Текст книги "Ананасы в шампанском"

 
Котик милый, деточка! встань скорей на цыпочки,
Алогубы-цветики жарко протяни…
В грязной репутации хорошенько выпачкай
Имя светозарное гения в тени!..
 
 
Ласковая девонька! крошечная грешница!
Ты еще пикантнее от людских помой!
Верю: ты измучилась… Надо онездешниться,
Надо быть улыбчатой, тихой и немой.
 
 
Все мои товарищи (как зовешь нечаянно
Ты моих поклонников и моих врагов…)
Как-то усмехаются и глядят отчаянно
На ночную бабочку выше облаков.
 
 
Разве верят скептики, что ночную бабочку
Любит сострадательно молодой орел?
Честная бесчестница! белая арабочка!
Брызгай грязью чистою в славный ореол!..
 

 
Подходят ночи в сомбреро синих,
Созвездья взоров поют звезде,
Поют в пещерах, поют в пустынях,
Поют на море, поют везде.
 
 
Остынет отзвук дневного гуда, —
И вьюгу звуков вскрутит закат…
Подходят ночи – зачем? откуда? —
К моей избушке на горный скат.
 
 
Как много чувства в их взмахах теплых!
Как много тайны в их ласк волшбе!
Весь ум – в извивах, всё сердце – в воплях…
Мечта поэта! пою тебе…
 

 
О, океана золотая, —
Крещенский солнечный восход!
Скользит, как вздох Эола, тая
По скатогориям Алтая
Победоносный лыжеход.
 
 
   Снега, снега, – как беломорье…
   Восход бестепел. Вдоль полян
   Метет предутренник с нагорья
   Пушисто-снежное узорье,
   А ветер светел и ледян.
 
 
Осветозарь мои веленья,
Мои желанья и пути,
Ты, созидающий оленя,
Как бодрость упоенной лени,
Дающий десять для пяти!
 
 
   Гуди, ледяное безводье!
   Пылай короною. Январь!
   Крепи, бурят, свои поводья,
   А Ты, Эмблема Плодородья,
   Мои пути осветозарь!
 

 
Вижу, капитан «Скитальца-моряка»,
   Вечный странник,
Вижу, как твоя направлена рука
   На “Titanic”…
 
 
Знаю, капитан немого корабля,
   Мститель-призрак,
Знаю, что со дня, как выгнала земля,
   Буре близок…
 
 
Верю, капитан «Голландца-Летуна»,
   Враг боязни,
Верю, для тебя пустить корабль до дна —
   Страстный праздник…
 
 
Злобный хохот твой грохочет в глубине
   Окаянно:
Всё теперь – твое, лежащее на дне
   Океана…
 
 
Рыбам отдаешь – зачем трофей тебе?! —
   Всё – для пищи…
Руку, капитан, товарищ по судьбе,
   Мой дружище!
 

Валерию Брюсову

 
Король на плахе. Королевство —
Уже республика: и принц
Бежит, сестры спасая детство,
В одну из моревых провинц.
 
 
И там, в улыбности привета,
У острых шхер, у сонных дюн,
Их ждут – и палуба корвета,
И комфортабельный летун,
 
 
Вперед! – осолнечен пропеллер,
Стрекочет, ветрит и трещит.
Моторолёт крылит на север,
Где ощетинен бора щит.
 
 
Скорбит принцесса. В алой ленте
Лукавит солнце, как Пилат.
Злодея мыслит в президенте
Беглец из мраморных палат.
 
 
И, очарованный полетом,
Дарит пилоту комплимент,
Не зная, что его пилотом —
Никто иной, как президент!
 

 
Мой мозг словами: «Ты больной!» – сжимаешь ты,
И хлыст упругий и стальной сжимаешь ты.
 
 
Я хохочу тебе в лицо, я хохочу, —
И, в гневе, хлыст своей рукой сжимаешь ты.
 
 
Над головой моей взнесла свистящий хлыст, —
Ударить хочешь, но с тоской сжимаешь ты.
 
 
«Живи, люби, пиши, как все! и будешь – мой…»
Меня в объятьях, – и с мольбой, – сжимаешь ты.
 
