Текст книги "Ананасы в шампанском"

А. К. Толстой

Кн. Л. М. Ухтомской

 
Граф Алексей Толстой, чье имя
Звучит мне юностью моей
И новгородскими сырыми
Лесами в густоте ветвей;
 
 
Чей чудный стих вешне-березов
И упоенно-соловьист,
И тихий запад бледно-розов;
И вечер благостно росист;
 
 
Он, чьи припевы удалые —
Любви и жизни торжество;
Чья так пленительна Мария
И звонко-майно «Сватовство»;
 
 
Он, чье лицо так благородно,
Красиво, ясно и светло;
Чье творчество так плодородно
И так роскошно расцвело.
 
 
Ему слагаю, благодарный,
Восторженные двадцать строк:
Его напев великодарный —
Расцвета моего залог!
 

Тайна песни

 
Обворожительных имений,
Рек, деревень, садов и сёл
На свете много; тем не меней, —
Кто где всю жизнь свою провел,
 
 
Иль только юность, только детство, —
Свой славословит уголок,
Поет, не разбирая средства,
Его, от прочих мест далёк.
 
 
Неподражаемых поэтов,
Художников, артистов и
Музыкотворцев много, в этом
Уж убедиться вы могли.
 
 
Однако же, у всяких вкусов
Излюбленный искусник свой:
Одним – мил Дебюсси и Брюсов,
Другим – Серов и А. Толстой.
 
 
Очаровательных созданий
Немало между разных рас:
Блондинок цвета шерсти ланей,
Брюнеток с васильками глаз.
 
 
И редко тот, кто любит шведку,
Японкой будет увлечен.
Лишь соловей, вспорхнув на ветку,
И я, такой же, как и он,
 
 
Поём равно всё то, что видим,
И славословим всех равно.
Мы никого не ненавидим
Да и не любим заодно!
 

Не оттого ль?.

 
Итак, нежданное признанье
Слетело с изумленных уст!..
Не оттого ль мое терзанье?
Не оттого ли мир мне пуст?
 
 
Не оттого ли нет мне места,
Взлелеянного мной вполне?
И в каждой девушке невеста
Является невольно мне?
 
 
Не оттого ль без оговорок
Я не приемлю ничего?
Не оттого ль так жутко-зорок
Мой взор, вонзенный в Божество?
 
 
Не оттого ль мои паденья
Из глуби бездны снова взлет?
Не оттого ль стихотвореньям
Чего-то всё недостает?..
 
 
И как судить я брата смею,
Когда я недостатков полн,
И, – уподобленный пигмею, —
Барахтаюсь в пучине волн?..
 

Чары соловья

 
Но соловей не величавей
Меня, а всё ж он – соловей,
Чья песнь посвящена дубраве
И первым трепетам ветвей!
 
 
В его бесцельном распеванье
Не больше смысла, чем в траве,
И всё же в нем очарованье, —
В ничтожном этом соловье!
 
 
И в пенье бестенденциозном
Не мудрость высшая ль видна?
Не надо вовсе быть серьезным,
Когда томит тебя весна!
 
 
Весной упиться всем уменьем
Души безрáзумной умей!
Так говорим волшебным пеньем
Тебе и я, и соловей!
 

Возрождение

 
Величье мира – в самом малом.
Величье песни – в простоте.
Душа того не понимала,
Нераспятая на кресте.
 
 
Теперь же, после муки крестной,
Очищенная, возродясь,
Она с мелодией небесной
Вдруг обрела живую связь.
 
 
Освободясь от исхищрений
Когтистой моды, ожил стих —
Питомец чистых вдохновений
И вешних радостей живых.
 
 
И вот потек он ручейково,
Он бьет струей поверх запруд,
И нет нигде такой оковы:
Зальдить ручей – мой вольный труд!
 

«Эти» мужчины

 
Предвижу критиков ухмылки,
Их перекошенные рты.
Их презирает стих мой пылкий —
Явленье истой красоты!
 
