Текст книги "Елисейские Поля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/eliseyskie-polya-248705.jpg)
Автор книги: Ирина Одоевцева
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Домой Кролик вернулся поздно, когда его жена уже спала в их общей широкой кровати. Он прошел на носках в ванную и зажег электричество. В большом зеркале на стене отразилась его короткая фигура в котелке, с сигарой в руке, с галстуком, немного съехавшим набок.
Обыкновенно он очень вежливо раскланивался с собой.
– Здравствуйте, Абрам Викентьевич. Как живется вам, как можется? – спрашивал он себя и отвечал, улыбаясь и шаркая ножкой: – Спасибо. Отлично. Всё прыгаем.
Но сегодня он, будто стыдясь себя, быстро отвел глаза и стал открывать никелированные краны.
– Скверно, скверно. Ах, скверно.
Вода шумно бежала в белую ванну. Этот шум, шум бегущей воды, всегда вызывал в нем воспоминание Иматры. И сейчас он ясно увидел водопад, с грохотом летящий вниз, сияющий, серебряный, ледяной. Увидел серые сосны, и камни, и себя в студенческой фуражке.
Он разделся, сел в теплую душистую ванну. На минуту стало совсем спокойно – ни забот, ни стыда, ни страха. Как будто заботы, стыд и страх растворились в этой теплой, душистой воде, отошли куда-то за эти белые кафельные стены. Тревогу и напряжение сменила блаженная слабость, голова, вдруг ставшая пустой и легкой, склонилась набок, и веки закрылись.
Сидеть бы так долго, долго, всегда. И чтобы ничего больше не было.
Если вскрыть бритвой вены в ванне? Говорят, это самая приятная смерть. Ничего не почувствуешь, только слабость, только легкость, как сейчас, и умрешь спокойно. И всему конец. Он вздрогнул. «Нет, нет. Я не могу. Это совсем невозможно. У меня нет бритвы», – вспомнил он с облегчением. Он всегда брился в парикмахерской, и дома у него даже безопасной бритвы нет. И слава богу, что нет.
Вода остыла, стало холодно и тревожно. Он закутался в купальный халат.
«Неправда, – подумал он, – роковые женщины совсем не смуглые, с блестящими, как угли, глазами и адскими планами. Такой женщине он не попался бы, с такой справился бы. Нет, роковая женщина светловолосая, сероглазая и беспомощная. Она ничего не любит, ничего не хочет. Она даже не злая. Она безразличная. Разве она обрадовалась сегодня серьгам?» А он так надеялся на эти серьги.
Он приподнял одеяло и лег рядом с женой. В темноте смутно белело ее лицо. Длинные пряди волос извивались по подушке, как мокрая морская трава. Он отодвинулся от нее на самый край кровати. Одеяло тяжело легло ему на грудь.
Вот и опять ночь. Ах, как скверно.
Он зажмурился и повернулся на спину. Завтра… Нет, о том, что будет завтра, лучше не думать. Все так запутанно, тяжело и скверно.
Он вдруг вспомнил слова своей старой бабушки-еврейки, маленькой, сутулой, вечно кутавшейся в большой клетчатый платок: «Не дай тебе Бог, Абрамчик, перенести все страдания, которые может вынести человек».
Не дай тебе Бог. А вот Бог дал. Не послушался старой бабушки в клетчатом платке. Разве он не перенес уже почти все страдания, которые может вынести человек?
Сквозь неплотно задернутые шторы тонкий лунный луч падал на ковер. Кресло у окна тяжело темнело.
Рояль поблескивал в углу. Было тепло и тихо. Фанни дышала почти неслышно.
Ему стало страшно. Он снова зажмурился. Что впереди? Что еще осталось перенести? Неужели позор, суд, тюрьма? Не думать, не думать. Лежать так на спине и стараться представить себе что-нибудь успокоительное. Звезды. Да, это очень успокоительно. Звездный свет доходит до земли в двести лет. Или вот еще об Египте. Нет, лучше уж о звездах. Но только надо сосредоточиться, чтобы ясно их видеть. Большая Медведица, Кассиопея, Сатурн. Сатурн? Сколько у него колец? Девять, кажется. Они медленно вращаются. Что значит моя жизнь, мое горе? Что вообще значит человеческая жизнь? Сатурн, Венера.
