Текст книги "Пионеры Вселенной"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pionery-vselennoy-2357.jpg)
Автор книги: Герман Нагаев
Жанр: Историческая литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Комнату наполняли взволнованные, тревожные звуки бетховенской Лунной сонаты.
Девушка в темном глухом платье играла порывисто, нервно. Ее гибкий стан и тонкие руки вздрагивали.
По столице из дома в дом ползли зловещие слухи об арестах студентов, о ночных облавах на социалистов. У всех на устах было модное словечко «террорист», которое влекло и пугало. А от Сергея четвертый день никаких известий…
Лиза, играя, старалась отвлечься от гнетущих мыслей. Она знала, что Сергей симпатизировал революционерам и даже участвовал в кружках и сходках. «Что, если он в беде и не может подать вести?..»
Дверь тихонько приоткрылась, и из-за портьеры выглянуло озабоченное лицо матери.
– Лизонька! Играй потише, папа из собора пришел.
Лиза вздрогнула и закрыла крышку рояля. Мать подошла, ласково обняла за плечи;
– Что с тобой, голубушка? Уж не заболела ли?
– Мне страшно, мама!
– Полно, милая. Теперь уж все страхи позади. Народ успокаивается… Убиенных, говорят, похоронили с почестями, гробы выносили офицеры да генералы. Государь-император, слава богу, жив и невредим… Папа был на молебствии в Исаакиевском соборе. Говорит, народу было – таракану не проползти! А службу служили три митрополита: Санкт-Петербургский, Московский и Киевский.
– Я за Сережу боюсь.
– Да ведь, чай, в гимназии тоже переполох был… До тебя ли ему?.. А вот угомонятся немножко, он и явится. Может, еще сегодня заглянет.
Мать нежно поцеловала Лизу.
– Ну, я пойду, постелю отцу. После молебна хочет часок соснуть…
Оставшись одна, Лиза задумалась и на мгновение представила Сергея. «Неужели с ним случилась беда?»
На улице послышалось завывание ветра. Лиза встрепенулась и подошла к окну. Снизу стекла были разрисованы серебристыми лапами инея. Она приподнялась на цыпочки и, вытянув тонкую шею, посмотрела вниз. Улица была холодна и пустынна. У обледенелого цоколя дома со свистом мела поземка. Лиза почувствовала, как устали икры ног, и, отойдя от окна, села в старенькое кресло.
«Какой-то мудрец сказал: «Человек, стоящий на цыпочках, не может стоять долго». Это верно! А нас заставляют тянуться и даже стоять на цыпочках… Отец – честный, гордый человек, дворянин, а вот разорился и теперь вынужден прислуживаться… Знаю, он не верит в бога и не любит царя, а принужден был пойти в собор и молиться за «счастливое избавление»… Такова жизнь. Кругом лицемерие, ложь, мерзость. Все мы принуждены стоять на цыпочках.
Независимы и свободны те немногие, что бросают вызов царю. Да, это герои! И поразительно, что среди них есть женщины. О, как бы я хотела немного походить на Веру Засулич, она не побоялась выстрелить в одного из главных сатрапов царя… Сережа прав – каждый честный человек должен помогать революционерам, участвовать борьбе с деспотизмом. Мы учим детей. Это благородно. Но ведь мы не можем сказать им правду. Над нами директора, инспектора, попечители… А революционеры призывают бороться за свободу. Жить и трудиться для парода. Как это хорошо. Как прекрасно!»
В передней дважды звякнул колокольчик. «Ой, неужели? Так звонит только он». Лиза подбежала к трюмо, поправила уложенные в коронку золотистые косы и поспешила навстречу гостю.
– Ну вот видишь, Лизонька, я словно чувствовала, что Сергей Андреич придет, – с улыбкой говорила мать, пока Стрешнев раздевался. – Проходите, проходите, пожалуйста. Уж мы тут не знали, что и подумать… Так долго не были.
– Да, да, извините великодушно… Такие события… и не было никакой возможности приехать.
Стрешнев поцеловал руку хозяйке, поздоровался с Лизой и вслед за нею прошел в комнаты.