 
Огонь святого вдохновенья
Растопит скептицизма лед,
И критиков в одно мгновенье
Закружит мой водоворот.
 
 
В нем эти лысые, косые,
Кривые, пошлые и все,
Кем разукрашена Россия,
Вдруг явятся во всей красе.
 
 
И взвоют «евнухи Парнаса»,
Кружась передо мной волчком:
«Позволь, о автор „Ананасов“,
Тебя ругнуть… чуть-чуть… бочком:
 
 
Ведь при такой дороговизне
Как нам прожить без руготни?»…
Нет, кроме шуток, эти «слизни»
Существовали в оны дни.
 
 
Почти что мной напропалую
Меня угодливо браня,
В глаза – чуть руки не целуя
И ремесло свое кляня…
 

Вне политики

 
Где ходит море синим шагом
То к берегу, то к островам,
Нет плаца бешеным ватагам,
Нет фразы взбалмошным словам;
 
 
Где в зелень берегов одета
Златисто-карая река,
Здесь нет ни одного «кадета»,
Ни одного «большевика».
 
 
И где в растущем изумруде
Лесов и поля дышит Бог,
Здесь братьями живут все люди
И славословят каждый вздох.
 
 
И здесь, где лишь от счастья плачет
Живой, где горести чужды,
Здесь нет политики, и значит:
Нет преднамеренной вражды!
 

Доказательства рабства

 
Есть доказательство (бесспорней
Его, пожалуй, не найти!)
Что вы, культурники, покорней
Рабов, чем вас ни возмути! —
 
 
Вы все, – почти без исключенья,
И с ранних юношеских лет, —
Познали радость опьяненья
И пьяных грёз чаруйный бред.
 
 
И что же? Запрещенье водки —
Лишенье вас свободных грёз —
Вы, – апатичны, вялы, кротки, —
Перенесли, как жалкий пёс!
 
 
Вы без малейшего протеста
Позволили вас обокрасть, —
И ваше грёзовое место
Взяла разнузданная власть!
 
 
Пожалуй, с солнцем и с сиренью
Могли б расстаться без борьбы?!..
Примите ж хлёсткое презренье
Мое, культурные рабы!
 

Соната «Изелина»
Кнут Гамсун, «Пан»

I. Встреча

 
Спи, спи! пока ты будешь спать,
Я расскажу тебе о ночи
Моей любви, как не отдать
Себя ему – не стало мочи.
 
 
Я дверь ему забыла запереть
Свою шестнадцатой весною:
Ах, веял теплый ветер, ведь,
Ах, что-то делалось со мною!..
 
 
Он появился, как орел.
Мы встретились однажды утром
Перед охотой. Он пришел
Из странствий юно-златокудрым.
 
 
Со мной по саду он гулял,
И лишь меня рукой коснулся,
Он близким, он родным мне стал.
В нас точно кто-то встрепенулся.
 
 
И у него на белом лбу
Два лихорадочных и красных
Пятна явились. Я судьбу
Узрела в них – в желаньях страстных.
 

II. Наивность

 
Потом… Потом я вышла в сад,
Его искала и боялась
Найти. А губы чуть дрожат
Желанным именем. Смеркалось.
 
 
Вдруг он выходит из кустов
И шепчет: «Ночью. В час». Вздыхает.
Вдыхает аромат цветов.
Молчит. Молчит – и исчезает.
 
 
Что этим он хотел сказать:
«Сегодня ночью. В час»? – не знаю.
Вы это можете понять?
Я – ничего не понимаю.
 
 
Что должен он уехать в час,
Хотел сказать он, вероятно?..
Что мне за дело! вот так раз:
Зачем мне это непонятно?..
 

III. Первое свидание

 
И вот я забываю дверь
Свою закрыть, и в час он входит…
Как я изумлена теперь,
Что дверь открытою находит!..
 
 
– Но разве дверь не заперта?.. —
Я спрашиваю. Предо мною
Его глаза, его уста,
В них фраза: «Я ее закрою»…
 
 
Но топота его сапог
Боюсь: разбудит он служанку.
И стула скрип, и топот ног…
«Не сесть ли мне на оттоманку?»
 
