Текст книги "Ананасы в шампанском"

Сон в деревне

 
Грассирующая кокетка,
Гарцующая на коне.
Стеклярусовая эгретка —
На пляже méditerrannée.[22]22
  Средиземное море (фр.).


[Закрыть]
 
 
Навстречу даме гарцовальщик,
Слегка седеющий виконт,
Спортсмэн, флёртэр и фехтовальщик,
С ума сводящий весь beau-monde…
 
 
Она, в горжетке горностая,
В щекочущий вступает флёрт,
И чаек снеговая стая
Презреньем обдает курорт.
 
 
Ее зовет король рапирный
Пить с мандаринами крюшон,
И спецный хохоток грассирный
Горжеткой мягко придушен…
 

Трактовка сна

Фелиссе Крут

 
Зачем приснилась мне гарцунья
И он, неведомый гарцун?..
Уж это не весна ль – чарунья
Испытывает верность струн?..
 
 
Не смутные ли это зовы
Воспрянувшей от сна весны?..
Недаром дали бирюзовы,
Недаром небеса ясны…
 
 
Недаром в царстве беззаконий,
В повиновении весне,
Не только пламенные кони, —
Гарцуют всадники – во сне…
 
 
Недаром взор настроен зорко,
И возникают в сини гор
Она, неведная гарцорка,
И он, неведомый гарцор…
 

Речонка

 
Меж Тойлою и Пюхаеги —
Ложбина средь отвесных гор.
Спускаясь круто к ней в телеге,
Невольно поднимаешь взор.
 
 
В ложбине маленькая речка, —
В июле вроде ручейка, —
(…О речка, речка – быстротечка!)
Течет… для рачного сачка?!
 
 
Уж так мала, уж так никчемна,
Что – для чего и создана?
Но и в нее глядит надземно
Небрезгающая луна…
 
 
По ней двухлетняя девчонка
Пройдет, «не замочивши ног»…
Но эта самая речонка
Весной – бушующий поток!
 
 
Она внушительна в разливе,
Она слышна за три версты,
Она большой реки бурливей
И рушит крепкие мосты.
 
 
Тогда люблю стоять над нею
На сером каменном мосту:
Она бурлит, – я пламенею,
В ней славословя Красоту!
 

Валерию Брюсову

 
Нежны bегсеusе’ные[23]23
  Здесь: колыбельные.


[Закрыть] рессоры —
Путь к дорогому «кабаку»,
В нем наша встреча, – после ссоры, —
Меж наших вечеров в Баку.
 
 
Я пил с армянским мильонером
Токай, венгерское вино.
В дыму сигар лилово-сером
Сойтись нам было суждено.
 
 
Походкой быстрой и скользящей,
Мне улыбаясь, в кабинет
Вошли Вы тот же всё блестящий
Стилист, философ и поэт.
 
 
И вдохновенно Вам навстречу
Я встал, взволнованный, и вот —
Мы обнялись: для новой речи,
Для новых красок, новых нот!
 
 
О, Вы меня не осудили
За дерзкие мои слова, —
И вновь певцу лесных идиллий
Жизнь драгоценна и нова!
 
 
Я извиняюсь перед Вами,
Собрат, за вспыльчивость свою
И мне подвластными стихами
Я Вас по-прежнему пою!
 

Те, кого так много

 
От неимения абсента,
От созерцания кобур —
Я раздраженней дез’Эссента
У Гюисманса в “А rebours”.[24]24
  Наоборот (фр.).


[Закрыть]
 
 
И глаз чужих прикосновенье
На улице или в лесу, —
Без бешенства, без раздраженья,
Без боли – как перенесу?!..
 
 
А от «мурлыканья» и «свиста»
Меня бросает в пот и дрожь:
В них ты, ирония, сквозисто
Произрастаешь и цветешь!
 
 
Но нет непереносней боли —
Идти дорогой меж домов,
Где на скамейках в матиоле
Немало «дочек» и «сынков»…
 
 
Скамейки ставят у калиток,
И дачники садятся в ряд;
Сидят, и с мудростью улиток
О чём-то пошлом говорят.
 
 
И «похохатывают» плоско, —
Сам черт не разберет над чем:
Над тем ли, что скрипит повозка,
Иль над величием поэм!..
 