Рядом что-то тихо зашевелилось. Он повернул голову, с удивлением вглядываясь в темноту. Что это? Разве он не один? Не один, под огромным звездным небом, со своей тоской?
– Фанни, вы не спите?
Шорох перешел в шепот:
– Нет, я не сплю, Абрам Викентьевич.
– Что с вами? Вам приснился дурной сон?
– Нет, я не спала. Я, – всхлипнула она, – я знаю. Это вы для нее серьги взяли. – Она громко заплакала, как-то по-детски ловя воздух старыми, мокрыми губами. – Я все знаю. Я давно знаю. Еще весной. Я не хотела вам говорить. Но я больше не могу, не могу, не могу.
Он наклонился к ней, протянул руку и коснулся ее голого, горячего плеча. И от этого давно забытого прикосновения сердце его вздрогнуло от нежности и жалости.
– Фанни, Фанни, – в отчаянии зашептал он. – Простите меня. Я негодяй. Я разорил, ограбил вас, Фанни, слушайте. Это еще не самое страшное. Может быть, завтра нас выгонят отсюда на улицу. Как мы будем жить? Я даже не знаю, смогу ли я вас прокормить. И ваша музыка. У вас не будет рояля, Фанни.
Слезы потекли по его дряблым щекам. Он прижался к ее плечу, ища у нее спасения.
– Фанни, я так несчастен. Простите меня, простите.
Но она, не слушая его, всхлипывала:
– Я еще весной знала. И когда вы в Биарриц уехали. Я все молчала, все молчала.
Их слезы, смешиваясь, текли по подушке. Фаннина теплая рука обняла его шею.
– За что? За что? Разве я не была вам верной женой? Разве я не любила вас все эти двадцать лет?
– Я даже не знаю, может быть, вам придется работать. Поймите, у меня ничего не осталось.
– Так любила. Так люблю. За что? И на кого променяли?
Он не слушал. От ее плеча, от ее мягкой руки шло с детства знакомое тепло.
Опухшие от слез веки тихо закрывались, опухшие от слез губы тихо шептали:
– Простите, Фанни, простите.
Уже не было отчаяния и не было боли. Стало тихо, спокойно, легко. Ему казалось, что он лежит рядом уже не с Фанни, не с женой, а с бабушкой, накрывшись ее клетчатым платком, пахнущим корицей и луком. И не Фанни вздыхает и всхлипывает над его ухом, а бабушка поучает его монотонным голосом:
– Человеку врать нельзя. У человека голова маленькая. Он соврет и забудет. Вот лошадь, у нее голова большая. Ей врать можно.
Кромуэль спрыгнул с трамвая и завернул за угол. И сразу увидел среди золотых осенних лип розовый дом. Он был маленький, двухэтажный, с широкими окнами и террасой.
Сердце Кромуэля сжалось, будто в этом розовом доме его ждало несчастье.
«Не ходить? Вернуться?» – смутно мелькнуло в его голове.
Но это продолжалось только минуту. Он взялся за калитку и взволнованно и радостно взглянул на окно во втором этаже, на ее окно. За этим окном она ждет его. Он позвонил. Прислуга открыла дверь.
– Барышня дома? – спросил он.
Она показала рукой на лестницу:
– Там, наверху.
– Пожалуйста, предупредите барышню.
Но прислуга уже повернулась к нему спиной:
– Некогда мне предупреждать. Идите сами.
Кромуэль остался один в большой полутемной прихожей. В зеркале отражался букет мохнатых, увядших хризантем. Серое шелковое пальто свешивалось с соломенного кресла. Слабо и пыльно пахло духами. На столе около вазы лежала белая перчатка, казавшаяся белой отрезанной рукой. Пустые пальцы жалобно поднимались вверх, будто отталкивая или заклиная.
