Текст книги "Ананасы в шампанском"

 
Над узкою тропкою клены
Алеют в узорчатой грёзе
Корова, свинья и теленок
Прогулку свершают вдоль озера.
 
 
Коровой оборвана привязь,
Свиньею подрыта дверь хлева.
Теленок настроен игривей:
Он скачет, как рыба из невода…
 
 
Гуськом они шествуют дружно.
Мы в лодке навстречу им плыли.
Твои засверкали жемчужины
В губах, и зардели щек лилии…
 
 
И ты закричала: «Прелестно!
Ах, эта прогулка ведь чудо!»
С восторгом смотрела на лес,
Отбросила в сторону удочку…
 
 
Жемчужины рта вдруг поблекли,
Жемчужины глаз заблистали,
И ты проронила: «Намек
На то, что и здесь, и в Италии:
 
 
Чем люди различнее, дружба
Их крепче, как это ни странно…
О, если возможно, не рушь
Божественно-непостоянного…»
 

 
Аллеей лиственниц иду вдоль озера.
Вода прозрачная у самых ног.
Навстречу девушка мелькает розово,
Чтоб мыслить горестно поэт не мог…
 
 
Аллея темная и тьмой тяжелая,
И тьма безрадостна, и тьма пуста.
А та сверкальная! А та веселая!
И упоенная такая та!
 
 
Неторопливые подходят окуни
И неподвижные в воде стоят,
Как будто думают о русом локоне,
О платье розовом мечту таят…
 

 
Как женщина пожившая, но всё же
Пленительная в устали своей,
Из алых листьев клена взбила ложе
Та, кто зовется Грустью у людей…
 
 
И прилегла – и грешно, и лукаво
Печалью страсти гаснущей влеча.
Необходим душе моей – как слава! —
Изгиб ее осеннего плеча…
 
 
Петь о весне смолкаем мы с годами:
Чем ближе к старости, тем всё ясней,
Что сердцу ближе весен с их садами
Несытая пустынность осеней…
 

 
Осеню́ себя о́сенью – в дальний лес уйду.
В день туманный и серенький подойду к пруду.
 
 
Листья, точно кораблики, на пруде застыв,
Ветерка ждут попутного, но молчат кусты.
 
 
Листья мокрые, легкие и сухие столь,
Что возьмешь их – ломаются поперек и вдоль.
 
 
Не исчезнуть скоробленным никуда с пруда:
Ведь она ограничена, в том пруде вода.
 
 
Берега всюду топкие с четырех сторон.
И кусты низкорослые стерегут их сон.
 
 
Листья легкие-легкие, да тяжел удел:
У пруда они выросли и умрут в пруде…
 

 
Ее весны девятой голубые
Проказливо глаза глядят в мои.
И лилию мне водяную Ыйэ
Протягивает белую: «Прими…»
 
 
Но, как назло, столь узкая петлица,
Что сквозь нее не лезет стебелек.
Пока дитя готово разозлиться,
Я – в лодку, и на весла приналег…
 
 
Прощай! И я плыву без обещаний
Ее любить и возвратиться к ней:
Мне всё и вся заменит мой дощаник,
Что окунается от окуней…
 
 
Но и в моем безлюдье есть людское,
Куда бы я свой якорь ни бросал:
Стремят крестьян на озеро Чудское
Их барж клокочущие паруса.
 
 
Взъерошенная голова космата
И взъеропененная борода.
И вся река покрыта лаком «мата»,
В котором Русь узнаешь без труда…
 

 
Над озером смеялись берегини
   Зеленовзорые и русые.
И были небеса спокойно-сини
   Над обольстительной чарусою.
 
 
Мы шли весь день и захватили вечер,
   Ведомы странными летасами.
Нам в городе жить больше стало нечем
   С его ненужными прикрасами.
 
 
Мы ночью развели костер в лывине,
   И запорхали всюду искры скорые.
И к огоньку присели берегини
   Притихшие, зеленовзорые.
 