Обозленная поэза

 
В любви не знающий фиаско
(За исключеньем двух-трех раз…)
Я, жизнь кого – сплошная сказка,
От дев не прихожу в экстаз:
 
 
Я слишком хорошо их знаю,
Чтоб новых с ними встреч желать,
И больше не провозглашаю
Им юношески: «Исполать»!
 
 
Все девы издали прелестны
И поэтичны, и милы, —
Вблизи скучны, неинтересны
И меркантильны, и пошлы.
 
 
Одна гоняется за славой,
Какой бы слава ни была;
Другая мнит простой забавой
Все воскрыления орла;
 
 
Мечтает третья поудобней
Пристроиться и самкой быть;
Но та всех женщин бесподобней,
Кто хочет явно изменить!
 
 
При том не с кем-нибудь достойным,
А просто с первым наглецом —
С «красивеньким», «богатым», «знойным»,
С таким картиночным лицом!
 

Маленькие пояснения

 
То не пальнула митральеза,
Не лопнул купол из стекла, —
То «Обозленная поэза»
Такой эффект произвела!
 
 
Еще бы! надо ль поясненье?
Поэт «девический» – и что ж? —
Такое вдруг «разуверенье»,
Над девой занесенный «нож»…
 
 
Нет, кроме шуток, – «Отчего бы, —
Мне скажут, – странный этот взгляд
С оттенком плохо скрытой злобы?»
И – объясняться повелят.
 
 
Охотно, милые синьоры,
Охотно, милые mesdames,
Рассею я все ваши споры,
Вам объяснения я дам!
 
 
Мой взгляд на женщин есть не личность,
А всеми обобщенный факт:
Не только «этих дам публичность»,
Но и «не этих дамный такт»…
 
 
Есть непонятные влеченья, —
Живой по-своему ведь жив…
Бывают всюду исключенья,
Но в массе – вывод мой не лжив.
 

О юге

 
Тебя всё манит Калабрия,
Меня – Норвегии фиорд.
О, дай мне взять, моя Мария,
Последний северный аккорд!
 
 
Дай утонуть в Балтийском море
Иль на эстляндском берегу,
Уснуть, лаская взором зори,
Что вечно в сердце берегу…
 
 
Тебя влечет Александрия,
Тебе всё грезится Каир,
Как мне Миррэлия, Мария,
Как Сологубу – сон-Маир!
 
 
Ты мной всегда боготворима,
И за тобою я пойду
За них – меридианы Рима —
Прославить южную звезду.
 
 
Тебе угрозна малярия,
Но если хочешь, – верный друг,
Я для тебя, моя Мария,
Уеду с севера на юг!
 

Март

 
Март – точно май: весь снег растаял;
Дороги высохли; поля
Весенний луч теплом измаял, —
И зеленеет вновь земля.
 
 
И море в день обезольдилось,
Опять на нем синеет штиль;
Всё к созиданью возродилось,
И вновь зашевелилась пыль.
 
 
На солнце дров ольховых стопик
Блестит, как позлащенный мел,
И соловей, – эстонский: “ööpik”,[25]25
  Соловей (эст.).


[Закрыть] —
Запеть желанье возымел…
 
 
Опять звенит и королеет
Мой стих, хоть он – почти старик!..
В закатный час опять алеет
Улыбка грустной Эмарик.
 
 
И ночь – Ночь Белая – неслышной
К нам приближается стопой
В сиреневой накидке пышной
И в шляпе бледно-голубой…
 

Madis

 
Ежевечерно из “Quo vadis”
Играл чахоточный цитрист.
Ему внимал грустящий Madis,
Рыбак и местный колонист.
 
 
«Как в сеть весной пойдет салака,
И как-то будет дорога?»
Блестит луна на глянце лака
Шикарящего сапога…
 
 
«И крапчатая лососина
Поймается ли весом в пуд?»
Белеет шляпы парусина,
Дрожит клочок паучьих пут…
 
 
«А вдруг среди костлявых сирко
Пошлет мне небо осетра?!»
И поощряет грёзы кирка,
В луне сафирно-серебра…
 

Норвежские фиорды

 
Я – северянин, и фиорды
Норвежские – моя мечта,
Где мудро, просто, но и гордо
Живет Царица Красота.
 