 
Немею в бешенстве – затем, чтоб не убить!
Мне сердце мукой огневой сжимаешь ты.
 

 
О Мирре грезит Вандэлин,
О Вандэлине грезит Мирра.
Она властительница мира,
И он – вселенной властелин.
Люблю я в замке меж долин
Внимать душою, полной мира,
Как Миррой грезит Вандэлин,
Как Вандэлином грезит Мирра.
Под стрекотанье мандолин
Дрожит моя больная лира,
Что Мирры нет, что в мире сиро
И что – всегда, всегда один —
Грустит о Мирре Вандэлин.
 

 
Так тихо-долго шла жизнь на убыль
   В душе, исканьем обворованной…
Так странно-тихо растаял Врубель,
   Так безнадежно очарованный…
 
 
Ему фиалки струили дымки
   Лица трагически-безликого…
Душа впитала все невидимки,
   Дрожа в преддверии великого…
 
 
Но дерзновенье слепило кисти,
   А кисть дразнила дерзновенное…
Он тихо таял, – он золотистей
   Пылал душою вдохновенною…
 
 
Цветов побольше на крышку гроба;
   В гробу – венчанье!.. Отныне оба —
Мечта и кисть – в немой гармонии,
   Как лейтмотив больной симфонии.
 

Княжне Ар. Шахназаровой

 
Кавказ! Я никогда не видел
Твоих ущелий, рек и скал
И на арабце, чуя гибель,
В ущельях скользких не скакал.
 
 
Но страстная волна Дарьяла
В моей душе рождает гул;
Мне сердце часто повторяло,
Что порывается в аул.
 
 
Там где-нибудь в грузинской сакле,
Под стон унывной каманчи,
Еще легенды не иссякли —
Грёз неистечные ключи,
 
 
Мне верится, твои Тамары,
О магнетический Кавказ,
Еще волшбят в чинарах чары,
Еще не кончили свой сказ…
 
 
Еще не высохла Арагва,
Еще не вымер Синодал,
Но Демон пламенно и нагло
Уж не возникнет между скал:
 
 
Теперь, когда проник в Эдем он,
Воссев на покоренный трон,
Томится пресыщенный Демон,
И ни о чём не грезит он…
 

Поэзия есть зверь, пугающий людей.

К. Фофанов

 
Пока поэт был жив, его вы поносили,
Покинули его, бежали, как чумы…
Пред мудрым опьяненьем – от бессилья
   Дрожали трезвые умы!
 
 
Постигнете ли вы, «прозаики-злодеи»,
Почтенные отцы, достойные мужи,
Что пьяным гением зажженные идеи —
   Прекрасней вашей трезвой лжи?!
 
 
Постигнете ли вы, приличные мерзавцы,
Шары бездарные в шикарных котелках,
Что сердце, видя вас, боялось разорваться,
   Что вы ему внушали страх?!
 
 
Не вам его винить: весь мир любить готовый
И видя только зло, – в отчаяньи, светло
Он жаждал опьянеть, дабы венец терновый,
   Как лавр, овил его чело!..
 
 
Я узнаю во всём вас, дети злого века!
Паденье славного – бесславных торжество!
Позорно презирать за слабость человека,
   Отнявши силы у него.
 

 
Милый Вы мой и добрый! Ведь Вы так измучились
От вечного одиночества, от одиночного холода…
По своей принцессе лазоревой – по Мечте своей
                                         соскучились:
Сердце-то было весело! сердце-то было молодо!
 
 
Застенчивый всегда и ласковый, вечно Вы тревожились,
Пели почти безра́зумно, – до самозабвения…
С каждою новою песнею Ваши страданья множились,
И Вы – о, я понимаю Вас! – страдали от вдохновения…
 
 
Вижу Вашу улыбку, сквозь гроб меня озаряющую,
Слышу, как Божьи ангелы говорят Вам:
                                   «Добро пожаловать!»
Господи! прими его душу, так невыносимо страдающую!
Царство Тебе небесное, дорогой Константин
                                                Михайлович!
 

 
Я полюбил двух юных королев,
Равно влекущих строго и лукаво.
Кого мне предпочесть из этих дев?
   Их имена: Любовь и Слава.
 