 
Сыграй мне из «Пиковой дамы»,
Едва ль не больнейшей из опер,
Столь трогательной в этой самой
Рассудочно-черствой Европе…
 
 
Сначала сыграй мне вступленье,
Единственное в своем роде,
Где чуть ли не до преступленья
Мечта человека доводит…
 
 
Мечта! ты отринута миром…
Сестра твоя – Страсть – в осмеяньи…
И сердцу, заплывшему жиром,
Не ведать безумства желаний…
 
 
О, всё, что ты помнишь, что знаешь,
Играй мне, играй в этот вечер:
У моря и в северном мае
Чайковский особо сердечен…
 

 
Высокая стоит луна.
Высокие стоят морозы.
Далекие скрипят обозы.
И кажется, что нам слышна
Архангельская тишина.
 
 
Она слышна, – она видна:
В ней всхлипы клюквенной трясины,
В ней хрусты снежной парусины,
В ней тихих крыльев белизна —
Архангельская тишина…
 

 
Она живет в глухом лесу,
Его зовя зеленым храмом.
Она встает в шестом часу,
Лесным разбуженная гамом.
 
 
И умывается в ручье,
Ест только хлеб, пьет только воду
И с легкой тканью на плече
Вседневно празднует свободу.
 
 
Она не ведает зеркал
Иных, как зеркало речное.
Ей близок рыбарь, житель скал,
Что любит озеро лесное.
 
 
Но никогда, но никогда
Она ему о том не скажет:
Зачем? К чему! Идут года,
И время умереть обяжет.
 
 
Ее друзья – два зайца, лось
И чернобурая лисица.
Врагов иметь ей не пришлось,
Вражда ей даже не приснится…
 
 
Не знать страданья от вражды
И от любви не знать страданья —
Удел божественный! Чужды
Ей все двуногие созданья.
 
 
И только птиц, двуногих птиц
Она, восторженная, любит.
Пусть зверство человечьих лиц
Безгрешной нежность не огрубит!
 
 
Не оттого ль и рыболов,
Любезный сердцу, инстинктивно
Ее пугает: и без слов
В нем что-то есть, что ей противно…
 
 
Людское свойство таково,
Что не людей оно пугает…
Она – земное божество,
И кто она – никто не знает!..
 

 
Не старость ли это, – не знаю, не знаю, —
Быть может, усталость – души седина,
Но тянет меня к отдаленному краю,
Где ласковей воздух и ярче волна.
 
 
Мне хочется теплого и голубого,
Тропических фруктов и крупных цветов,
И звончатой песни, и звучного слова,
И грёз без предела, и чувств без оков.
 
 
Я Север люблю, я сроднился с тоскою
Его миловидных полей и озер.
Но что-то творится со мною такое,
Но что-то такое завидел мой взор,
 
 
Что нет мне покоя, что нет мне забвенья
На родине тихой, и тянет меня
Мое пробудившееся вдохновенье
К сиянью иного – нездешнего – дня!
 

Там, у вас на Земле

 
На планете Земле, – для ее населенья обширной,
Но такой небольшой созерцающим Землю извне, —
Где нет места душе благородной, глубокой и мирной,
Не нашедшей услады в разврате, наживе, войне;
 
 
На планете Земле, помешавшейся от самомненья
И считающей все остальные планеты ничем,
Потому что на ней – этом призрачном перле
                                                       творенья, —
Если верить легенде, был создан когда-то Эдем;
 
 
Где был рáспят Христос, жизнь отдавший за атом
                                                        вселенной,
Где любовь, налетая, скорбит на отвесной скале
В ужасе пред людьми – там, на вашей планете
                                                       презренной,
Каково быть поэтом на вашей жестокой Земле?!.
 

 
Король Фокстротт пришел на землю править,
   Король Фокстротт!
И я – поэт – его обязан славить,
   Скривив свой рот…
 
 
А если я фокстроттных не уважу
   Всех потрохов,
Он повелит рассыпаться тиражу
   Моих стихов…
 
 
Ну что же, пусть! Уж лучше я погибну
   Наверняка,
Чем вырваться из уст позволю гимну
   В честь дурака!
 

 
«Культура! Культура!» – кичатся двуногие звери,
Осмеливающиеся называться людьми,
И на мировом языке мировых артиллерий
Внушают друг другу культурные чувства свои!
 