 
Лилово-стáльные заливы
В подковах озерносных гор;
В них зорь полярных переливы,
Меж сосен белой розы взор.
 
 
И синеглазые газели,
Чьи игры созерцает лось,
Устраивают карусели,
Где с серым синее слилось…
 
 
Там тишина невозмутима,
И только гордый орлий клич
Ласкает ухо пилигрима,
Способного его постичь…
 

Льву Никулину

 
Когда, воюя, мир лукавил
Позёрством социальных проб,
Несчастный император Павел
Свой покидал столетний гроб…
 
 
В крестах, отбрасывавших тени,
На склоне золотого дня,
Приял великий неврастеник
Поэта облик, трон кляня…
 
 
Приял для самооправданья,
Для выявленья существа
Своей души, в часы страданья
Струившей чары волшебства…
 
 
Что ж, вверьтесь странному капризу,
Поэт и царь, и, сев верхом,
Направьте шаг коня на мызу
«Ивановку», в свой бредный дом.
 
 
Въезжайте в ветхие ворота,
Где перед урной, над рекой,
Вас ждет скончавшаяся рота
И я, поклонник Ваш живой…
 

Стихи И. Эренбурга

 
В дни пред паденьем Петербурга, —
В дни пред всемирною войной, —
Случайно книжка Эренбурга
Купилась где-то как-то мной.
 
 
И культом ли католицизма,
Жеманным ли слегка стихом
С налетом хрупкого лиризма,
Изящным ли своим грехом, —
 
 
Но только книга та пленила
Меня на несколько недель:
Не шрифт, казалось, не чернила,
А – тонко-тонная пастэль.
 
 
Прошли лета. Кумиры ниже
Склонились, я – достиг вершин:
Мне автор книгу из Парижа
Прислал в обложке crêpe de chine.
 
 
Она была, должно быть, третьим
Его трудом, но в ней, увы,
Не удалось того мне встретить,
Что важно в небе – синевы.
 
 
И нет в ней сладостного ига,
Померкла росная краса…
Мне скажут: «Небеса не книга», —
Пусть так: но книга – небеса!..
 

Синее

 
Сегодня ветер, беспокоясь,
Взрывается, как динамит,
И море, как товарный поезд,
Идущий тяжело, шумит.
 
 
Такое синее, как небо
На юге юга, как сафир.
Синее цвета и не требуй:
Синей его не знает мир.
 
 
Такое синее, густое,
Как ночь при звездах в декабре.
Такое синее, такое,
Как глаз газели на заре.
 
 
«Синее нет», – так на осине
Щебечут чуткие листы:
«Как василек, ты, море, сине!
Как небеса, бездонно ты!»
 

Банальность

 
Когда твердят, что солнце – красно,
Что море – сине, что весна
Всегда зеленая, – мне ясно,
Что пошлая звучит струна…
 
 
Мне ясно, что назвавший солнце
Не и`наче, как красным, туп;
Что рифму истолчет: «оконце»,
Взяв пестик трафаретных ступ…
 
 
Мне ясно, что такие краски
Банальны, как стереотип,
И ясно мне, какой окраски
Употребляющий их «тип»…
 
 
И тем ясней, что солнце – сине,
Что море – красно, что весна —
Почти коричнева!.. – так ныне
Я убеждаюсь у окна…
 
 
Но тут же слышу голос бесий:
«Я вам скажу, как некий страж,
Что это ложный миг импрессий
И дальтонический мираж»…
 

Рыбная ловля

 
Вновь ловля рыбная в разгаре:
Вновь над рекою поплавки,
И в рыбном, у кустов, угаре
Азартящие рыбаки.
 
 
Форель всегда клюет с разбегу
На каменистой быстрине.
Лещ апатичный любит негу:
Клюет лениво в полусне.
 
 
И любящий ракитный локон,
Глубокий теневой затон,
Отчаянно рвет лёску окунь,
И всех сильнее бьется он.
 
 
Рыб всех глупей и слабовольней,
Пассивно держится плотва,
А стерлядь, наподобье молний
Скользнув, песком ползет едва.
 
 
У каждой рыбы свой характер,
Свои привычки и устав…
…Не оттого ли я о яхте
Мечтаю, от земли устав?..
 

В парке

 
А ночи с каждым днем белее
И с каждым днем всё ярче дни!
Идем мы парком по аллее.
Налево море. Мы – одни.
 