 
– Да, – говорю. Лишь потому,
Что стул скрипел… Ах, оттого лишь!..
Он сел, приблизясь к моему
Плечу. Я – в сторону. Неволишь?..
 
 
Глаза я опустила. Он
Сказал: «Ты зябнешь». Взял за руку,
Своею обнял. Входим в сон.
Петух провозгласил разлуку.
 

IV. Вкушение

 
«Пропел петух, ты слышишь?» Сжал
Меня, – совсем я растерялась.
Я бормотала: ты слыхал?
Ты не ослышался? Металась,
 
 
Хотела встать. Но вновь на лбу
Пятна два лихорадно-красных
Увидев, вверила судьбу.
Свою глазам его прекрасным…
 
 
Настало утро. Пробудясь,
Я комнаты не узнавала
И даже башмачков. Смеясь,
Себя невольно вопрошала:
 
 
Во мне струится что-то. Что ж
Во мне струиться-то могло бы?..
Который час, – как тут поймешь?
И я – одна? и мы – не оба?
 

V. Восторг

 
Ах, я не знаю ничего…
Лишь помню: дверь закрыть забыла…
Служанка входит. «Отчего
Свои цветы ты не полила?»
 
 
– Я их забыла. – Снова та:
«Где платье ты свое измяла?»
Смеется сердце. Та-та-та!
О, если бы я это знала!..
 
 
Подъехал к саду фаэтон…
«И ты не накормила кошку», —
Твердит служанка. «Это он!»
Твердит мне сердце. Я – к окошку!
 
 
Проси, проси его ко мне, —
Я жду его: мне надо что-то…
И у меня наедине —
Запрет он дверь? – одна забота…
 

VI. Второе свидание

 
Стучится. Отворяю. И,
Желая оказать услугу,
Дверь вмиг на ключ. В уста мои
Меня целует, как подругу.
 
 
– Не посылала за тобой, —
Шепчу… «Так ты не посылала?»
Смущаюсь и кричу душой:
– Да, мне тебя не доставало!
 
 
Да, посылала! да, побудь
Немного здесь! – Глаза руками
Закрыла от любви, на грудь
К нему склонив уста с глазами…
 
 
«Но кажется пропел петух?»
Он стал прислушиваться. Я же
Подумала невольно вслух:
– Как это мог подумать даже?..
 
 
Никто не пел. Пожалуй, лишь
Кудахтала немного кура…
Он мне: «Немного погодишь, —
Я дверь запру». И вечер хмуро
 
 
В окно взглянул. А я едва
Могла шепнуть: – Но дверь закрыта…
Я заперла уже… – Трава,
Деревья, всё – луной облито.
 

VII. У зеркала

 
Уехал он опять. Во мне
Как будто золото струилось.
Я – к зеркалу. Там, в глубине,
Влюбленных глаза два светилось.
 
 
Лишь я увидела тот взгляд,
Во мне вдруг что-то задрожало,
И заструился сладкий яд
Вкруг сердца, выпуская жало…
 
 
О, раньше я была не та:
Так на себя я не смотрела!..
И в зеркале себя в уста
Поцеловать я захотела…
 

Георгию Шенгели

 
Ты, кто в плаще и в шляпе мягкой,
Вставай за дирижерский пульт!
Я славлю культ помпезный Вакха,
Ты – Аполлона строгий культ!
 
 
В твоем оркестре мало скрипок:
В нем всё корнеты-а-пистон.
Ищи средь нотных белых кипок
Тетрадь, где – смерть и цепий стон!
 
 
Ведь так ли, и́наче (инáче?..)
Контрастней раков и стрекоз,
Сойдемся мы в одной задаче:
Познать непознанный наркоз…
 
 
Ты, завсегдатай мудрых келий,
Поющий смерть, и я, моряк,
Пребудем в дружбе: нам, Шенгели,
Сужден везде один маяк.
 