Екатерина Афанасьевна тотчас разбудила мужа и, пошептавшись с ним, послала тетку Пелагею за хорошим вином, а сама с кухаркой принялась готовить праздничный обед…
Усадив Стрешнева в кресло, Лиза присела рядом:
– Что случилось, Сережа? Я ужасно волнуюсь… Все ли у тебя хорошо?
– Да, Лизок, все слава богу. Однако были происшествия необычайные, о которых в двух словах не расскажешь… Да и, признаюсь, об этом нельзя…
Большие серые ясные глаза Лизы взглянули на него с укором:
– Сережа, как ты можешь?
– Нет, нет, Лизок, – смущенно заговорил Стрешнев, – я так… я знаю, тебе можно доверить любую тайну. Ты умеешь…
– Так что же? Что случилось?
– Нас никто не услышит? – таинственно спросил Стрешнев.
Лиза встала, плотно притворила дверь и села еще ближе:
– Говори, никого нет.
– Это страшная тайна, Лизок, связанная с покушением на государя…
И Сергей, перейдя на шепот, рассказал о своей встрече с Кибальчичем, о ночи, проведенной у него, о разговоре за обедом у Верховских и, наконец, о вчерашнем незнакомце.
Когда он кончил, Лиза взволнованно взяла его за руку:
– Ты славный, Сережа. Теперь я еще больше тебя люблю… Но я боюсь, что этот таинственный незнакомец не смог предупредить твоего друга.
– Как не смог? Ведь он же…
– А если его схватили?
– Невероятно… Ведь ночь…
– Бывают же всякие случаи. Вдруг его убили грабители или, не дай бог, задавила конка. Ведь ты не знаешь, предупредил ли он?
– Да, конечно… Но что же делать?
– Надо немедленно ехать и предупредить. И знаешь что, – глаза Лизы загорелись, на щеках вспыхнул румянец, – лучше всех это сделаю я.
– Что ты говоришь, Лиза?
– Да, так будет безопасней. Если меня задержат, скажу, ищу портниху и ошиблась адресом. Против меня у них нет никаких улик.
– Пожалуй, так… Но я не могу тебя пустить одну.
– Ты же будешь рядом. Ты станешь следить за мной и охранять. Сделаем вид, что мы чужие и придем не вместе… В случае чего – сообщишь папе. У него есть связи – меня освободят.
– Ох, какая ты, Лизок.
– Тогда едем! Едем немедля. – Лиза встала и первая пошла в переднюю.
Услышав голоса в передней, Екатерина Афанасьевна вышла из кухни:
– Батюшки, да куда же вы, голубчики? Ведь через полчаса обед.
– Мы скоро, мамочка. Мы только пройдемся. – Лиза подлетела к матери, поцеловала ее в щеку и выпорхнула за дверь.
Не доезжая до нужной улицы, они отпустили извозчика. Стрешнев объяснил Лизе дорогу и просил ее немного побыть в кафе, а сам пошел посмотреть, не дежурят ли шпионы.
Минут через десять они встретились под аркой проходного двора, и Стрешнев, указав на подъезд, шепнул: «Все в порядке, иди, я буду следить».
Лиза, в темной бархатной шубке, отороченной мехом, с муфтой на шнурке и в изящной шапочке, походила на столичную модницу и вряд ли могла вызвать подозрение. Она легко поднялась на четвертый этаж и, остановившись у двери с цифрой «16», дернула ручку звонка. У нее уже был готов вопрос хозяйке, но на звонок никто не отозвался. Лиза позвонила более настойчиво. За дверью послышались шаги, и спокойный мужской голос, красивого тембра, спросил:
– Кто там?
– Откройте, пожалуйста, мне нужно видеть хозяйку. – Как у Лизы вырвались эти слова, она и сама не знала. Когда щелкнула щеколда, сердце застучало учащенно, и она готова была стремглав броситься вниз. Но дверь приоткрылась, и Лиза увидела выразительные карие глаза.
– Анастасии Маркеловны нет дома, но вы заходите, она скоро придет.
Лиза вошла, огляделась.
– А больше никого нет в квартире?
– Никого… Но вы не бойтесь, я буду в своей комнате, а вы пройдете к хозяйке.
– Простите, – преодолев волнение, спросила Лиза, – вас зовут Максимом?