 
Зеленый полдень. В вешней неге,
Среди отвесных берегов,
Река святая, – Pühajõgi[26]26
  Святая река (эст.); небольшая река на Северо-востоке Эстонии.


[Закрыть] —
Стремится, слыша моря зов.
 
 
На круче гор белеет вилла
В кольце из кедров и еле́й,
Где по ночам поет Сивилла,
Мечтая в бархате аллей.
 
 
Круглеет колющий кротекус,
И земляничны тополя,
Смотрящиеся прямо в реку,
Собою сосны веселя.
 
 
О принц Июнь, приди скорее,
В сирень коттэджи разодень!
Ночь ежедневно серебрее,
И еженочно звонче день!
 

Рассказ княгини

Св. кн. О. Ф. Им-ской

 
То было в Гатчине, лет десять
Тому назад, но до сих пор
Отрадно мне тем летом грезить
И вспоминать наш разговор.
 
 
И вот, я помню: мы, княгиня,
Сидим в столовой. Ночь близка.
Вы говорите мне о сыне,
И в Вашем голосе – тоска:
 
 
О, если юность возвратить бы!
И быть счастливою, как он!..
Его любовь… его женитьба…
И жизнь на озере – как сон…
 
 
Он в честь своей Прекрасной Дамы, —
Полу-поэт, полу-toqué[27]27
  Тронутый (фр.); здесь: полусумасшедший.


[Закрыть], —
Под Витебском построил замок
На озеровом островке…
 
 
«Он создал царство в сердце леса!»
Восторженно твердите Вы.
Поддакивает Вам профессор
Наклоном лёгким головы.
 
 
Я пью вино и вижу: в тине
Озёрной – косы, много кос…
Устала старая княгиня
От юных, – невозможных, – грёз…
 

Бэбэ

Баронессе М. А. Д-н

 
Что было сказочно лет в девять,
То в двадцать девять было б как?
Могли б Вы так же королевить
Теперь, вступив со мною в брак?
 
 
Вы оправдали бы те слёзы,
Что Вами пролиты, теперь?
Вы испытали бы те грёзы?
Почувствовали б ряд потерь?
 
 
Где Вы теперь? все так же ль новы
Для Вас мечтанья и слова?
Быть может, замужем давно Вы,
Но, впрочем, может быть, вдова?..
 
 
Меня Вы помните ль? бывали
Вы у меня на вечерах?
На Вашего лица овале
Текла ль слеза о детских снах?
 
 
Прочтете ли поэзы эти?
Найдете ль строки о себе?
А, может быть, Вас нет на свете,
Моя наивная Бэбэ?..
 
 
Иль Вашей зрелости одевить
Уже не в силах жизни мрак?..
Что было интересно в девять,
То в двадцать девять было б как?!
 

Кн. Б. А. Тенишеву

 
Князь! милый князь! ау! Вы живы?
Перебирая писем ряд,
Нашел я Ваше, и, счастливый
Воспоминаньем, как я рад!
 
 
Мне сразу вспомнилась и школа,
И детство, и с природой связь,
И Вы, мой добрый, мой веселый,
Мой остроумный милый князь!
 
 
В Череповце, от скуки мглистом,
И тривиальном, и пустом,
Вас называли модернистом
За Сологуба первый том…
 
 
Провинциальные кокетки
От князя были без ума,
И казначейша (лик конфетки!)
Была в Вас влюблена сама,
 
 
Ведь штраусовская «Электра» —
Не новгородская тоска!..
О, Вы – единственный директор,
Похожий на ученика!
 
 
И вот, когда Вы, поседелый,
Но тот же юный и живой,
Пришли на вечер мой, я целый
Мирок восставил пред собой.
 
 
И поздравленья принимая
От Вас, и нежно Вас обняв,
Я вспомнил дни иного мая
И шорохи иных дубрав…
 

Стихи Ахматовой

 
Стихи Ахматовой считают
Хорошим тоном (comme il faut…[28]28
  Правила хорошего тона (фр.).


[Закрыть])
Позевывая, их читают,
Из них не помня ничего!..
 
 
«Не в них ли сердце современной
Запросной женщины?» – твердят
И с миной скуки сокровенной
Приводят несколько цитат.
 