Финал

 
Закончен том, но не закончен
Его раздробленный сюжет.
Так! с каждою главою звонче
Поет восторженный поэт.
 
 
Напрасно бы искать причала
Для бесшабашного певца:
В поэме жизни нет начала!
В поэме жизни нет конца!
 
 
Неисчерпаемая тема
Ждет всей души, всего ума.
Поэма жизни – не поэма:
Поэма жизни – жизнь сама!
 

Классические розы
Стихи 1922–1930 гг

Ее Величеству Королеве Югославии Марии

с искренним восхищением почтительно

подношу в дар свою книгу.

Автор

Королеве Марии

 
Однажды в нашей северной газете
Я Вас увидел с удочкой в руках, —
И вспыхнуло сочувствие в поэте
К Жене Монарха в солнечных краях.
 
 
И вот с тех пор, исполнена напева,
Меня чарует всё одна мечта.
Стоит в дворцовом парке Королева,
Забрасывая удочку с моста.
 
 
Я этот снимок вырезал тогда же,
И он с тех пор со мной уже всегда.
Я не могу себе представить даже,
Как без него в былые жил года.
 
 
Мне никогда уж не разубедиться
В мечте, над финской созданной волной,
Что южная прекрасная царица
Владеет поэтической душой!
 

Классические розы

 
Как хороши, как свежи были розы
В моем саду! Как взор прельщали мой!
Как я молил весенние морозы
Не трогать их холодною рукой!
 

Мятлев. 1843

 
В те времена, когда роились грёзы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!
 
 
Прошли лета, и всюду льются слёзы…
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне!
 
 
Но дни идут – уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп…
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!
 

Чаемый праздник

 
О России петь – что стремиться в храм
По лесным горам, полевым коврам…
 
 
О России петь – что весну встречать,
Что невесту ждать, что утешить мать…
 
 
О России петь – что тоску забыть,
Что Любовь любить, что бессмертным быть!
 

 
Гой ты, царство балагана!
Ты, сплошная карусель!
Злою волей хулигана
Кровь хлебаешь, как кисель…
 
 
Целый мир тебе дивится,
Всё не может разгадать:
Ты – гулящая девица
Или Божья благодать?
 

 
На восток, туда, к горам Урала,
Разбросалась странная страна,
Что не раз, казалось, умирала,
Как любовь, как солнце, как весна.
 
 
И когда народ смолкал сурово
И, осиротелый, слеп от слёз,
Божьей волей воскресала снова, —
Как весна, как солнце, как Христос!
 

 
Ты потерял свою Россию.
Противоставил ли стихию
Добра стихии мрачной зла?
Нет? Так умолкни: увела
Тебя судьба не без причины
В края неласковой чужбины.
Что толку охать и тужить —
Россию нужно заслужить!
 

 
И будет вскоре весенний день,
И мы поедем домой, в Россию…
Ты шляпу шелковую надень:
Ты в ней особенно красива…
 
 
И будет праздник… большой, большой,
Каких и не было, пожалуй,
С тех пор, как создан весь шар земной,
Такой смешной и обветшалый…
 
 
И ты прошепчешь: «Мы не во сне?..»
Тебя со смехом ущипну я
И зарыдаю, молясь весне
И землю русскую целуя!
 

 
Или это чудится?
Или это так?
Тихо шепчет: «Сбудется:
К свету этот мрак.
Только не растаскивай
Скопленных лучей».
Чей ты, голос ласковый?
Чьих ты блеск очей?
 
 
Возникает гридница.
Смотришь, – ничего.
Слышится, – не видится.
Что за колдовство!
Проплывает утица
На призывный кряк.
Или это чудится?
Или это так?
 

 
Был май. На подстриженной Стрелке
Уже продавали фиалки.
Детишки играли в горелки,
И нежились горизонталки.
 
 
И шины колясок хрустели,
Прижатый тревожили гравий.
Был май, и на майской пастэли
Всё было в Островской оправе.
 