 
Прекрасные и гордые! владеть
Хочу двумя, чарующими, вами.
В ответ надменно блещете очами,
   И я читаю в них: «Не сметь!»
 
 
Влекусь к Любви, – заносит ржавый нож,
Грозя гангреной, мстительная Слава.
К ней поверну, молю ее, – «Направо! —
   Кричит Любовь: – А я-то что ж?»
 
 
«Вы обе дороги», – стенаю. «Нет!» —
Ответствуют мне разом девы:
«Одну из нас, – кому свои напевы
   И жизнь свою вручишь, поэт!»
 
 
Я выбрать не могу. Прочь, Смерть! – Рабов
Удел – самоубийство! выход найден:
Дай, Слава, мне питья из виноградин,
   Ты отрави его, Любовь!
 

 
Мне улыбалась Красота,
Как фавориту-аполлонцу,
И я решил подняться к Солнцу,
Чтоб целовать его уста!
Вознес меня аэроплан
В моря расплавленного злата;
Но там ждала меня расплата:
Голубоперый мой палан
Испепелен, как деревянный
Машинно-крылый истукан,
А я за дерзновенный план,
Под гром и грохот барабанный,
Был возвращен земле жеманной —
Живым и смелым. Ураган
Взревел над миром, я же, странный,
Весь от позора бездыханный,
Вином наполнил свой стакан,
Ища в нем черного безгрёзья
От вдохновения и грёз…
И что же? – в соке сжатых гроздий
Сверкал мне тот же Гелиос!
И в белом бешенстве ледяном,
Я заменял стакан стаканом,
Глотая Солнце каждый раз!..
А Солнце, в пламенном бесстрастьи,
Как неба вдохновенный глаз,
Лучи бросало, точно снасти,
И презирало мой экстаз!..
 
 
…Ищу чудесное кольцо.
Чтоб окрылиться аполлонцу, —
И позабывшемуся Солнцу
Надменно плюну я в лицо!
 

 
Я презираю спокойно, грустно, светло и строго
Людей бездарных: отсталых, плоских, темно-упрямых.
   Моя дорога – не их дорога.
   Мои кумиры – не в людных храмах.
 
 
Я не желаю ни зла, ни горя всем этим людям, —
Я равнодушен; порой прощаю, порой жалею.
   Моя дорога лежит безлюдьем.
   Моя пустыня, – дворца светлее.
 
 
За что любить их, таких мне чуждых? за что убить их?!
Они так жалки, так примитивны и так бесцветны.
   Идите мимо в своих событьях, —
   Я безвопросен – вы безответны.
 
 
Не знаю скверных, не знаю подлых; все люди правы;
Не понимают они друг друга, – их доля злая.
   Мои услады – для них отравы.
   Я презираю, благословляя…
 

 
Меня положат в гроб фарфоровый
На ткань снежинок яблоновых,
И похоронят (…как Суворова…)
Меня, новейшего из новых.
 
 
Не повезут поэта лошади, —
Век даст мотор для катафалка.
На гроб букеты вы положите:
Мимоза, лилия, фиалка.
 
 
Под искры музыки оркестровой,
Под вздох изнеженной малины —
Она, кого я так приветствовал,
Протрелит полонез Филины.
 
 
Всем будет весело и солнечно,
Осветит лица милосердье…
И светозарно-ореолочно
Согреет всех мое бессмертье!
 

 
Я заклеймен, как некогда Бодлэр;
То – я скорблю, то – мне от смеха душно.
Читаю отзыв, точно ем «эклер»:
Так обо мне рецензия… воздушна.
О, критика – проспавший Шантеклер! —
«Ку-ка-ре-ку!», ведь солнце не послушно.
 
 
Светило дня душе своей послушно.
Цветами зла увенчанный Бодлэр,
Сам – лилия… И критик-шантеклер
Сконфуженно бормочет: «Что-то душно»…
Пусть дирижабли выглядят воздушно,
А критики забудут – про «эклер».
 