 
Я не согласен, – я обижен
За современность: неужель
Настолько женский дух унижен,
Что в нудном плаче – самоцель?
 
 
Ведь это ж Надсона повадка,
И не ему ль она близка?
Что за скрипучая «кроватка»!
Что за ползучая тоска!
 
 
Когда ж читает на эстраде
Она стихи, я сам не свой:
Как стилен в мертвом Петрограде
Ее высокопарный вой!..
 
 
И так же тягостен для слуха
Поэт (как он зовется там?!)
Ах, вспомнил: «мраморная муха»[29]29
  Честь этого обозначения принадлежит кубофутуристам (примеч. автора).


[Закрыть]
И он же – Осип Мандельштам.
 
 
И если в Лохвицкой – «отсталость»,
«Цыганщина» есть «что-то», то
В Ахматовой ее «усталость»
Есть абсолютное ничто.
 

Лира Лохвицкой

 
Порыв натуры героичной,
Полет в бездонье голубом,
Меж строчек голос мелодичный —
Вот пафос этой лиры в чём!
 
 
Ее слеза слезой зовется
И выглядит она слезой,
И полным сердцем сердце бьется,
Гроза трепещет в нем грозой.
 
 
Изысканные полутоны
Есть полутоны, а не ноль.
Мучительны Агнессы стоны
И настоящая в них боль.
 
 
Виденье принца Вандэлина
Есть не слова, а – Вандэлин,
Возникновения причина
Кого – в рядах мирских причин.
 
 
И ведьма у нее есть ведьма,
А не «нарочно», «для детей».
При том стихи бряцают медью
И веют запахом полей.
 

Бальмонт

 
Его стихи – сама стихия.
Себе бессмертье предреша,
Свершает взлеты огневые
Его стихийная душа.
 
 
Он весь поэт, поэт великий.
В нем голоса всего и всех.
Неуловимый лик столикий
Отображает свет и грех.
 
 
Он ощущает каждый атом
И славословит солнце он.
То серафимом, то пиратом
Является хамелеон.
 
 
Но вместе с тем он весь, из дюжин
Томов составленных своих,
Мне не желанен и не нужен:
Я не люблю Бальмонта стих.
 
 
Есть что-то приторное в книгах
Его, что слаще голубей…
И Фофанов в своих веригах,
В своих лохмотьях – мне любей!
 

Брюсов

 
Никем непревзойденный мастер.
Великий ритор и мудрец.
Светило ледовитой страсти.
Ловец всех мыслей, всех сердец.
 
 
Разламывающая сила
Таится в кованых стихах.
Душа рассудок научила
Любить, сама же пала в прах,
 
 
И оттого его холодность:
Душа, прошедшая сквозь ум.
Его бесспорная надмодность
Не столь от чувства, сколь от дум.
 
 
Великий лаборант, он каждый
Порыв усвоил и постиг.
Он мучим неизбывной жаждой
Познанья всех вселенских книг.
 
 
В нем фокус всех цветов и светов
И ясной мысли торжество.
Он – президент среди поэтов.
Мой царский голос – за него.
 

Сологуб

 
Какая тающая нежность!
Какая млеющая боль!
Что за чеканная небрежность!
Что за воздушная фиоль!
 
 
Он весь из сладостного вздоха,
Он весь – безгрешное дитя…
Плохое у него не плохо,
И темное поет, блестя…
 
 
Изысканнейший рисовальщик.
Провидец существа людей,
Он – чарователь, чаровальщик,
Чарун, он – чарник, чародей.
 
 
Так пой же, пой же нам, фиоль же,
Струи свой ароматный свет!
Такой поэт, каких нет больше:
Утóнченней, чем тонкий Фет.
 

Гиппиус

 
Блистательная Зинаида
Насмешливым своим умом,
Которым взращена обида,
Всех бьет в полете, как крылом…
 
 
Холодный разум ткет ожоги,
Как на большом морозе – сталь.
Ее глаза лукаво-строги,
В них остроумная печаль.
 
 
Большой поэт – в ее усмешной
И едкой лирике. Она
Идет походкою неспешной
Туда, где быть обречена.
 
 
Обречена ж она на царство
Без подданных и без корон.
Как царственно ее коварство,
И как трагично-скромен трон!
 