 
Лишенные крыльев телесных и крыльев духовных,
Мечтают о первых, как боле понятных для них,
При помощи чьей можно братьев убить своих кровных,
Обречь на кровавые слёзы несчастных родных…
 
 
«Культура! Культура!» – и в похотных тактах фокстротта,
Друг к другу прижав свой – готовый рассыпаться –
                                                            прах,
Чтут в пляске извечного здесь на земле Идиота,
Забыв о картинах, о музыке и о стихах.
 
 
Вся славная жизнь их во имя созданья потомства:
Какая величественная, священная цель!
Как будто земле не хватает еще вероломства,
И хамства, и злобы, достаточных сотне земель.
 
 
«Культура! Культура!» – и прежде всего: это город —
Трактирный зверинец, публичный – общественный! –
                                                           дом…
«Природа? Как скучно представить себе эти горы,
И поле, и рощу над тихим безлюдным прудом…
 
 
Как скучно от всех этих лунных и солнечных светов,
Таящих для нас непонятное что-то свое,
От этих бездельных, неумных, голодных поэтов,
Клеймящих культуру, как мы понимаем ее…»
 

 
Пошлее праздников придумать трудно,
И я их внешности не выношу:
Так отвратительно повсюду людно,
Что в дивной праздности таится жуть.
 
 
Вот прифрантившееся обнищанье
Глядит сквозь розовенькие очки,
Как в банях выпаренные мещане
Надели чистые воротнички,
 
 
Как похохатывают горожанки,
Обворожаемые рожей лжи, —
Бессодержательные содержанки
Мужей, как собственных, так и чужих…
 
 
Три дочки Глупости – Бездарность, Зависть
И Сплетня – шляются, кичась, в толпе,
Где пышно чествуется мать красавиц,
Кто в праздник выглядит еще глупей.
 
 
Их лакированные кавалеры —
Хам, Вздор и барственный на вид Разврат, —
Собой довольные сверх всякой меры,
Бутылки выстроили вдоль ковра.
 
 
Кинематографом и лимонадом
Здесь открываются врата в тела,
И Пошлость радуется: «Так и надо»,
И Глупость делает свои дела…
 

 
Это кажется или это так и в самом деле,
В пору столь деловитых и вполне бездельных дел,
Что крылатых раздели, что ползучих всех одели
И ползучие надели, что им было не в удел?
 
 
И надев одеянье, изготовленное Славой
Для прославленных исто, то есть вовсе не для них,
Животами пустились в пляс животною оравой,
Как на этих сумасшедших благосклонно ни взгляни…
 
 
И танцуют, и пляшут, да не час-другой, а – годы,
Позабыв о святынях, об искусстве и любви;
Позабыв о красотах презираемой природы,
Где скрываются поэты – человечьи соловьи…
 
 
И скрываясь от гнуси со стреноженною пляской,
От запросов желудка, от запросов живота,
Смотрят с болью, презреньем и невольною опаской
На былого человека, превращенного в скота…
 

 
Я ни с этими и ни с теми,
Одинаково в стороне,
Потому что такое время,
Когда не с кем быть вместе мне…
 
 
Люди жалки: они враждою
Им положенный полувек
Отравляют, и Бог с тобою,
Надоедливый человек!
 
 
Неужели завоеванья,
Изобре´тенья все твои,
Все открытья и все познанья —
Для изнедриванья Любви?
 
 
В лихорадке вооруженья
Тот, кто юн, как и тот, кто сед,
Ищет повода для сраженья
И соседу грозит сосед.
 
 
Просветительная наука,
Поощряющая войну,
Вырвет, думается, у внука
Фразу горькую не одну.
 
 
А холопское равнодушье
К победительному стиху,
Увлеченье махровой чушью,
И моленье на чепуху?
 
 
Мечтоморчатые поганки,
Шепелявые сосуны, —
В скобку стрижены мальчуганки
И стреножены плясуны.
 
 
Ложный свет увлекает в темень.
Муза распята на кресте.
Я ни с этими и ни с теми,
Потому что как эти – те!
 

 
Был дух крылат,
Бескрыло тело.
Земных палат
Не захотело.
 
 
Приобрело
У птицы крылья,
Превозмогло
Свое бессилье.
 
 
Всё побороть!
Не тут-то было:
Крылата плоть,
Душа бескрыла.
 