 
Прочувствовать талант – не съесть «эклер»;
Внимать душе восторженно, послушно —
Владеть душой; нельзя судить воздушно, —
Поглубже в глубь: бывает в ней Бодлэр.
И курский соловей поет бездушно,
Когда ему мешает шантеклер.
 
 
Иному, впрочем, ближе «шантеклер».
Такой «иной» воздушен, как «эклер»,
И от такого вкуса – сердцу душно.
«Читатель средний» робко и послушно
Подумает, что пакостен Бодлэр,
И примется браниться не воздушно…
 
 
И в воздухе бывает не воздушно,
Когда летать захочет шантеклер,
Иль авиатор, скушавший «эклер»,
Почувствует (одобришь ли, Бодлэр?),
Почувствует, что сладость непослушна,
Что тяжело под ложечкой и душно…
 
 
Близка гроза. Всегда предгрозье душно.
Но хлынет дождь живительный воздушно,
Вздохнет земля свободно и послушно.
Близка гроза! В курятник, Шантеклер!
В моих очах éclair[8]8
  Молния (фр.).


[Закрыть], а не «эклер»!
Я отомщу собою, как – Бодлэр!
 

IV. Эго-футуризм

 
Вы идете обычной тропой, —
Он – к снегам недоступных вершин.
 

Мирра Лохвицкая

I

 
Прах Мирры Лохвицкой осклепен,
Крест изменен на мавзолей, —
Но до сих пор великолепен
Ее экстазный станс аллей.
 
 
Весной, когда, себя ломая,
Пел хрипло Фофанов больной,
К нему пришла принцесса мая,
Его окутав пеленой…
 
 
Увы! – Пустынно на опушке
Олимпа грёзовых лесов…
Для нас Державиным стал Пушкин, —
Нам надо новых голосов.
 
 
Теперь повсюду дирижабли
Летят, пропеллером ворча,
И ассонансы, точно сабли,
Рубнули рифму сгоряча!
 
 
Мы живы острым и мгновенным, —
Наш избалованный каприз:
Быть ледяным, но вдохновенным,
И что ни слово, – то сюрприз.
 
 
Не терпим мы дешевых копий,
Их примелькавшихся тонов,
И потрясающих утопий
Мы ждем, как розовых слонов…
 
 
Душа утонченно черствеет,
Гнила культура, как рокфор…
Но верю я: завеет веер!
Как струны, брызнет сок амфор!
 
 
Придет Поэт – он близок! близок! —
Он запоет, он воспарит!
Всех муз былого в одалисок,
В своих любовниц превратит.
 
 
И, опьянен своим гаремом,
Сойдет с бездушного ума…
И люди бросятся к триремам,
Русалки бросятся в дома!
 
 
О, век Безра́зумной Услады,
Безлистно-трепетной весны,
Модернизованной Эллады
И обветшалой новизны!..
 

II

 
Опять ночей грозо́вы ризы,
Опять блаженствовать лафа!
Вновь просыпаются капризы,
Вновь обнимает их строфа.
 
 
Да, я влюблен в свой стих державный,
В свой стих изысканно-простой,
И льется он волною плавной
В пустыне, чахлой и пустой.
 
 
Все освежая, все тревожа,
Топя в дороге встречный сор,
Он поднимает часто с ложа
Своих кристальных струй узор.
 
 
Препон не знающий с рожденья,
С пренебреженьем к берегам.
Дает он гордым наслажденье
И шлет презрение рабам.
 
 
Что ни верста – всё шире, шире
Его надменная струя.
И что за дали! что за шири!
Что за цветущие края!
 
 
Я облеку, как ночи, – в ризы
Свои загадки и грехи,
В тиары строф мои капризы,
Мои волшебные сюрпризы,
Мои ажурные стихи!
 

III

 
Не мне в бездушных книгах черпать
Для вдохновения ключи, —
Я не желаю исковеркать
Души свободные лучи!
 
 
Я непосредственно сумею
Познать неясное земле…
Я в небесах надменно рею
На самодельном корабле!
 
 
Влекусь рекой, цвету сиренью,
Пылаю солнцем, льюсь луной,
Мечусь костром, беззвучу тенью
И вею бабочкой цветной.
 