Кромуэль посмотрел на нее. Может быть, эта белая рука отталкивает его, запрещает ему войти. Он улыбнулся, поправил волосы и пошел вглубь к круглой лестнице. Узкое скошенное окно освещало белые перила и красную дорожку. На одной из ступенек лежала маленькая парчовая туфля. «Как туфелька Сандрильоны, – подумал он. – Кто ее потерял, возвращаясь сегодня ночью с бала? Та красивая дама, которую он видел на вокзале в Биаррице? Или Изольда?»
Из-за двери послышался смех. Кромуэль постучал.
– Войдите, – крикнула Лиза.
Он толкнул дверь. Комната была низкая, с голубым бобриком на полу. Вечернее солнце заливало ее широкой волной. Лиза сидела на краю низкого дивана.
– Кром! – Она вскочила, ее голубое платье метнулось, как бабочка в солнечном воздухе. – Кром, здравствуйте. Ах, как мне весело. – Она держала в руке стакан, ее светлые глаза блестели. От ее растрепанных светлых волос как будто шло сияние. – Ах, Кром, как хорошо, что вы пришли. – Она рассмеялась и, взмахнув ногами, опрокинулась на спину на диван.
Николай похлопал Кромуэля по плечу. Андрей поздоровался с ним вежливо, но сухо.
На столе стояла бутылка портвейна. Одэт налила Кромуэлю вина.
– Пейте, пейте, догоняйте нас.
Лиза лежала на диване, раскинув руки.
– Весело, ах как весело, – повторяла она.
Кромуэль сел рядом с ней. Ему было, как всегда, немного неловко среди этих слишком веселых, слишком шумных иностранцев. Он считал иностранцами всех, исключая Изольду. Изольда была своя. С моря. Такая же, как и он. Лиза подняла голову:
– Ну а обедать куда поедем?
– В русский ресторан, – крикнула Одэт.
– Я хочу с музыкой. – Лиза села на диван. – Едем сейчас. Я только чулки переодену. Эти вот лопнули. – Она показала дырку выше колена. – Достань, Одэт, там, в комоде.
Лиза сняла чулки. Кромуэль смотрел на ее маленькие ноги с розовыми налакированными ногтями. Золотистая от загара кожа казалась теплой и нежно блестела на коленях. Кромуэль покраснел.
Лиза болтала босыми ногами.
– Я очень люблю бегать босиком.
– Да, в Биаррице… – начал Кромуэль.
Лиза посмотрела на него:
– В Биаррице? Знаете, мне кажется, что это было ужасно давно, что я никогда там не была. Я почти ничего не помню. Только море. Как жаль, что тебя не было с нами, Андрей. Но в будущем году…
Она натянула чулки, застегнула подвязки.
– Теперь туфли, и готово.
На голубом бобрике двумя шелковыми, еще теплыми комочками лежали чулки, как только что застреленные маленькие птицы.
– Хоть вы и квакер, Кром, а губы я все-таки накрашу. Ведь здесь Париж.
Одэт суетилась около зеркала.
– Я уже выпила. Видите, у меня блестит нос, и никак его не запудрить. Как же я буду еще обедать?
Николай допил бутылку.
– Ну, теперь можно и ехать.
Кромуэль смотрел на все кругом: на бегающую по комнате Лизу, на ее брата, на Одэт, на Андрея – с каким-то странным чувством смущения, радости и беспокойства. Как будто он уже не имел права сидеть здесь, как будто уже не смел слушать Лизин смех. И оттого что он здесь, наверно, в последний раз и завтра его не позовут сюда, эта комната и эти люди казались ему необычайными и прелестными. Он смотрел на Лизу, и сердце его тоскливо холодело. Он смотрел на нее не так, будто он сидел тут рядом с ней, а так, будто он уже давно ушел от нее, умер и уже не он сам смотрит, а его душа, улетевшая из его тела, смотрит с неба сквозь потолок, смотрит с отчаянием и страстью, стараясь все увидеть, все запомнить. Только одну минуту. А там – вечность. И уже никогда не увидишь Изольду.
Лиза надела Наташину шляпу и шубку с большим горностаевым воротником:
– Я готова.
Она открыла дверь и выбежала. Кромуэль догнал ее на круглой лестнице. Она стояла у полутемного окна.
– Что же они так долго? – шепотом спросила она.
Он не удивился ее тихому голосу.