– Да, Максимом Петровичем. Анастасия Маркеловна вам говорила?
– Нет. Я от Сергея Стрешнева.
– Ах вот как? Вы – Лиза?
– Да, да, вы угадали.
Бледное лицо Кибальчича, окаймленное темной бородой, мгновенно преобразилось: щеки порозовели, и оно стало даже привлекательным.
– Пожалуйста, раздевайтесь, я вам помогу.
– Нет, я на секунду…
– Тогда прошу в комнату.
Лиза прошла и села на краешек стула. Эта грациозная девушка с нежным, раскрасневшимся от мороза лицом, внесла в бедную унылую комнату вместе с запахом духов ощущение юности и радости жизни. Кибальчич почувствовал, что в груди его что-то сладко дрогнуло и словно запело. Он сел рядом и, взглянув в серые красивые, опушенные длинными ресницами глаза Лизы, тихо сказал:
– Я вас слушаю.
– Не знаю, успел ли вас предупредить незнакомец, которого спас Сергей… Это нас очень тревожит. Вот я и решилась прийти к вам.
– Да, да, спасибо. Я предупрежден. Сергей поступил мужественно… И вы тоже, Лиза. Благодарю. Я очень рад, что у меня такие чудесные друзья.
– Я тоже очень рада с вами познакомиться. – Она поднялась. – Однако пора – прощайте!
Кибальчич проводил ее до дверей:
– Больше сюда не приходите. Меня здесь не будет… Я постараюсь навестить Сергея и буду рад увидеть вас.
Лиза взглянула в его глубокие, ласковые и грустные глаза и почувствовала, что он тоже взволнован и что ему не хочется ее отпускать. Лиза толкнула дверь и, сдержав порыв стремительно броситься вниз по лестнице, вышла. В квартире остался легкий запах ландыша, а в душе Кибальчича ощущение вешнего половодья и первой песни жаворонка.
4Царь Александр II – высокий статный старик с усами, закрученными в кольца, держался величаво, внушая страх и вызывая раболепие.
Вечером 5 февраля под руку с принцем Гессенским, окруженный великими князьями, высшими сановниками и генералами, он следовал через залы Зимнего в парадную столовую.
Вдруг тяжкий гул потряс дворец: с треском распахнулись двери, зазвенели стекла и люстры. Царь отшатнулся, но тут же овладел собой.
– Спокойствие, господа, спокойствие! Будем думать, что ничего страшного не случилось. Эй, кто там? Немедля выяснить и доложить!
Несколько генералов и офицеров свиты бросились в глубь дворца, откуда валил густой едкий дым.
– Однако, господа, здесь мы можем задохнуться, – сказал царь как можно спокойнее, – прошу в тронный зал.
Он снова взял под руку дрожавшего принца и пошел впереди других. Их догнал запыхавшийся дежурный генерал:
– Ну что? – спросил царь.
– Ваше императорское величество, в столовой произошел взрыв, очевидно устроенный террористами.
– У меня во дворце террористы? – нахмурился царь. – Это неслыханно!
Он что-то шепнул принцу и вскинул голову:
– Господа, прошу извинить! Ввиду чрезвычайности обстоятельств я должен удалиться.
Поклонившись, царь быстрым шагом направился в кабинет. Двое офицеров из дворцовой охраны бросились вперед, генералы пошли следом…
У кабинета один из офицеров доложил:
– Кабинет осмотрен, ваше императорское величество. Все спокойно!
– Спокойно! – язвительно усмехнулся царь. – Мигом ко мне шефа жандармов и генерал-губернатора! Да еще… срочно пошлите за графом Александром Владимировичем. Больше никого не пускать. Разумеется, кроме наследника…
Шеф жандармов Дрентельн, генерал-губернатор Гурко и министр двора Адлерберг были уже во дворце и вели спешное расследование. Картина разрушения производила ужасающее впечатление. От взрыва образовались горы мусора из цементных глыб, кирпича, досок, железа. Над всем этим висело густое бело-красное облако пыли и слышались стоны придавленных.
Приказав войскам оцепить дворец и начать раскопки оставшихся в живых, Гурко шепнул Дрентельну, что необходимо принять меры к розыску «злоумышленников». Тот понимающе кивнул: он уже успел дать распоряжение жандармам «задерживать всякого подозрительного».