 
Я стыну льдом, волную сфинксом,
Порхаю снегом, сплю скалой,
Бегу оленем к дебрям финским,
Свищу безудержной стрелой.
 
 
Я с первобытным неразлучен,
Будь это жизнь ли, смерть ли будь.
Мне лед рассудочный докучен, —
Я солнце, солнце спрятал в грудь!
 
 
В моей душе такая россыпь
Сиянья, жизни и тепла,
Что для меня несносна поступь
Бездушных мыслей, как зола!
 
 
Не мне расчет лабораторий!
Нет для меня учителей!
Парю в лазоревом просторе
Со свитой солнечных лучей!
 
 
Какие шири! дали, виды!
Какая радость! воздух! свет!
И нет дикарству панихиды,
Но и культуре гимна нет!
 

IV

 
Я прогремел на всю Россию,
Как оскандаленный герой!..
Литературного Мессию
Во мне приветствуют порой.
 
 
Порой бранят меня площадно, —
Из-за меня везде содом!
Я издеваюсь беспощадно
Над скудомысленным судом.
 
 
Я одинок в своей задаче,
И оттого, что одинок,
Я дряблый мир готовлю к сдаче,
Плетя на гроб себе венок.
 

 
Я сам себе боюсь признаться,
Что я живу в такой стране,
Где четверть века центрит Надсон,
А я и Мирра – в стороне;
 
 
Где вкус так жалок и измельчен,
Что даже, – это ль не пример? —
Не знают, как двусложьем Мельшин
Скомпрометирован Бодлэр;
 
 
Где блеск и звон карьеры – рубль,
А паспорт разума – диплом;
Где декадентом назван Врубель
За то, что гений не в былом…
 
 
Я – волк, а Критика – облава!
Но я крылат! И за Атлант —
Настанет день! – польется лава —
Моя двусмысленная слава
И недвусмысленный талант!
 

 
Я так устал от льстивой свиты
И от мучительных похвал…
Мне скучен королевский титул,
Которым Бог меня венчал.
 
 
Вокруг талантливые трусы
И обнаглевшая безда́рь…
И только Вы, Валерий Брюсов,
Как некий равный государь…
 
 
Не ученик и не учитель,
Над чернью властвовать устав,
Иду в природу, как в обитель,
Петь свой осмеянный устав…
 
 
И там, в глуши, в краю олонца,
Вне поощрений и обид,
Моя душа взойдет, как солнце,
Тому, кто мыслит и скорбит.
 

 
Известно ль тем, кто, вместо нарда,
Кадит мне гарный дух бревна,
Что в жилах северного барда
Струится кровь Карамзина?
 
 
И вовсе жребий мой не горек!..
Я верю, доблестный мой дед,
Что я – в поэзии историк,
Как ты – в истории поэт!
 

I

 
Я, гений Игорь-Северянин,
Своей победой упоен:
Я повсеградно оэкранен!
Я повсесердно утвержден!
 
 
От Баязета к Порт-Артуру
Черту упорную провел.
Я покорил Литературу!
Взорлил, гремящий, на престол!
 
 
Я, – год назад, – сказал: «Я буду!»
Год отсверкал, и вот – я есть!
Среди друзей я зрил Иуду,
Но не его отверг, а – месть.
 
 
– Я одинок в своей задаче! —
Презренно я провозгласил.
Они пришли ко мне, кто зрячи,
И, дав восторг, не дали сил.
 
 
Нас стало четверо, но сила
Моя, единая, росла.
Она поддержки не просила
И не мужала от числа.
 
 
Она росла, в своем единстве
Самодержавна и горда, —
И, в чаровом самоубийстве,
Шатнулась в мой шатер орда…
 
 
От снегоскалого гипноза
Бежали двое в тлень болот;
У каждого в плече заноза, —
Зане болезнен беглых взлет…
 
 
Я их приветил: я умею
Приветить всё, – божи, Привет!
Лети, голубка, смело к змею!
Змея! обвей орла в ответ!
 

II

 
Я выполнил свою задачу,
Литературу покорив.
Бросаю сильным на удачу
Завоевателя порыв.
 