 
Белесо ночела столица
За Невками и за Невою.
И были обвеяны лица
Сиренью в тот май неживою…
 
 
Болотной, чахоточной, белой
Обвеяны были сиренью.
Дышали уста Изабеллой —
Чуть терпкой, чуть тленною ленью…
 
 
Была обреченность и гибель
В глазах, в Островах, в белой жути.
И в каждой-то каменной глыбе
Был сказ о последней минуте.
 
 
Угаслыми были горелки
И зяблыми горизонталки
В тот май полумертвый на Стрелке,
Где мертвыми стали фиалки…
 

 
Москва вчера не понимала,
Но завтра, верь, поймет Москва:
Родиться русским – слишком мало,
Чтоб русские иметь права…
 
 
И вспомнив душу предков, встанет,
От слова к делу перейдя,
И гнев в народных душах грянет,
Как гром живящего дождя.
 
 
И сломит гнет, как гнет ломала
Уже не раз повстанцев рать…
Родиться Русским – слишком мало:
Им надо быть, им надо стать!
 

 
Когда Бонапарт приближался к Москве
И щедро бесплодные сеял могилы,
Победный в кровавом своем торжестве, —
В овинах дремали забытые вилы.
 
 
Когда ж он бежал из сожженной Москвы
И армия мерзла без хлеба, без силы, —
В руках русской бабы вдруг ожили вы,
Орудием смерти забытые вилы!
 
 
…Век минул. Дракон налетел на Москву,
Сжигая святыни, и, душами хилы,
Пред ним москвичи преклонили главу…
В овинах дремали забытые вилы.
 
 
Но кровью людскою упившись, дракон
Готовится лопнуть: надулись все жилы.
Что ж, русский народ! Враг почти побежден:
– Хватайся за вилы!
 

 
Была у тебя страна,
И был у тебя свой дом,
Где ты со своей семьей
Лелеял побеги роз…
Но родины не ценя,
Свой дом не сумев сберечь,
И мало любя семью,
Ты всё потерял – был день,
Зачем же теперь видна
Во взоре тоска твоем,
И в чуждом краю зимой
Ты бродишь и наг, и бос?
И ждешь – не дождешься дня
Услышать родную речь
И, сев на свою скамью,
 
 
Смотреть на сгоревший пень?..
И снова сажать ростки,
И снова стругать бревно,
И, свадьбу опять сыграв,
У Неба молить детей, —
Чтоб снова в несчастный час,
Упорной страшась борьбы,
Презренным отдать врагам
И розы, и честь, и дом…
Глупец! от твоей тоски
Заморским краям смешно,
И сетовать ты не прав,
Посмешище для людей…
Живи же, у них учась
Царем быть своей судьбы!..
– Стихи посвящаю вам,
Всем вам, воплощенным в «нем»!
 

 
Я мечтаю о том, чего нет
И чего я, быть может, не знаю…
Я мечтаю, как истый поэт, —
Да, как истый поэт, я мечтаю.
 
 
Я мечтаю, что в зареве лет
Ад земной уподобится раю.
Я мечтаю, вселенский поэт, —
Как вселенский поэт, я мечтаю.
 
 
Я мечтаю, что Небо от бед
Избавленье даст русскому краю.
Оттого, что я – русский поэт,
Оттого я по-русски мечтаю!
 

 
– Что такое Россия, мамочка?
– Это… впавшая в сон княжна…
– Мы разбудим ее, любимая?
– Нет, не надо: она – больна…
 
 
– Надо ехать за ней ухаживать…
– С нею няня ее… была…
Съели волки старушку бедную…
– А Россия что ж?
 – Умерла…
 
 
– Как мне больно, моя голубушка!..
Сердце плачет, и в сердце страх…
– О, дитя! Ведь она бессмертная,
И воскреснет она… на днях!
 

 
Вот подождите – Россия воспрянет,
Снова воспрянет и на ноги встанет.
Впредь ее Запад уже не обманет
   Цивилизацией дутой своей…
 
 
Встанет Россия, да, встанет Россия,
Очи раскроет свои голубые,
Речи начнет говорить огневые, —
   Мир преклонится тогда перед ней!
 