Пять поэтов

 
Ивáнов, кто во всеоружьи
И блеске стиля, – не поэт:
В его значительном ненужьи
Биенья сердца вовсе нет.
 
 
Андрея Белого лишь чую,
Андрея Белого боюсь…
С его стихами не кочую
И в их глубины не вдаюсь…
 
 
Пастэльно-мягок ясный Бунин,
Отчетлив и приятно-свеж;
Он весь осолнечен, олунен,
Но незнаком ему мятеж.
 
 
Кузмин изломан черезмерно,
Напыщен и отвратно-прян.
Рокфорно, а не камамберно,
Жеманно-спецно обуян.
 
 
Нет живописней Гумилева:
В лесу тропическом костер!
Благоговейно любит слово.
Он повелительно-остёр.
 

Ее каприз

Памяти Н. Львовой

 
Я с нею встретился случайно:
Она пришла на мой дебют
В Москве. Успех необычайный
Был сорван в несколько минут.
 
 
Мы с Брюсовым читали двое
В «Эстетике», а после там
Был шумный ужин с огневою
Веселостью устроен нам.
 
 
И вот она встает и с блеском
В глазах – к Валерию, и тот,
Поспешно встав движеньем резким,
С улыбкою ко мне идет:
 
 
«Поцеловать Вас хочет дама», —
Он говорит, и я – готов.
Мы с ней сближаемся, и прямо
Передо мной – огонь зрачков…
 
 
Целую в губы просветленно,
И тут же на глазах у всех
Расходимся мы церемонно,
Под нам сочувствующий смех.
 

Виктор Гофман

Памяти его

 
Его несладкая слащавость,
Девическая бирюза
И безобидная лукавость
Не «против» говорят, а «за».
 
 
Капризничающий ребенок,
Ребенок взрослый и больной,
Самолюбив и чутко-тонок
Души надорванной струной.
 
 
К самопожертвованью склонный,
Ревнивый робко, без хлопот,
В Мечту испуганно-влюбленный, —
Чего ему недостает?
 
 
Недостает огня и силы,
Но именно-то оттого
Так трогательно сердцу милы
Стихи изящные его.
 

Пушкин

 
Он – это чудное мгновенье,
Запечатленное в веках!
Он – воплощенье Вдохновенья,
И перед ним бессилен прах…
 
 
Лишь он один из всех живущих
Не стал, скончавшись, мертвецом:
Он вечно жив во всех поющих,
И смерть здесь не звучит «концом».
 
 
В его созданьях Красота ведь
Показывает вечный лик.
Его нам мертвым не представить
Себе, и этим он велик!
 
 
Пускай он стар для современья,
Но современье для него
Ничтожно: ведь его мгновенье —
Прекрасней века моего!
 

У моря

 
Финляндский ветер с моря дует, —
Пронзительно-холодный норд, —
И зло над парусом колдует,
У шлюпки накреняя борт.
 
 
Иду один я над отвесным
Обрывом, видя волн разбег,
Любуясь изрозо-телесным
Песком. Всё зелено – и снег!..
 
 
Покрыто снегом всё подскалье
От самых гор и до песка.
А там, за ним, клокочет далью
Всё та же синяя тоска…
 
 
Зеленый верх, низ желто-синий,
И промежуток хладно-бел.
Пустыня впитана пустыней:
Быть в море небу дан удел.
 

К морю

 
Полно тоски и безнадежья,
Отчаянья и пустоты,
В разгуле своего безбрежья,
Безжалостное море, ты!
 
 
Невольно к твоему унынью
Непостижимое влечет
И, упояя очи синью,
Тщетою сердце обдает.
 
 
Зачем ты, страшное, большое,
Без тонких линий и без форм?
Владеет кто твоей душою:
Смиренный штиль? свирепый шторм?
 
 
И не в тебе ли мой прообраз, —
Моя загадная душа, —
Что вдруг из беспричинно-доброй
Бывает зверзче апаша?
 
 
Не то же ли и в ней унынье
И безнадежье, и тоска?
Так влейся в душу всею синью:
Она душе моей близка!
 

Разбор собратьев

 
Разбор собратьев очень труден
И, согласитесь, щекотлив:
Никто друг другу не подсуден,
И каждый сокровенным жив…
 
 
Но не сказать о них ни слова —
Пожалуй, утаить себя…
Моя душа сказать готова
Всё, беспристрастье возлюбя.
 