Они вошли в кабинет царя.
Александр, бледный и угрюмый, сидел за письменным столом. Он окинул вошедших холодным взглядом и пальцем поманил к столу, не предложив сесть. Когда они приблизились и встали навытяжку, сухо сказал:
– Докладывайте!
Услыхав о разрушении сводов и о том, что заживо погребено больше десяти человек, царь поморщился: «Слава богу, не я. А ведь мог бы даже лежать под обломками. Который раз милует господь… А эти канальи совсем меня не берегут. Одни рапорты. Одно бахвальство…» Он встал:
– Я недоволен вашим бдением, господа. Да-с, недоволен. Потрудитесь немедля поднять на ноги всю полицию и привести в готовность войска. Закройте все дорога и все тропинки из города. Надо схватить крамольников. Об остальном поговорим завтра…
Старый придворный лис граф Александр Владимирович Адлерберг был не только министром двора, но еще и самым близким другом императора. Они были одногодки, вместе росли и почти полвека не разлучались. Отлично зная крайне неуравновешенный и мстительный характер государя, Адлерберг не хотел оказаться в кабинете, когда царь будет распекать губернатора и шефа жандармов, ибо чувствовал за собой не меньшую вину. Он решил выждать и явиться, когда у государя «спадет гнев».
Дожидаясь в приемной, пока выйдут Гурко и Дрентельн, он увидел в окружении офицеров свиты могучую фигуру наследника-цесаревича и бросился навстречу.
В двух словах доложив о случившемся, он выразил сожаление о злодеянии и радость, что перст провидения оказал себя и на этот раз.
– Волею всевышнего государь-император жив-здоров и изволит ждать вас в своем кабинете.
Проводив цесаревича до двери, Адлерберг и на этот раз не вошел в кабинет, а стал дожидаться в приемной, на случай, если государь его потребует…
И лишь после того как вышли генералы и уехал цесаревич, он решил, что его время настало, и, расчесав седые подусники, мягко вошел в кабинет.
Царь сидел на диване, опустив голову на грудь. Руки, лежавшие на коленях, тряслись. Услышав, как притворили дверь, царь вздрогнул, но, увидев Адлерберга, обрадовался:
– Граф! Саша! Наконец-то… А я хотел за тобой посылать. – Царь встал, протянул руки и, когда Адлерберг приблизился, обнял его, поцеловал и посадил рядом.
– Как я рад, Саша, что ты пришел. Чувствую ужасное одиночество. Меня гнетут тяжелые мысли. Мне страшно! Только ты – друг! Все другие – враги! Все хотят моей смерти. Все… Саша, милый, мне страшно! – Царь склонился на плечо друга и зарыдал.
– Александр Николаевич, голубчик. Ведь все же обошлось. Сам господь бог бережет тебя.
– Нет, нет, не говори. Надо мной витает смерть. Я боюсь, Саша.
– Да ведь мы же одни. Здесь никого нет.
– Погоди! Я слышу шорох. Вон, вон, взгляни на окно – портьера шевелится. Там, наверное, сидят… Вдруг окно было плохо закрыто?
– Полно, полно, дорогой друг. Ты переутомлен, это от нервного напряжения.
– Нет, нет, мне кажется, что там сидят… Мне страшно!
Адлерберг вынул револьвер и, подойдя к портьере, дернул ее:
– Видишь, тут никого нет и не могло быть.
Адлерберг осмотрел окна, книжные шкафы, даже заглянул в камин. Царь несколько успокоился.
– Саша, мы друзья детства, и прошу тебя не как царь, а как друг, – лицо Александра сделалось кротким, молящим. – Прошу тебя, умоляю – съезди к Кате.
– К княгине Долгорукой?
– Да, к Кате. Бедняжка, наверное, не находит себе места… и я мучаюсь.
– Пожалуйста, если угодно… Может быть, письмо?
– Нет, нет, не то… Я должен ее видеть. А ехать не могу – меня могут убить… Так вот ты съезди и привези ее.