 
Встанет Россия – все споры рассудит…
Встанет Россия – народности сгрудит…
И уж у Запада больше не будет
   Брать от негодной культуры росток.
 
 
А вдохновенно и религиозно,
Пламенно веря и мысля серьезно,
В недрах своих непреложностью грозный
   Станет выращивать новый цветок…
 
 
Время настанет – Россия воспрянет,
Правда воспрянет, неправда отстанет,
Мир ей восторженно славу возгрянет, —
   Родина Солнца – Восток!
 

 
Мой взор мечтанья оросили:
Вновь – там, за башнями Кремля, —
Неподражаемой России
Незаменимая земля.
 
 
В ней и убогое богато,
Полны значенья пустячки:
Княгиня старая с Арбата
Читает Фета сквозь очки…
 
 
А вот к уютной церковушке
Подъехав в щегольском «купэ»,
Кокотка оделяет кружки,
Своя в тоскующей толпе…
 
 
И ты, вечерняя прогулка
На тройке вдоль Москвы-реки!
Гранитного ли переулка
Радушные особняки…
 
 
И там, в одном из них, где стайка
Мечтаний замедляет лет,
Московским солнышком хозяйка
Растапливает «невский лед»…
 
 
Мечты! вы – странницы босые,
Идущие через поля, —
Неповергаемой России
Незаменимая земля!
 

 
В ту пору я жил в новгородских дебрях.
Мне было около десяти.
Я ловил рыбу, учился гребле,
Мечтал Америку посетить.
 
 
И часто, плавая в душегубке
И ловко вылавливая тарабар,
Размышлял о каком-нибудь там поступке,
Который прославила бы труба…
 
 
Я писал стихи, читал Майн Рида,
При встречах с девочками краснел,
И одна из сверстниц была мой идол,
Хотя я и не знал, что мне делать с ней…
 
 
Дружил с рабочими нашего завода,
Но любил все-таки – больше людей —
В преддверьи своего одиннадцатого года,
Всех наших четырнадцать лошадей!
 
 
В катанье на Масленице, в день третий
Когда доставляла тройка меня
В город, в котором учились дети,
По главной улице ее гонял.
 
 
И разогревшись, дав Тимофею
На чай прикопленных три рубля,
Говорил: «Понимаешь? Чтобы всех быстрее!»
И кучер гиком ее распалял.
 
 
Десятки саней оставались сзади,
Саней уважаемых горожан,
И, к общей зависти и досаде,
Мальчишка взрослых опережал!
 
 
А кончилось тем, что и сам стал взрослым
И даже довольно известным стал,
И этого достичь было очень просто,
Потому что истина всегда проста…
 

 
Гиацинтами пахло в столовой,
Ветчиной, куличом и мадерой,
Пахло вешнею Пасхой Христовой,
Православною русскою верой.
 
 
Пахло солнцем, оконною краской
И лимоном от женского тела,
Вдохновенно-веселою Пасхой,
Что вокруг колокольно гудела.
 
 
И у памятника Николая
Перед самой Большою Морскою,
Где была из торцов мостовая,
Просмоленною пахло доскою.
 
 
Из-за вымытых к Празднику стекол,
Из-за рам без песка и без ваты
Город топал, трезвонил и цокал,
Целовался, восторгом объятый.
 
 
Было сладко для чрева и духа.
Юность мчалась, цветы приколовши.
А у старцев, хотя было сухо,
Шубы, вата в ушах и галоши…
 
 
Поэтичность религии, где ты?
Где поэзии религиозность?
Все «бездельные» песни пропеты,
«Деловая» отныне серьезность…
 
 
Пусть нелепо, смешно, глуповато
Было в годы мои молодые,
Но зато было сердце объято
Тем, что свойственно только России!
 

 
На горах Алтая,
Под сплошной галдеж,
Собралась, болтая,
Летом молодежь.
 