 
Тем мне простительней сужденье
О них, что часто обо мне
Они твердят – без снисхожденья,
Не без пристрастия вполне…
 
 
Я Пушкиным клянусь, что святы
Характеристики мои,
Что в них и тени нет расплаты
За высмеянные стихи!
 

Василию Каменскому

 
Да, я люблю тебя, мой Вася,
Мой друг, мой истинный собрат,
Когда, толпу обананася,
Идешь с распятия эстрад!
 
 
Тогда в твоих глазах дитяти —
Улыбчивая доброта
И утомленье от «распятий»
И, если хочешь, красота…
 
 
Во многом расходясь с тобою,
Но ничего не осудя,
Твоею юнью голубою
Любуюсь, взрослое дитя!
 
 
За то, что любишь ты природу,
За то, что веет жизнь от щёк
Твоих, тебе слагаю оду,
Мой звонкострунный Журчеек!
 

После «Онегина»

 
Сегодня утром после чая,
Воспользовавшись мерзлым днем,
«Онегина» – я, не скучая,
Читал с подъемом и огнем.
 
 
О, читанные многократно
Страницы, юности друзья!
Вы, как бывало, ароматны!
Взволнован так же вами я!
 
 
Здесь что ни строчка – то эпиграф!
О, века прошлого простор!
Я современности, как тигров,
Уже боюсь с недавних пор.
 
 
И если в пушкинское время
Немало было разных «но»,
То уж теперь сплошное бремя
Нам, современникам, дано…
 
 
Конечно, век экспериментов
Над нами – интересный век…
Но от щекочущих моментов
Устал культурный человек.
 
 
Мы извращеньем обуяны,
Как там, читатель, ни грози:
И духу вечному Татьяны
Мы предпочтем «душок» Зизи!..
 

Интермеццо

 
Чаруют разочарованья
Очарованием своим…
Культурные завоеванья
Рассеиваются, как дым…
 
 
Обвеяны давно минувшим,
Им орошенные мечты,
Минувшим, ласково-прильнувшим
К мечтам, больным от пустоты…
 
 
Неизъяснимые волненья
Поят болеющую грудь…
На нежном пляже вдохновенья
Так несказанно – отдохнуть!..
 
 
Непостижимые желанья
Овладевают всей душой…
Чаруют разочарованья
Очарованья пустотой…
 

Рисунок иглой

 
Ореховые клавесины,
И отраженная в трюмо
Фигурка маленькой кузины,
Щебечущей на них Рамо…
 
 
В углу с подушкою качалка
Воздушнее затей Дидло.
На ней засохшая фиалка,
Которой сердце отцвело…
 
 
Оплывшие чуть жалят свечи,
Как плечи – розу, белый лоб.
Окно раскрыто в сад. Там вечер.
С куртин плывет гелиотроп.
 
 
Все ноты в слезовом тумане,
Как будто точки серебра…
А сердце девичье – в романе,
Украдкой читанном вчера…
 

В деревне

 
В деревне, где легко и свято
Природе душу передам,
Мне прямо страшно от разврата
Столичных девствующих дам.
 
 
И здесь, – где поле, лес и книги,
И Богом озаренный дом, —
Тем отвратительней интриги,
Столиц Гоморра и Содом.
 
 
Я вовсе не любитель охать
И ныть, но любо вспомнить зло
Их торжествующую похоть,
И как их ею развезло.
 
 
Не любящий нравоученья
И презирающий мораль,
Я не могу без возмущенья
Их пакостную вспомнить саль…
 

«Зола в стекле»

 
Казалось бы, что благородство
Есть свойство нужное для всех,
Что в негодяйстве яд уродства
И в пакости – бесспорный грех;
 
 
Что не достоинством считать бы
Нам благородство, а – судьбой,
Не волочиться после свадьбы
За первой юбкой площадной;
 
 
Не наставлять рогов мужьям бы
С мимоидущим молодцом,
И не писать бы эти ямбы
С гневом пылающим лицом.
 
 
Казалось бы!.. На самом деле ж
Всё по-иному на земле:
В меня за правду злобой целишь
Ты, человек, – «зола в стекле»!