Седые брови графа испуганно поднялись. Он знал о связи царя с княгиней Долгорукой с их первых свиданий, когда она только вышла из стен Смольного института благородных девиц. Все эти пятнадцать лет граф был связным между ними, самым близким и доверенным человеком. Он сочувствовал царю и поощрял эту связь, так как видел, что Александр любит княгиню.
В то же время Адлерберг знал, что великие князья и весь высший свет осуждали поведение царя и ненавидели княгиню. До сих пор граф смотрел на эти пересуды сквозь пальцы. У кого из царей не было тайных связей? Кого не осуждали в свете?
Однако привезти Долгорукую во дворец, где тихо умирала законная царица Мария Александровна, до замужества принцесса Гессен-Дормштадтская, было выше его сил. Этим попирались не только законы света, но и каноны двора.
– Ну, что ты молчишь? – нетерпеливо, с нотками раздражения в голосе спросил царь.
– Государь, – переходя на официальный тон, взмолился граф, – это может вызвать нежелательные толки.
Александр вскочил. Лицо его покрылось розовыми пятнами, глаза гневно вспыхнули.
– Кто смеет перечить и осуждать? – закричал он. – Я – царь!
Адлерберг склонился в почтительном поклоне.
– Поезжай немедля и привези Катю во дворец. Я буду ждать в своих покоях…
Адлерберг, кланяясь, вышел. Царь вызвал дежурившего в приемной лейб-медика и вместе с ним прошел в спальню, где позволил себя осмотреть.
Лейб-медик успокоил его, сказав, что никаких угрожающих симптомов нет, но все же просил принять успокоительные капли и прилечь.
Отпустив лейб-медика, царь распорядился приготовить ужин на две персоны и прилег на диван. Полежав, он поднялся, перед трюмо поправил поредевшие волосы, привычным жестом закрутил нафабренные усы и стал ходить по ковру, прислушиваясь к каждому звуку за дверью.
Вот послышались голоса, шаги, дверь распахнулась, и в спальню, обгоняя Адлерберга, вбежала высокая, стройная женщина с глазами газели.
– Катя! – радостно воскликнул царь и бросился целовать ее холодные, румяные щеки и миндалевидные с поволокой глаза.
На другой день в 10 утра во дворец были вызваны наследник-цесаревич, председатель комитета министров старик Валуев, министры: двора, военный, внутренних дел и шеф жандармов. Царь проводил совещание при закрытых дверях. Обсуждался вопрос о расследовании злодеяний и принятии эффективных мер к искоренению крамолы. Высказывалось много различных предложений, но царь не слушал. У него болела голова…
В половине первого совещание было прервано. В час в большой церкви состоялся молебен, а после – импровизированный выход, на котором присутствовал «весь свет»…
На следующий день совещание продолжалось, но царь опять был не в духе и ничего не желал слушать.
Старик Валуев настаивал на усилении полиции, не считаясь с затратами. Цесаревич предложил создать Верховную следственную комиссию с особыми полномочиями, с сосредоточением в ее руках всей государственной власти.
Царь резко прервал его:
– Достаточно! Я такую комиссию не утвержу. Совещание считаю закрытым.
Все разъехались с тяжелым чувством, а утром 9 февраля были снова собраны во дворце.
Царь на этот раз выглядел спокойней. Он поднялся и ровным металлическим голосом заговорил:
– Господа, отныне мы утверждаем Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия. Начальником Верховной распорядительной комиссии с чрезвычайными полномочиями нам было угодно назначить героя Карса и Эрзерума графа Михаила Тариеловича Лорис-Меликова.
Собравшиеся встретили это известие с окаменевшими лицами. Для многих оно было тяжелым ударом. Созданием Верховной комиссии практически устранялись Санкт-Петербургское губернаторство и сам генерал-фельдмаршал Гурко; на нет сводилась роль министра внутренних дел Макова; изолировалось и подчинялось комиссии Третье отделение, а его начальник шеф жандармов генерал Дрентельн вынужден был подать в отставку. Утверждением этой комиссии царь избавлялся от неугодных ему сановников.
Выдвигая в диктаторы ловкого правителя Лорис-Меликова, прославившегося в Харькове, в бытность генерал-губернатором, «умеренностью мер», царь надеялся, что он сумеет, не ссоря его с либералами, принять крутые меры по искоренению крамолы.