 
Юношество это
Было из Москвы,
И стихи поэта
Им читали Вы.
 
 
Им, кто даже имя
Вряд ли знал мое,
Им, кто сплел с другими
Всё свое житье…
 
 
Ночь на бивуаке.
Ужин из ухи.
И костры во мраке,
И стихи, стихи!
 
 
Кедры. Водопады.
Снег. Луна. Цветы.
Словом, всё, что надо
Торжеству мечты.
 
 
Ново поколенье,
А слова ветхи.
Отчего ж волненье
Вызвали стихи?
 
 
Отчего ж читали
Вы им до утра
В зауральской дали,
В отблесках костра?
 
 
Молодежь просила
Песен без конца:
Лишь для русских – сила
Русского певца!
 
 
Я горжусь, читая
Ваше письмецо,
Как в горах Алтая
Выявил лицо…
 

 
Я чувствую, близится судное время:
Бездушье мы духом своим победим,
И в сердце России пред странами всеми
Народом народ будет грозно судим.
 
 
И спросят избранники – русские люди —
У всех обвиняемых русских людей,
За что умертвили они в самосуде
Цвет яркий культуры отчизны своей.
 
 
Зачем православные Бога забыли,
Зачем шли на брата, рубя и разя…
И скажут они: «Мы обмануты были,
Мы верили в то, во что верить нельзя…»
 
 
И судьи умолкнут с печалью любовной,
Поверив себя в неизбежный черед,
И спросят: «Но кто же зачинщик виновный?»
И будет ответ: «Виноват весь народ.
 
 
Он думал о счастье отчизны родимой,
Он шел на жестокость во имя Любви…»
И судьи воскликнут: «Народ подсудимый!
Ты нам не подсуден: мы – братья твои!
 
 
Мы – часть твоя, плоть твоя, кровь твоя, грешный,
Наивный, стремящийся вечно вперед,
Взыскующий Бога в Европе кромешной, —
Счастливый в несчастье, великий народ!»
 

 
Много видел я стран и не хуже ее —
Вся земля мною нежно любима.
Но с Россией сравнить?.. С нею – сердце мое,
И она для меня несравнима!
 
 
Чья космична душа, тот плохой патриот:
Целый мир для меня одинаков…
Знаю я, чем могуч и чем слаб мой народ,
Знаю смысл незначительных знаков…
 
 
Осуждая войну, осуждая погром,
Над народностью каждой насилье,
Я Россию люблю – свой родительский дом —
Даже с грязью со всею и пылью…
 
 
Мне немыслима мысль, что над мертвою – тьма…
Верю, верю в ее воскресенье
Всею силой души, всем воскрыльем ума,
Всем огнем своего вдохновенья!
 
 
Знайте, верьте: он близок, наш праздничный день,
И не так он уже за горами —
Огласится простор нам родных деревень
Православными колоколами!
 
 
И раскается темный, но вещий народ
В прегрешеньях своих перед Богом.
Остановится прежде, чем в церковь войдет,
Нерешительно перед порогом…
 
 
И в восторге метнув в воздух луч, как копье
Золотое, слова всеблагие,
Скажет солнце с небес: «В воскресенье свое
Всех виновных прощает Россия!»
 

 
Бывают дни: я ненавижу
Свою отчизну – мать свою.
Бывают дни: ее нет ближе,
Всем существом ее пою.
 
 
Всё, всё в ней противоречиво,
Двулико, двуедино в ней,
И дева, верящая в диво
Надземное, – всего земней.
 
 
Как снег – миндаль. Миндальны зимы.
Гармошка – и колокола.
Дни дымчаты. Прозрачны дымы.
И вороны – и сокола.
 
 
Слом Иверской часовни. Китеж.
И ругань-мать, и ласка-мать…
А вы-то тщитесь, вы хотите
Ширококрайнюю объять!
 
 
Я – русский сам и что я знаю?
Я падаю. Я в небо рвусь.
Я сам себя не понимаю,
А сам я – вылитая Русь!