия-то за этим не измеряемым параметрически знаком нет.

Есть.

Ильясов: Нет. Там есть определение одного неизвестного через другое.

Нет. Это при вычислениях. А он задает через понятия очень четко.

И точно так же я говорю… Очень просто… Вам понадобится понятие коммуникации в деятельности при операциональном осуществлении этой процедуры? Пожалуйста, вы решите эту проблему, и вы его получите. Оттого что я сейчас не имею процедуры и т. д., это же не значит, что я не могу мыслить это. Оттого что вы не можете достичь бесконечности за счет актуальных шагов, это не лишает меня права мыслить бесконечность.

4. [Смысл методологической работы. Проблематизация основных методологических понятий]

Итак, я задал схему, организующую пространство методологической работы (см. рис. 4), и все наше прошлое заседание было посвящено тому, чтобы различить и зафиксировать два принципиально разных способа работы с этой схемой: один, который я называл «чистым мышлением»; второй – по оппозиции – может быть назван «мышлением в контексте деятельности», или мышлением, посвященным решению практических, деятельностных задач.

Анатолий Александрович [Тюков] в прошлый раз пытался помочь нашей коммуникации и задавал вопросы, провоцируя меня на то, чтобы я определил эти два понятия: понятия чистого мышления и мышления, включенного в деятельность. Ибо казалось (и, наверное, это в какой-то мере основательно), что без таких понятий трудно понимать, трудно рассуждать и т. д. А я все время отказывался эти различения давать и сейчас хотел бы буквально за две минуты пояснить сам этот прием и основания для него.

Это ведь сциентистская иллюзия, что общение, мышление, деятельность требуют жестких определений понятий. Наоборот, все подобные образования лишь создают иллюзию общения, коммуникации, мышления, деятельности и т. д. На самом деле люди вроде бы перенимают все это по образцам деятельности, по живому общению, по процессу понимания того, что происходит, в объектном, операциональном планах и т. д. Именно это образует ядро и мышления, и понимания, и общения, а отнюдь не определения понятий.

Я все время демонстрировал, стремился показать два типа работы: 1) чистое мышление, 2) мышление, включенное в деятельность. И такого рода демонстрации фактически всегда и лежат в основании… За счет этого мы можем передавать очень сложные, многосторонние, многоаспектные образования. А то, что они являются многоосмысленными, многоплановыми, – так это же вообще не проблема.

Это только формалистские концепции ввели в нашу практику представления, что слова должны быть однозначными. Односмысленная речь и так называемое односмысленное мышление – это вообще не речь и не мышление. Сами математики, чем больше они говорят о формализации, операционализации, тем меньше они это реально делают. Потому что делать этого нельзя практически. Но это распространенные, бытовые иллюзии, которые очень мешают нашей работе, часто включаются в коммуникацию и определяют псевдотребования к ее организации. Но это замечание – в сторону.

Прежде чем я двинусь дальше, мне нужно сделать еще одно замечание по основной линии. В самом конце прошлого заседания, отвечая на вопросы и замечания Сергея Васильевича Брянкина, я стал обсуждать смысл и назначение методологии и методологической работы. Я хочу еще раз напомнить основной тезис, который я тогда формулировал… До сих пор подавляющее большинство гносеологов, эпистемологов, методологов, даже те, кто занимается методологией профессионально и только ей, по-прежнему считают, пишут, говорят, что методология есть служанка науки и существует и предназначена для того, чтобы обслуживать какие-то там запросы науки, давать ей средства, уточнять ее понятия и т. д. В противоположность этому я считаю, что методология и методологическое мышление не есть служанка науки, а есть самоценность, особая форма организации мышления и деятельности, приходящая на смену другим – весьма ограниченным – формам организации мышления и деятельности.

И из этого крайне важного и принципиального тезиса вытекает масса уже более конкретных определений методологического мышления, задач самой методологии. В частности, из этого вытекает, что мы не можем и не должны рассматривать методологическое мышление и методологическую работу с точки зрения ее продуктивных выходов. Это представление о продуктивности является следствием «служаночной» трактовки методологии.

Например, мы спрашиваем: а какую пользу приносит наука? И отвечаем обычно: она создает определенный продукт, который нужен, например, для производства, и в той мере, в какой наука обслуживает производство, она оправдывает свое существование. Точно так же методология создает определенные продукты, которые нужны науке, практике, организации и управлению и т. д., и поэтому ее существование оправданно, и поэтому мы можем допустить ее, даже тратить на нее какие-то деньги и вообще что-то делать.