– Изольда, я вас люблю, – сказал он так же тихо.
Она вздохнула. Лицо ее стало грустным.
– Ах, зачем это? Не надо больше. – И покачала головой.
Одэт и Андрей шумно спускались с лестницы.
– Что ты, Лиза? То час возишься, а то не можешь минуту подождать.
Они вышли в сад.
– А где же ваш автомобиль? – удивилась Лиза.
Кромуэль покраснел:
– Он в гараже. Мотор испортился.
Лиза поморщилась:
– Как досадно. Терпеть не могу такси. Его скоро починят?
– Да, завтра. Непременно.
…На белой скатерти ваза с гвоздиками и рядом стакан с длинными соломинками. Какой веселый и таинственный свет. Откуда он идет? Из-под зеркал, из-за края потолка и еще откуда-то, неизвестно откуда.
– Жарко. – Лиза сдвигает шляпу на затылок, и от этого у нее сразу совсем детское лицо, как у девочки, набегавшейся в саду. – Весело. – Она улыбается.
Одэт пьет шампанское маленькими глотками, запрокинув коротко остриженную голову.
– Да, весело.
Лиза ставит локти на стол.
– Нам очень весело всем вместе. И очень хорошо. Вот кругом все эти люди. Им, наверное, не так весело. Ну, выпьем за нас.
Она чокается с Одэт. Андрей протягивает стакан Кромуэлю, стараясь улыбнуться.
Одэт показывает на него вилкой.
– Ревность, – говорит она по-русски.
Лиза толкает ее:
– Молчи.
Николай что-то подробно рассказывает, но никто не слушает.
Лиза чувствует себя счастливой. Она полузакрывает глаза. Все приятно – и этот таинственный свет, и эта резкая музыка. Лиза прислушивается. Вот он какой, этот джаз. Веселый, шумный, трещащий – кажется, сейчас лопнет от радости. А где-то там, внизу, горечь, а где-то там печаль. И она слышна. Она пробивается. Вот он какой. Но так и надо. И от этого еще веселее. Голова легко кружилась, и от этого все особенно ясно и понятно. Как будто все чувства, и зрение и слух, вдруг обострились. Она слышит то, что за три столика дама в белом платье говорит своему спутнику:
– Это невозможно. Мы не можем расстаться.
И его ответ:
– Ах, оставь. Я должен ехать.
У дамы в белом такой грустный вид и ресницы дрожат. Слышит ли Одэт? Спросить лень.
А если подумать о прошлом, мысль вдруг уходит треугольником через этот зал, и стену дома, и улицу. И в этом треугольнике все, что нужно, все, о чем думаешь, именно то, о чем вспоминаешь. Вот если о маме. Сразу и испуганный Кролик, и Борис, и мамин голос. И вот тут мама смеется, тут она плачет. И вот она поет «Очи черные». И надевает новые серьги. И все так ясно, и так жаль ее. Только не стоит об этом думать, а то расстроишься. И все ясно. И жизнь. И любовь. И автомобили, подъезжающие к ресторану там, на улице. И эти две женщины в парчовых накидках, входящие грациозно и небрежно. Бедные. Они думают, что они красивы, что ими все любуются. А они смешны. Лизе трудно удержаться, чтобы не рассмеяться им прямо в лицо. Она отворачивается и чувствует, как под столом чья-то рука пожимает ее колено. Чья? Андрей сидит рядом, Кромуэль напротив. Она не старается понять, чья это рука. Ей безразлично. Ей просто приятно. Она улыбается и смотрит вверх на слабо освещенный потолок:
– Как весело, как хорошо.
Она снимает шляпу. Светлые волосы, как сетка, падают ей на глаза. Теперь все как будто в тумане. И еще приятнее.
Как много говорит Николай, и Одэт тоже. Слишком много они говорят. Она уже не чувствует руки на колене. Зачем ушла эта рука? Было так хорошо.
Лиза поднимает голову:
– Я хочу танцевать.
Андрей и Кромуэль оба встают. Глаза их встречаются.
Одэт бьет в ладоши:
– Вот вы и соперники. Теперь вам надо драться на дуэли.
Лиза тоже встает:
– С вами, Кром.