 
Изумительное у меня настроенье:
Шелестящая чувствуется чешуя…
И слепит петухов золотых оперенье…
Неначертанных звуков вокруг воспаренье…
Ненаписываемые стихотворенья…
– Точно Римского-Корсакова слышу я.
 
 
Это свойственно, может быть, только приморью,
Это свойственно только живущим в лесу,
Где оплеснуто сердце живящей лазорью,
Где свежаще волна набегает к подгорью,
Где наш город сплошною мне кажется хворью,
И возврата в него – я не перенесу!..
 

Ф. М. Лотаревой

 
Как бы ни был сердцем ты оволжен,
Как бы лиру ни боготворил,
Ты в конце концов умолкнуть должен:
Ведь поэзия не для горилл…
 
 
А возможно ли назвать иначе,
Как не этой кличкою того,
Кто по-человечески не плачет,
Не переживает ничего?
 
 
Этот люд во всех твоих терцинах
Толк найдет не больший, – знаю я, —
Чем в мессинских сочных апельсинах
Тупо хрюкающая свинья…
 
 
Разве же способен мяч футбольный
И кишок фокстроттящих труха
Разобраться с болью богомольной
В тонкостях поэтова стиха?
 
 
Всех видов искусства одиноче
И – скажу открыто, не тая —
Непереносимее всех прочих —
Знай, поэт, – поэзия твоя!
 
 
Это оттого, что сердца много
В бессердечье! Это оттого,
Что в стихах твоих наличье Бога,
А земля отвергла Божество!
 

 
Чем в старости слепительнее ночи,
Тем беспросветней старческие дни.
Я в женщине не отыскал родни:
Я всех людей на свете одиноче.
 
 
Очам непредназначенные очи
Блуждающие теплили огни.
Не проникали в глубину они:
Был ровным свет. Что может быть жесточе?
 
 
Не находя Искомой, разве грех
Дробить свой дух и размещать во всех?
Но что в отдар я получал от каждой?
 
 
Лишь кактус ревности, чертополох
Привычки да забвенья трухлый мох.
Никто меня не жаждал смертной жаждой.
 

 
Меж тем как век – невечный – мечется
И знаньями кичится век,
В неисчислимом человечестве
Большая редкость – Человек.
 
 
Приверженцы теорий Дарвина
Убийственный нашли изъян:
Вся эта суетливость Марфина —
Наследье тех же обезьян.
 
 
Да, в металлической стихийности
Всех механических страстей —
Лишь доля малая «марийности»
И серебристости вестей…
 
 
Земля! Века – ты страстью грезила,
Любовь и милосердье чла,
И гордостью была поэзия,
Для человечьего чела!
 
 
Теперь же дух земли увечится,
И техникою скорчен век,
И в бесконечном человечестве,
Боюсь, что кончен Человек.
 

 
Сомненья не было – а мы-то думали! а мы-то верили!.. —
Что человечество почти не движется в пути своем…
Как в веке каменном, как при Владимире
                                   в Днепровском тереме,
Так в эру Вильсона зверье останется всегда зверьем…
 
 
Война всемирная, – такая жадная, такая подлая
Во всеоружии научных методов, – расписка в том,
Что от «божественного» современника животным отдало,
И дэнди в смокинге – размаскированный – предстал
                                                          скотом…
 
 
Кто кинофильмами и бубикопфами, да чарльстонами
Наполнил дни свои, кто совершенствует мертвящий газ,
О, тот не тронется природой, музыкой, мечтой и стонами,
Тот для поэзии – а мы-то верили! – душой угас…
 

 
С отлогой горы мы несемся к реке на салазках,
И девушкам любо, и девушкам очень смешно.
Испуг и блаженство в красивых от холода глазках,
Обычно же… впрочем, не всё ли мне это равно!
 
 
Навстречу дубы – мы несемся аллеей дубовой —
Торопятся в гору и мимо мелькают стремглав.
Вот речка. И девушек хохот жемчужно-пунцовый
Из-под завитушек, седых от мороза, – лукав.
 
 
Мне трудно поверить, в морозных участнику гульбах,
Что эти здоровые дети – не тяжкий ли сон? —
С парнями пойдут, под расстроенный старенький
                                                        Мюльбах,
Отплясывать ночью стреноженный дохлый чарльстон!..
 