Создание Верховной комиссии взбудоражило столицу. Либерально настроенные люди говорили, что граф поведет политику «волчьей пасти» и «лисьего хвоста».
Всем было ясно, что царь решил спрятаться за спину героя Турецкой войны и его руками жестоко расправиться с революционерами.
Глава третья
1Часа в три пополудни Кибальчич вышел из редакции журнала «Слово», где сотрудничал, переводя статьи с иностранных языков, и, осмотревшись, пошел на Невский.
Еще утром он наметил побывать в знаменитой аптеке Ферейна: надо было приискать некоторые химикалии, инструменты и приборы для новых опытов.
В аптеке толпилось довольно много разнообразного люда, и он, не привлекая к себе внимания, отметил в памяти все, что следовало купить. Закупки должны были сделать другие люди, по частям, чтоб это не вызвало подозрений.
Постояв еще некоторое время у витрин, он купил порошки от головной боли, градусник и вышел на улицу.
Несмотря на послеобеденный час, Невский был многолюден, и Кибальчич поспешил свернуть в глухие улицы.
Он несколько раз останавливался у тумб с афишами, незаметно оглядывая улицу. Ему казалось, что на другой стороне улицы человек с поднятым воротником и закрученными усами не спускает с него глаз. Кибальчич свернул за угол и, юркнув в знакомое кафе, сел в глубине зала напротив окна, зорко следя за улицей. Человек с поднятым воротником не появлялся. Спросив яичницу и кофе, Кибальчич подкрепился и вышел из кафе. Вокруг никого не было. «Ну, значит, мне показалось», – подумал он и, успокоившись, пошел домой.
А между тем человек с поднятым воротником, остановив проезжавшего мимо извозчика, оказался у дома Кибальчича раньше, чем туда можно было дойти пешком. Как бы мимоходом он оглядел двор, но, подойдя к дому, вошел не в тот подъезд, где жил Кибальчич, а в соседний. Оттуда хорошо была видна арка ворот и окно комнаты Кибальчича.
Время тянулось медленно. Через двор, разговаривая, прошли женщины с корзинами. Сивая лошадь, понукаемая бородатым седоком в тулупе и валенках, ввезла воз дров. Потом, словно из-под земли вынырнул старик татарин с мешком за плечами и хриплым голосом закричал: «Старье бе-рем!» Услышав его крик, из подвала вышел рослый краснощекий дворник в белом фартуке и погрозил метлой. Татарин, что-то бормоча, ушел. Снова стало тихо, безлюдно.
Но вот под аркой заскрипел снег и показался человек в длинном пальто и барашковой шапке. Незнакомец узнал Кибальчича и еще некоторое время стоял, наблюдая за окном напротив. Но вот в окне загорелся свет. Незнакомец вышел из укрытия и, быстро осмотрев двор, устремился в подъезд Кибальчича.
Услышав два тихих и один громкий звонок, Кибальчич вышел в переднюю: так звонили только товарищи по партии. Но, открыв дверь, он попятился: перед ним, в надвинутой на глаза шапке, стоял человек с поднятым воротником, с закрученными усами.
– Что вам угодно? – спросил Кибальчич, овладевая собой.
Человек, войдя, затворил дверь и, сорвав шапку, улыбнулся.
– Не может быть! Саша! – изумленно воскликнул Кибальчич, узнав Михайлова – друга и соратника по партии, с которым был знаком еще в Новгород-Северской гимназии.
– Я, собственной персоной! – весело сказал Михайлов, протягивая руку, – Ты один?
– Да, один… пожалуйста, раздевайся, проходи… Я так изумлен… мне казалось, что кто-то шел следом…
Михайлов разделся и, взяв Кибальчича под руку, вместе с ним вошел в комнату.
– Да, дорогой друг, это я шел за тобой от самого «Слова». Хотел проверить, нет ли «хвоста». Но все благополучно.
Михайлов ловким движением пальцев опустил нафабренные усы, и лицо его сразу стало простым, веселым: серые задорные глаза смотрели с легкой усмешкой.
– Извини, друг, что заставил тебя поволноваться. Теперь нам следует быть особенно осторожными. Столица наводнена шпионами. Лорис-Меликов стянул сюда лучших сыщиков чуть ли не со всей империи.