Она осторожно выходит из-за столика. Голова кружится, так легко оступиться, упасть.
Вот она в середине зала. Паркет блестит, и кругом все кружится. И Лиза тоже кружится. Как легко танцевать. Ее короткое голубое платье разлетается веером. Ничего, пускай.
Как легко танцевать, как весело, какая прелестная, веселая, грустная музыка. Голова кружится.
– Держите меня крепче. Я упаду. Ах, зачем и кончили? Я хочу еще танцевать.
Они снова усаживаются за столик.
– Теперь с тобой, Андрей. – Лиза улыбается. – Сегодня ужасно весело. Я хочу каждый день так обедать.
В ресторан входит высокий англичанин во фраке. На минуту он останавливается, удивленно и холодно смотрит на Кромуэля, потом идет дальше к свободному столику у окна. Кромуэль краснеет и быстро встает.
– Кром, куда вы? – Лиза берет его за руку.
– Это… это Лесли, мой двоюродный брат. Мне надо с ним поговорить.
Он быстро пробирается к англичанину. Даже уши его краснеют от волнения. Лиза вытягивает шею, хочет услышать, что они говорят. Но музыка оглушительно гремит. И не все ли равно, что скажет этот надутый англичанин.
– Пойдем танцевать, Андрей.
И опять все кружится, и платье развевается веером, и сердце замирает и падает.
Кромуэль уже сидит за их столиком, все такой же красный, и на тарелке сложенный счет. У Одэт капризное и злое лицо.
– Уже уходить? – Лиза садится на диван. – А я не хочу.
– Надо; Лесли сказал, что пожалуется моей матери и… – Кромуэль еще больше краснеет.
Лиза пожимает плечами:
– Ну и пусть жалуется.
– Тогда меня пошлют обратно в Лондон.
Лиза вздыхает:
– Как глупо. Было так весело. Надо же было этому английскому черту…
Она встает. Андрей подает ей шубку с горностаевым воротником. Лиза кутается в нее, смотрится в зеркало, качает головой:
– Было так весело.
Она медленно идет к выходу. На нее смотрят. «Какая хорошенькая!» – доносится до нее. У выхода она останавливается, поджидая других, и, повернув голову, смотрит на англичанина во фраке.
Он тоже смотрит на нее холодно и возмущенно. Он держит в руке меню, лакей стоит перед ним, почтительно нагнувшись, но англичанин ничего не заказывает, он ждет, чтобы Кромуэль ушел.
Лиза насмешливо кивает ему, потом вдруг открывает рот и показывает ему язык. Все это произошло так быстро. Она уже идет по холлу. Она успела только услышать, как кто-то в зале захохотал, кто-то зааплодировал ей.
– Ты с ума сошла, – шепчет Одэт.
Андрей берет ее под руку:
– Молодец, Лиза, постояла за нас.
Кромуэль молчит.
– Куда же мы теперь? – спрашивает Николай.
Одэт размахивает шляпой:
– Дальше, дальше.
На улице холодно. Проезжают автомобили.
– Ну, куда же мы?
Они стоят на улице и смотрят друг на друга. Одэт смеется:
– Куда же мы?
– К сожалению… я… мы… – Кромуэль путается. – Мы никуда не можем ехать.
– Как? Почему?
Кромуэль не сразу отвечает, словно он что-то обдумывает.
– У меня нет денег, – говорит он тихо.
– Нет денег? – переспрашивает Николай. – Но…
– У меня нет денег, – повторяет Кромуэль. – Я сейчас истратил последние. Сегодня я заложил автомобиль, и больше взять негде. И теперь меня еще встретил Лесли.
Николай подходит к нему совсем близко:
– А твоя мать?
– Она не даст мне ни франка до Рождества.
– До Рождества? – Николай насмешливо свистит и разводит руками. – До Рождества.
Лиза кутается в шубку, прячет руки в широкие рукава. Она как будто не слышит, это ее не касается.
– Как холодно, – рассеянно говорит она.
Никто ей не отвечает. Они все еще стоят на тротуаре.
Николай поднимает воротник пальто.
– Что ж? Надо все-таки домой добраться. Надеюсь, ты нас довезешь?