А что, если мы теперь начнем применять эту стратегию ко всем другим сферам мышления и деятельности? Например, мы можем спросить: а зачем нужно производство? Мы же сейчас знаем, что сложнейшие, большие цивилизации вообще обходились без этого и очень хорошо развивались. Зачем нужна организация и управление? И будем говорить: организация и управление нужны нам, потому что они что-то обслуживают… Мы приходим к такому странному замыканию: выясняется, что все друг друга обслуживают, все друг на друга работают… Но, наверное, не в этом смысл оправдания. Дело в том, что все они существуют и все они развиваются безотносительно к тому, как они обслуживают и почему обслуживают.

Продуктивный подход есть следствие такой плоской развертки сложнейших, взаимозамкнутых систем развивающихся деятельности и мышления в псевдолинейные пары. То есть, когда мы производим такое рассечение универсума нашей деятельности и мышления и раскладываем в парно связанные сферы, тогда мы можем говорить, что левое задается тем, что оно задает определенный продукт правого. Мы пользуемся понятием продукта и раскладываем все это на линейные структуры продуктивного обеспечения.

Я не хочу сказать, что этот прием в принципе неверен, что им не надо пользоваться. Надо. Но надо очень четко понимать его назначение и смысл. Он не характеризует подлинности объекта. Он есть лишь наш прием организации и как таковой имеет право на существование. Но его ни в коем случае нельзя универсализировать. И поэтому я говорю, что если мы становимся на точку зрения некоторой универсальной, тотальной организации мышления и деятельности, то мы должны в принципе отказаться от идеи продуктивной оценки, или оценки этой сферы по продукту.

Мы в противоположность этому должны говорить о том, что методологическая работа сама себя организует, и должны рассматривать формы ее самоорганизации. И такой подход является имманентным для любой сферы деятельности и мышления. Не надо спрашивать, кого обслуживает методология. Надо спрашивать, каковы формы организации, характерные для методологии и методологического мышления. Соответственно, каковы формы организации, характерные, скажем, для научного мышления, или для практико-методического мышления, или для инженерного мышления и деятельности.

И тогда мы получаем множество разных форм организации, которые в какой-то мере сменяют друг друга исторически; мы можем периодизировать историю человечества в каком-то отношении к этим типам и видам организации мышления и деятельности. В какой-то мере они могли существовать и существовали параллельно друг другу, взаимодополняя друг друга и т. д. Следовательно, шло несколько разных параллельных потоков организации, и они часто пересекались. Следовательно, были смешанные организации, были достаточно чистые и т. д.

Но как только мы становимся на такую позицию – что есть определенная форма организации методологического мышления и деятельности – и задаем себе вопрос, в чем же состоят наши цели и задачи, то ответ будет совершенно однозначным: в том, чтобы развивать и совершенствовать эти формы. И только в этом. И, по сути дела, никакой другой цели и задачи вообще не может быть.

Поэтому, если мне задают вопросы, для чего создается эта схема (см. рис. 4), я отвечаю: для самоорганизации. Я таким образом хочу организовать мое собственное мышление, мою собственную деятельность или – методологическое мышление и методологическую деятельность. И я никому эту форму передавать не хочу. У меня нет такой задачи. Поскольку у меня вообще нет задачи кого-то, кроме самого себя, обслуживать. Я действую по принципу, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Теперь давайте продолжим эту линию дальше. Но тогда и все дальнейшее, что будет создаваться на базе этой схемы, тоже есть лишь средство самоорганизации, или средство самоорганизации этого самого методологического мышления и этой самой методологической деятельности.

Тут возникает сразу два вопроса… Дает ли это что-то другим? Да, конечно. Но только в той мере, в какой они хотят реализовать методологическое мышление и методологическую деятельность. Поэтому здесь нельзя говорить «для меня». Надо говорить: для этой деятельности, для этого мышления и для всех тех, кто будет его осуществлять. А так как по идее его должны осуществлять все и со временем так оно и будет, то, следовательно, и для всех. Но только не потому, что они занимаются наукой, инженерией, организацией, управлением и т. д., а потому, что они будут, решая все эти практические задачи, мыслить методологически. Вот поскольку и для всех остальных. Но только в рамках методологии.

И второе замечание. Может показаться, что, принимая такую установку самоорганизации, я перехожу на позиции субъективные и даже психологические, что это – отступление перед психологизмом. Ничего подобного. Создавая эти формы самоорганизации, или организации своего мышления и своей деятельности, я все время ориентируюсь на понятие правильного мышления и правильной деятельности. Если бы не было этой второй задачи – правильно мыслить, эффективно мыслить, то не нужно было бы ничего организовывать. Поэтому сама эта схема, как и все дальнейшее, что здесь случается, создается не в силу того, что это мое, его или вообще чье-то личное, а оно создается с установкой на создание правильных форм. И эта установка сразу же выводит нас за рамки субъективизма и психологизма и задает совершенно объективные критерии.