– Понимаю… Может быть, чайку, Александр?
– Благодарствую. Дело – прежде всего.
Кибальчич знал, что Александр Михайлов вместе с Квятковским, томящимся сейчас в Петропавловской крепости, Желябовым и Перовской, был организатором партии и ее Исполнительного комитета. Он знал также, что Михайлов считался одним из руководителей партии, ее стражем и охранителем.
– Я слушаю, Александр, – склонив голову, сказал Кибальчич.
Михайлов придвинулся ближе, доверительно положил руку на плечо Кибальчича:
– За последнее время, как ты знаешь, дорогой друг, мы понесли тяжелые потери. Разгром типографии в Саперном переулке, арест Квятковского, Преснякова, Гольденберга и других товарищей.
– Да, – вздохнул Кибальчич, – нас постигло большое несчастье…
– А я часто думаю: почему это случилось? Нет ли тут промахов и ошибок с нашей стороны? Ведь товарищам грозит смерть.
– Да, да, ужасно. Но ведь смерть грозит каждому из нас. – Спокойно сказал Кибальчич. – Мы должны выработать в себе чувство презрения к смерти.
– Безусловно, мой друг. Безусловно! И все же мы не должны бравировать этим и подвергать свои жизни опасности. Ибо мы призваны свершить святое дело освобождения России… Так вот, о деле! Кто из арестованных был с тобой близок?
– Конечно, Квятковский! Он меня и привел в партию. А что?
– Квятковский не в счет – это человек железный! Его не сломят.
– Я знал Преснякова, соратника Желябова по подготовке покушения под Харьковом. Это отважный человек. Когда его арестовывали, ты же знаешь, он стрелял в полицейских.
– С кем ты еще был близок? Гольденберг бывал у тебя?
– Гольденберг не может вызвать сомнений, – запальчиво заговорил Кибальчич, – он же застрелил Харьковского губернатора, князя Кропоткина.
– Знаю, и все же прошу тебя, Николай, – нахмурился Михайлов, – мне поручено выяснить все.
– Изволь, если нужно. Я готов! Последний раз мы встретились случайно на станции Елизаветград. Гольденберг ехал в Одессу, чтоб забрать там часть динамита и привезти в Москву. Мы тогда уже знали, что царь поедет из Ливадии не через Одессу, а через Симферополь, Харьков, Москву. Надо было готовить взрыв поезда под Харьковом и Москвой. Так, Гольденберг ехал в Одессу за динамитом, а я – в Харьков, к Желябову вез купленную в Одессе, новую спираль Румкорфа, чтобы обеспечить надежность взрыва.
– Больше вы не встречались?
– Нет. Гольденберг благополучно прибыл в Одессу и был встречен Верой Фигнер, а на обратном пути его арестовали вместе с динамитом.
– Еще кто-нибудь из арестованных знал тебя?
– Нет, больше никто… если не считать случайной встречи со старым другом.
– Что? Он знает тебя, как Кибальчича?
– Да. Но это честнейший и благороднейший человек. Ты его должен помнить по гимназии… Это – Сергей Стрешнев. Он наш. Он пропагандировал в рабочих кружках на Выборгской.
– Стрешнев Сергей?.. А, это сын военного доктора?
– Да, да. Он! – обрадовался Кибальчич.
– Хорошо, я наведу справки. Но больше ни с кем никаких знакомств! Это приказ Исполнительного комитета.
– Слушаю, – твердо сказал Кибальчич.
– И еще два слова, дружище, – смягчившись, с дружеской улыбкой сказал Михайлов, доставая из кармана новый паспорт, – вот тебе другой вид на жительство. Это надежный документ! Он написан с соблюдением всех полицейских «заковык». Запомни: теперь ты уже не Максим Иваницкий, а аккерманский мещанин Николай Агаческулов.
Кибальчич взял паспорт и усмехнулся:
– Наконец-то я смогу называться собственным именем.
– Вот именно! – рассмеялся Михайлов и, встав, протянул руку: – Ну, прощай друг. Завтра, в это же время я заеду за тобой на извозчике, и перевезу тебя на новую квартиру. Это тоже задание Исполнительного комитета.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?