Кромуэль кивает:
– Да-да. Конечно. – Он останавливает такси. – Нас пять человек. Я лучше сяду с шофером.
Андрей подталкивает его:
– Влезайте. Все поместимся.
Они ехали по темным пустынным улицам. Все молчали. Кромуэль смотрит на Лизу.
Сейчас, сейчас ее дом. Она не пригласит его. Даже пяти минут ему не осталось побыть возле нее. Даже пяти минут. Она не пригласит его к себе. Как бы холодно она ни сказала: «Может быть, вы зайдете?», даже если она приставит: «Уже поздно», он все-таки пойдет. Только бы еще раз войти в ее дом, в ее комнату. Увидеть ее глаза при свете, сесть рядом с ней на диван.
Она сидела, отвернувшись к окну. Шляпа из белых перышек соскользнула на пол. Кромуэль поднял ее и положил Лизе на колени. Она даже не повернула головы.
– Тебя тошнит? – спросила Одэт.
Лиза скривила губы:
– Мне отвратительно.
Такси остановилось. Лиза вышла первая. Лицо ее было бледно. Она протянула руку Кромуэлю:
– До свидания. Вы, наверно, поедете прямо домой. Мы все так устали. Спокойной ночи.
Одэт тоже простилась с Кромуэлем.
– Спасибо, – сказала она.
– За что? – растерялся он.
– За веселый вечер. – Одэт, улыбаясь, кивнула ему и побежала за Лизой.
Лиза уже поднималась по лестнице. Пола слишком длинной шубы волочилась по ступенькам. Ее светлые волосы тускло блестели. У нее был одновременно и несчастный, и царственный вид.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Андрей и Николай вошли в дом. Дверь хлопнула. Кромуэль остался один, отпустил такси. Лучше пойти пешком. Может не хватить денег.
Кромуэль стоял один посреди улицы. Что теперь делать? Ах да. Надо идти домой. Нельзя стоять ночью у чужого забора. Со шляпой в руках. Как нищий. Он надел шляпу. Надо идти домой. Ведь он знал, что все так будет. Разве не этого он ждал? И все-таки. Она даже не взглянула на него, будто его уже не было. Да, его уже нет. Он уже не существует. Раз он не может развлекать ее и ее друзей. Он шел по тихим, незнакомым улицам. Деревья в садах осторожно шумели. Небо понемногу светлело.
Он вспомнил, как в первый раз увидел Изольду. Какой он был счастливый, пока не знал ее. Какой счастливый, и не понимал.
Он вспомнил песок, и волны, и заход солнца. И вдруг ясно увидел девочку, утонувшую в тот день, ее черное мокрое трико, тонкие ноги и белое мертвое лицо с закрытыми глазами.
Ему стало жаль ее. В первый раз. Тогда от волнения, от страха за Изольду ему было некогда подумать о ней.
«Бедная, бедная».
У нее было такое милое, такое правдивое и спокойное лицо. Она бы не поступила так, как Изольда. Нет, она была другая.
От жалости его собственное горе вдруг на минуту побледнело. Но только на минуту.
– Изольда, – сказал он громко и заплакал.
«Что же это? – с отчаянием подумал он. – Плачу. Скоро мышей пугаться буду».
Он вытер глаза ладонью. Небо стало уже совсем светлое. Серые, легкие облака просвечивали розовым.
Кромуэль вздохнул, поднял голову и взглянул на небо. Мертвое, бледное, прозрачное лицо утонувшей девочки смотрело на него. Оно было тут, совсем близко. Оно светилось перед ним на рассветном, холодеющем парижском небе. Прозрачное, ясное, почти счастливое. От него веяло молчаливым утешением. Бледные губы улыбались ему, и от этой улыбки шло сияние.
Становилось все светлее. Облака таяли в рассветном небе. Лицо стало смутным, неясным. Уже нельзя было разглядеть ни закрытых глаз, ни тонких бровей. Все расплывалось. Осталась только одна улыбка. И вот даже улыбка исчезла. Но на розоватом небе, там, где было лицо мертвой девочки, еще долго дрожало какое-то легкое сияние.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?