Я сейчас не обсуждаю очень тонкие и важные вопросы о том, чем определяется эта правильность. Там есть масса факторов, которые ее определяют, причем факторов совершенно разнородных… Например, использование всего того арсенала средств и методов, которые наработаны к данному историческому срезу. Мы можем так определять правильность мышления: что правильным является только то мышление, которое учитывает все разнообразие средств и методов. Скажем, принцип синтетичности кладется в основание идеи правильности. Мы можем определять правильность данных средств и форм организации мышления в той мере, в какой они, скажем, снимают оппозицию деятельной ситуации и данной действующей системы, то есть вписывают ее в общесоциальную и социокультурную организации. Например: я действую правильно, если мои действия интерсубъективны, то есть принимаются этим сообществом и группой и ими каким-то образом стандартизуются и оправдываются. Я могу, например, брать естественно-научные принципы правильности, например: в какой мере моя деятельность учитывает материал, на котором она развертывается, и естественную жизнь этого материала, в какой мере, скажем, моя деятельность отражает жизнь этого материала, его законы, или в какой мере наша деятельность отражает жизнь этого материала, его законы, или в какой мере наша деятельность и наши технологии, порождаемые деятельностью, вписываются в жизнь этого материала. Каждый раз будет меняться понятие правильности. Если Мичурин считал, что «нельзя ждать милостей от природы, а надо брать их у нее», то мы считаем, что это было совсем неправильно, что нам нужны другие принципы правильности, а именно: воспроизводство самой природы, к примеру, за счет наших технологий.

Таким образом, здесь может по-разному определяться понятие правильности. Мне сейчас не важны все эти варианты. Наверное, это понятие точно так же должно задаваться синтетически и брать весь набор этих моментов и учитывать их все. Мне важно только заметить, что разработка этих средств и схем организации идет в соответствии с принципом правильности, следовательно, выходит за рамки и субъективизма, и психологистической трактовки.

И следующий пункт, который точно так же очень важен… Тогда у меня получаются цели и задачи двух типов… Я в одном случае могу решать какие-то, в принципе – любые практические задачи, возникающие в любой сфере деятельности, при любой ее организации. Например, практические, инженерные, организационно-управленческие и т. д. Никакой разницы нет, какую проблему решать, важно, как ее решать. А решать ее каждый раз надо методологически. Не важно, где она ставится: идет ли речь об организации ЖЭКа, или спортивной команды на заводе, или группы, проводящей научные исследования. Ведь в принципе-то по отношению к Духу никакой разницы между ними нет. Нет «низких» и «высоких» деятельностей. Деятельность дворника или сапожника столь же значима, как и деятельность ученого. Может быть, даже более значима. Важно только все это рассматривать в методологическом контексте и, решая каждую практическую задачу, через нее как через форму развивать формы организации методологии, методологического мышления, методологической деятельности. Это будет одна группа, класс целей и задач. А другой класс задач может быть поставлен в обобщенном виде, а именно: развивать сами средства, методы и формы организации методологии. И тогда предмет работы задается не частными практическими задачами, а фактически так нарисованной схемой пространства всего методологического мышления (см. рис. 4), и все задачи ставятся относительно этого пространства как целого.

И легко увидеть, что при такой трактовке двух типов целей и задач я могу воспользоваться старым, традиционным различением практического и теоретического. Я, например, могу считать, что все задачи первого класса являются практическими для методологии, а задачи второго класса (точнее, одна задача) является теоретической в собственном смысле слова. И тогда у нас точно так же, как это было раньше, при других формах организации, будет работать эта оппозиция практического и теоретического. Практические задачи будут некоторым поводом и материалом для развития форм организации методологии, но подлинная-то цель будет всегда одной: что бы мы ни делали, мы каждый раз должны развивать методологию, методологическое мышление, конструируя, проектируя, разворачивая ее средства и методы, те или иные ее организованности. И это тогда будет организм, который постепенно растет, формируя внутри себя все необходимые функции, подразделения, и охватывает, ассимилирует весь материал человеческой деятельности и человеческого мышления.

Какой является задача, которую мы сейчас обсуждаем? Итак, перед нами есть задача построения теории мышления. Она для меня в данном случае является практической задачей. Но эта же задача – построения теории мышления – проецируется в план методологии, в пространство методологической рефлексии, методологического мышления. И когда я осуществляю такое проецирование, то я могу эту практическую задачу решать теоретически, переводя ее, соответственно, в форму вопроса: как я должен развить, трансформировать и по-новому соорганизовать пространство методологической рефлексии и методологического мышления, чтобы иметь возможность построить теорию мышления?