 
Мне взгрустнулось о всех, кому вовремя я не ответил,
На восторженность чью недоверчиво промолчал:
Может быть, среди них были искренние, и у этих,
Может быть, ясен ум и душа, может быть, горяча…
 
 
Незнакомцы моих положений и возрастов разных,
Завертело вас время в слепительное колесо!
Как узнать, чья нужда деловою была и чья – праздной?
Как ответить, когда ни имен уже, ни адресов?..
 
 
Раз писали они, значит, что-нибудь было им нужно:
Ободрить ли меня, ободренья ли ждали себе
Незнакомцы. О, друг! Я печален. Я очень сконфужен.
Почему не ответил тебе – не пойму, хоть убей!
 
 
Может быть, у тебя, у писавшего мне незнакомца,
При ответе моем протекла бы иначе судьба…
Может быть, я сумел бы глаза обратить твои к солнцу,
Если б чутче вчитался в письмо… Но – гремел барабан!
 
 
Да, гремел барабан пустозвонной столицы и грохот,
Раздробляя в груди милость к ближнему, всё заглушал…
Вы, писавшие мне незнакомцы мои! Видят боги,
Отдохнул я в лесу, – и для вас вся раскрыта душа…
 

 
Как драгоценен перстень мой,
Такой простой, такой дешевый,
На мой вопрос мне дать готовый
Единственный ответ прямой!
 
 
Есть в перстне у меня тайник,
Причудливый своим затвором,
Тот благодетельный, в котором
Сокрыт последний в жизни миг.
 
 
С трудом, но всё еще дышу.
В мирáжи всматриваясь далей,
Цианистый лелею калий…
Когда же умереть решу,
 
 
Неуподобленный герою,
Уверившись, что даль пуста,
Бестрепетно тайник открою
И смерть вложу в свои уста.
 

 
Судьбою нашей правит Случай,
И у него такая стать,
Что вдруг пролившеюся тучей
Он может насмерть захлестать.
 
 
Но он же может дать такое
Блаженство каждому из нас,
Что пожалеешь всей душою
О жизни, данной только раз!
 

 
Ты, девушка, должна
Пример с природы брать:
Луна – пока юна —
Уходит рано спать…
 
 
Ты, девушка, должна
Пример с природы брать:
Весна – пока весна —
Не станет летовать…
 
 
И не волна – волна,
Пока – на море гладь…
Ты, девушка, должна
Пример с природы брать.
 

 
Говорят, что она возвращается пьяная утром
И, склонясь над кроватью ребенка, рыдает навзрыд,
Но лишь полночь пробьет, в сердце женщины, зыбком
                                                          и утлом,
О раскаянье утреннем вдруг пробуждается стыд…
 
 
Говорят, что она добродетель считает ненужной,
Вышивая шелками тайком для ребенка жабо…
Говорят, что она над любовью глумится и дружбой,
В ежедневных молитвах своих славословя любовь!
 
 
Говорят, что порочностью очень ей нравится хвастать,
Осуждая в душе между тем этот самый разврат…
Говорят, оттого-то она так и любит контрасты,
Что известно ей всё, что повсюду о ней говорят!..
 

 
Ни меня не любили они, ни любви моей к ним,
Ни поющих стихов, им написанных в самозабвенье,
Потому что, расставшись со мной, не окончили дни,
Жить остались они и в других обрели утешенье…
 
 
Пусть, живя у меня, никогда не свершали измен,
Но зачем же расстаться с поэтом сумели так просто?
Ах, о том ли я грезил при встречах и в каждом письме,
Очаровываясь милой новою женщиной вдосталь?
 
 
О, никем никогда вечно любящий незаменим:
Не утратила смысла старинная верность «до гроба»…
Ни меня не любили они, ни стихов моих к ним,
Ни боязни разлук… Но и я не любил их, должно быть!
 

 
Когда ее все обвиняли в скаредности,
В полном бездушье, в «себе на уме»,
Я думал: «Кого кумушки не разбазарят?
Нести чепуху может всякий суметь».
 
 
Но когда ее муж-проходимец, пиратствуя,
Срубил двухстолетние три сосны
В саду ее детства и она не препятствовала,
Я понял, что слухи про нее верны.
 