 
Но даровав толпе холопов
Значенье собственного «я»,
От пыли отряхаю обувь,
И вновь в простор – стезя моя.
 
 
Схожу насмешливо с престола
И ныне, светлый пилигрим,
Иду в застенчивые долы,
Презрев ошеломленный Рим.
 
 
Я изнемог от льстивой свиты,
И по природе я взалкал.
Мечты с цветами перевиты,
Росой накаплен мой бокал.
 
 
Мой мозг прояснили дурманы,
Душа влечется в Примитив.
Я вижу росные туманы!
Я слышу липовый мотив!
 
 
Не ученик и не учитель,
Великих друг, ничтожных брат,
Иду туда, где вдохновитель
Моих исканий – говор хат.
 
 
До долгой встречи! В беззаконце
Веротерпимость хороша.
В ненастный день взойдет, как солнце,
Моя вселенская душа!
 

Ананасы в шампанском
Поэзы

I. Розирис

 
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чём-то норвежском! весь я в чём-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! и берусь за перо!
 
 
Стрекот аэропланов! беги автомобилей!
Ветропросвист экспрессов! крылолёт буэров!
Кто-то здесь зацелован! там кого-то побили!
Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!
 
 
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грёзофарс…
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы – в Нагасаки! из Нью-Йорка – на Марс!
 

Граалю-Арельскому

 
Все наслажденья и все эксцессы,
Все звёзды мира и все планеты
Жемчужу гордо в свои сонеты, —
Мои сонеты – колье принцессы!
 
 
Я надеваю под взрыв оркестра,
Колье сонетов (размах измерьте!)
Да, надеваю рукой маэстро
На шею Девы. Она – Бессмертье!
 
 
Она вне мира, она без почвы,
Без окончанья и без начала:
Ничто святое ее зачало…
Кто усомнится – уйдите прочь вы!
 
 
Она безместна и повсеместна,
Она невинна и сладкогрешна,
Да, сладкогрешна, как будто бездна,
И точно бездна – она безбрежна.
 
 
Под барабаны, под кастаньеты,
Все содроганья и все эксцессы
Жемчужу гордо в колье принцессы,
Не знавшей почвы любой планеты…
 

 
Я еду в среброспицной коляске Эсклармонды
По липовой аллее, упавшей на курорт,
И в солнышках зеленых лучат волособлонды
Злоспецной Эсклармонды шаплетку-фетроторт…
 
 
Мореет: шинам хрустче. Бездумно и беcцельно.
Две раковины девы впитали океан.
Он плещется дессертно, – совсем мускат-люнельно, —
Струится в мозг и в глазы, по человечьи пьян…
 
 
Взорвись, как бомба, солнце! Порвитесь, пены блонды!
Нет больше океана, умчавшегося в ту,
Кто носит имя моря и солнца – Эсклармонды,
Кто на земле любезно мне заменил мечту!
 

 
Гувернантка-барышня
Вносит в кабинет
В чашечках фарфоровых
Crème d’épine vinette.[9]9
  Барбарисовый ликер (фр.).


[Закрыть]
 
 
   Чашечки неполные
   Девственны на вид.
   В золотой печеннице
   Английский бисквит.
 
 
В кабинете общество
В девять человек.
Окна в сад растворены,
В сад, где речи рек.
 
 
   На березах отсветы
   Неба. О, каприз! —
   Волны, небо, барышня
   Цвета «барбарис».
 
 
И ее сиятельство
Навела лорнет
На природу, ставшую
Crème d’épine vinette…
 

 
В букете дам Амьенского beau mond’a[10]10
  Аристократия, высший свет (фр.).


[Закрыть]
Звучнее всех рифмует с резедой
Bronze-oxidé[11]11
  Цвет старой, покрывшейся патиной бронзы (фр.).


[Закрыть] блондинка Эсклармонда,
Цветя бальзаколетнею звездой.
 
 
Она остра, как квинт-эссенца специй,
Ее бравадам нужен резонанс,
В любовники берет «господ с трапеций»
И, так сказать, смакует mésalliance…[12]12
  Мезальянс, неравный брак (фр.).