И нетрудно увидеть, что практически все задачи имеют такой двойной план: практический и теоретический. Кроме чисто теоретически поставленной этой одной задачи: как можно развивать? Но обратите внимание, что особенность методологического мышления, именно как методологического, а не научно-теоретического, – в его двуслойности. И поэтому я прихожу к утверждению, что даже если мы начинаем с теоретической работы и чисто теоретической постановки вопроса, то все равно я должен найти те или иные практические модели, на материале и примерах которых я и буду развивать формы организации методологического мышления и методологической деятельности.

Итак, я заканчиваю эту заметочку… Все, что будет делаться в дальнейшем, имеет практически одну цель: развитие форм методологической деятельности. Практические задачи, возникающие в других сферах и областях деятельности и мышления, являются лишь поводом, они должны решаться каждый раз методологически, но они необходимы, ибо, как мы сейчас прекрасно понимаем, направление развития методологии безгранично, как вообще человеческие мысль и деятельность. И поэтому они должны быть соорганизованы соответственно зонам ближайшего развития или вообще зонам возможного развития – так, чтобы это все не разрывалось и сохранялась некоторая цельность. И в этом плане практические задачи часто служат таким естественным ограничителем. Вот и все. Но никакого принципиального различия между ними нет и быть не может.

Брянкин: Отдельные практические задачи должны приводить к фрагментарности методологии.

Это неправильно. И вот почему…

Тут очень важна онтология, которую вы приняли. Я думаю, что тут надо воспользоваться той моделью, которую развивал Тейяр де Шарден[21]21
  См. работу П. Тейяра де Шардена «Феномен человека» (Le Phénomène humain, (1955)). Есть русский перевод.


[Закрыть]. Это модель лучевой организации.

Представьте себе, что у вас есть ограниченные ресурсы, которые вытекают из определенной точки, источника. Чем дальше будет идти движение, тем оно будет идти медленнее… Тейяр де Шарден говорил, что человечество давным-давно встало на принципиально иной путь: оно реализует не все возможности, а оно секторно, или лучевым образом, организует свое движение. Эта линия выбрана совершенно случайно. И отсюда возникает важная значимость искусственного фактора.

Наша история есть искусственно-естественная история. И поэтому когда я сейчас говорю, что решать надо методологические задачи, заданные развитием методологического мышления, что это есть сегодня историческая задача, то тем самым я кардинальным образом меняю понятие практики. Ведь фактически наши с вами расхождения определяются тем, что я пользуюсь этой моделью, а вы – нет.

Вы ведь мне задаете такой вопрос: если возникает некоторая практическая задача, лежащая за границами этой линии развития, то нужно ее решать или нет? Нет, не нужно, говорю я, потому что это уже незначимая задача. Она вроде бы практическая, но только ее решать не нужно. Надо определенным образом сузить все усилия для того, чтобы ускорить развитие. Эта линия развития сегодня для человечества состоит в том, чтобы разрабатывать методологию, методологическое мышление.

И я бы еще добавил здесь к тому, что я говорил… Если мы убираем продуктивную позицию, то единственным критерием для социокультурного развития становится производительность труда и эффективность. Развиваться надо так, чтобы непрерывно росла производительность труда и эффективность. А вы меня спрашиваете: канавы надо рыть или нет?

Но если все это так, то при чем здесь теория мышления? И почему, собственно, надо говорить про теорию мышления, обсуждать это? А может быть, надо обсуждать совершенно другое?

Основная задача состоит не в том, чтобы обсуждать, как построить теорию мышления… Прежде всего [надо обсуждать] формы, способы фиксации методологического мышления и деятельности, разнообразные формы и способы в культуре и их передачу следующим поколениям.

Как тогда ставится задача? Первое: на каждой задаче надо развить, развернуть, построить определенные способы, средства, образцы методологического мышления и деятельности. Но этого мало. Поскольку эта работа синтагматическая, креативная, а важно еще обеспечить передачу этого из поколения в поколение. И, следовательно, если мы здесь, в схеме этого пространства, начинаем разворачивать разные формы, то ведь потом они должны превратиться в набор различных культурно фиксированных форм, может быть, с модификациями, может быть – без. А потом это должно быть передано следующим поколениям. То есть все это должно быть 1) так оформлено и 2) так социально организовано, чтобы это могло непрерывно воспроизводиться. И тогда основной-то вопрос и состоит в том, что же это за формы. Если мы будем считать, что здесь и разворачивается креативная работа, и как-то дальше будем обсуждать вопрос о конкретных структурах организации, то дальше это все должно быть зафиксировано в соответствующих культурных образцах.

И когда мы ставим вопрос таким образом, то первое, что мы говорим: не теории обеспечивают воспроизводство, а именно эти образцы. А какую роль играют теории вообще и теория мышления в частности – это совершенно неясно.