 
Все наши деяния, все наши дарованья —
Очаровательные разочарованья,
И каждый человек до гроба что донес?
Лишь невыплакиваемые глуби слёз,
 
 
Лишь разуверенность во всём, во что он верил,
Лишь пустоту глубин, которых не измерил,
Лишь сон, пробуживаемый небытием…
Мы этот жалкий ноль бессмертием зовем.
 

 
Я подхожу к окну: в опустошенье
Деревья, море, небо и поля.
Опустошенным кажется движенье
И проплывающего корабля.
Всё пустота. Такое положенье
Дано тебе, осенняя земля.
 
 
Я подхожу к душе своей, – и тоже
Там пусто всё: желанья и мечты!
Как это всё на юность не похоже,
И сам себя признать боишься ты!
Смыкаются уста и брови строже
В предчувствии смертельной пустоты.
 

 
Ее здесь считают счастливой: любовник батрачит,
Муж «лезет из кожи» – завидная участь для дам!
Ее называют красавицей здесь: это значит —
По формам кормилица, горничная по чертам.
 
 
Она здесь за умницу сходит легко и свободно:
Ее бережливость, рассудочность разве не ум?
И разве не ум отдаваться всем встречным за модный,
В других вызывающий зависть весенний костюм?
 
 
Ее отношенье к искусству одно чего стоит!
Она даже знает, что Пушкин был… чудный поэт!
Взгрустнется ль – «Разлукою» душу свою успокоит
И «Родину» любит просматривать прожитых лет…
 
 
Мы с Вами встречаем ее ежедневно, читатель,
Хотя и живем в совершенно различных краях,
Роскошная женщина, как говорит обыватель,
Тот самый, о ком повествуется в этих стихах…
 

 
Годами девочка, а как уже черства,
Жестка, расчетлива, бездушна и практична.
И в неприличности до тошноты прилична,
И всё в ней взвешено: и чувства, и слова.
Ах, не закружится такая голова
Затем, что чуждо ей всё то, что поэтично…
 
 
Такая женщина не любит никого,
Но и ее любить, конечно, невозможно:
Всё осторожно в ней, бескрыло и ничтожно.
Толпа любовников, и нет ни одного,
О ком подумала бы нежно и тревожно…
 
 
И это – женщина, земное божество!
 

 
Изменить бы! Кому? Ах, не всё ли равно!
Предыдущему. Каждому. Ясно.
С кем? И это не важно. На свете одно
Изменяющееся прекрасно.
 
 
Одному отдаваясь, мечтать о другом —
Неиспробованном, невкушенном,
Незнакомом вчера, кто сегодня знаком
И прикинется завтра влюбленным…
 
 
Изменить – и во что бы ни стало, да так,
Чтоб почувствовать эту измену!
В этом скверного нет. Это просто пустяк.
Точно новое платье надену.
 
 
И при этом возлюбленных так обмануть,
Ревность так усыпить в них умело,
Чтобы косо они не посмели взглянуть, —
Я же прямо в глаза бы посмела!
 
 
Наглость, холод и ложь – в этом сущность моя.
На страданья ответом мой хохот.
Я красива, скользка и подла, как змея,
И бездушно-суха, как эпоха.
 

 
Этой милой девушке с легкою недужинкой
В сердце, опрокинутом в первый же полет,
Доброглазой девушке, названной Жемчужинкой,
Ливней освежительных счастье не прольет.
 
 
Сердце обескрыливший юноша хорошенький
Причинил нечаянно жгучую печаль.
«Боже! Правый Господи! Не вреди Алешеньке:
Был он легкомысленным, и его мне жаль…»
 
 
Сердце успокоивший, нелюбимый девушкой,
Женщиной разлюбленный, преданностью мил…
Разве успокоиться ей в такой среде мужской?
Ждать же принцев сказочных не хватает сил.
 
 
И не надо, милая, этих принцев сказочных:
Чванные и глупые. Скучные они.
И они не стоят ведь лент твоих подвязочных,
И от встречи с принцами Бог тебя храни!
 
 
Так-то, безудачная мужняя безмуженка,
Жертвы приносящая в простоте своей,
Смерть не раз искавшая, кроткая Жемчужинка,
Драгоценный камешек средь людских камней!