[Закрыть]
 
 
Условностям всегда бросает: “shocking!”[13]13
  Здесь «ужасно!» (англ.)


[Закрыть]
Экстравагантно выпускает лиф,
Лорнирует базарно каждый смокинг,
Но не во всяком смокинге калиф…
 
 
Как устрицу, глотает с аппетитом
Дежурного огейзерную дань:
При этом всём – со вкусом носит титул,
Иной щеке даря свою ладонь.
 

 
В смокингах, в шик опроборенные, великосветские
                                                     олухи
В княжьей гостиной наструнились, лица свои оглупив:
Я улыбнулся натянуто, вспомнив сарказмно о порохе.
Скуку взорвал неожиданно нео-поэзный мотив.
 
 
Каждая строчка – пощечина. Голос мой – сплошь издевательство.
Рифмы слагаются в кукиши. Кажет язык ассонанс.
Я презираю вас пламенно, тусклые Ваши Сиятельства,
И, презирая, рассчитываю на мировой резонанс!
 
 
Блесткая аудитория, блеском ты зло отуманена!
Скрыт от тебя, недостойная, будущего горизонт!
Тусклые Ваши Сиятельства! Во времена Северянина
Следует знать, что за Пушкиным были и Блок,
                                                        и Бальмонт!
 

 
Она вошла в моторный лимузин,
Эскизя страсть в корректном кавалере,
И в хрупоте танцующих резин
Восстановила голос Кавальери.
 
 
Кто звал ее на лестнице: “Manon?”
И ножки ей в прохладном вестибюле,
Хотя она и бросила: “Mais non!”[14]14
  Но нет! (фр.)


[Закрыть] —
Чьи руки властно мехово обули?
 
 
Да всё же он, пустой как шантеклер,
Проборчатый, офраченный картавец,
Желательный для многих кавалер,
Использованный многими красавец.
 
 
О, женщина! Зови его в турне,
Бери его, пожалуй, в будуары…
Но не води с собою на Масснэ:
Письмо Масснэ… Оно не для гитары!..
 

 
В ландо моторном, в ландо шикарном
Я проезжаю по островам,
Пьянея встречным лицом вульгарным
Среди дам просто и «этих» дам.
 
 
Ах, в каждой «фее» искал я фею
Когда-то раньше. Теперь не то.
Но отчего же я огневею,
Когда мелькает вблизи манто?
 
 
Как безответно! как безвопросно!
Как гривуазно! но всюду – боль!
В аллеях сорно, в куртинах росно,
И в каждом франте жив Рокамболь.
 
 
И что тут прелесть? и что тут мерзость?
Бесстыж и скорбен ночной пуант.
Кому бы бросить наглее дерзость?
Кому бы нежно поправить бант?
 

 
Валентина, сколько счастья! Валентина, сколько жути!
Сколько чары! Валентина, отчего же ты грустишь?
Это было на концерте в медицинском институте,
Ты сидела в вестибюле за продажею афиш.
 
 
Выскочив из ландолета, девушками окруженный,
Я стремился на эстраду, но, меня остановив,
Предложила мне программу, и, тобой завороженный,
На мгновенье задержался, созерцая твой извив.
 
 
Ты зашла ко мне в антракт (не зови его пробелом)
С тайной розой, с красной грёзой, с бирюзовою грозой
Глаз восторженных и наглых. Ты была в простом
                                                           и белом,
Говорила очень быстро и казалась стрекозой.
 
 
Этот день! С него – начало. Телефоны и открытки.
К начинаньям поэтессы я был очень милосерд,
И когда уже ты стала кандидаткой в фаворитки,
Ты меня сопровождала ежедневно на концерт.
 
 
А потом… Купе. Деревня. Много снега, леса. Святки.
Замороженные ночи и крещенская луна.
Домик. Нежно и уютно. Упоенье без оглядки.
Валентина безрассудна! Валентина влюблена!
 
 
Всё прошло, как всё проходит. И простились мы
                                                              неловко:
Я «обманщик», ты сердита, т. е. просто трафарет.
Валентина, плутоглазка! остроумная чертовка!
Ты чаруйную поэму превратила в жалкий бред!