Текст книги "Елисейские Поля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/eliseyskie-polya-248705.jpg)
Автор книги: Ирина Одоевцева
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Вечером в доме испортилось электричество. Екатерина Львовна уже спала. У нее болела голова, и она рано легла.
От непривычного слабого света свечи все в комнате стало каким-то особенным, таинственным. И было слишком тихо. Хоть бы хлопнула дверь, услышать бы чей-нибудь голос. Но прийти некому, а мама спит.
У пустой стены, где еще недавно белела Верина кровать, теперь кресло, и на нем сидит рыжий кот Васька. Обыкновенный кот, но на стене его большая черная тень кажется тигром. Люка не любит его, но с тех пор, как Вера уехала, берет его на ночь к себе. Все-таки живой. Все-таки вдвоем, не одна.
Люка раздевается, откидывает одеяло:
– Кись, кись, кись. Господин кот Васька, пожалуйте сюда.
Но кот не слушается. Он, не двигаясь, пристально смотрит на свечу.
– Что ты там видишь, глупый? Иди спать ко мне.
Кот все так же смотрит на пламя круглыми зелеными немигающими глазами.
Люке становится не по себе. Она замахивается на кота рукой:
– Брысь!
Но кот остается сидеть неподвижно.
– А, ты вот какой. Так погоди же. Я тебе усы спалю.
Люка подносит свечу к самой морде кота. Круглые стеклянные глаза смотрят прямо в огонь, прямо ей в лицо. И вдруг словно укол в сердце, похолодевшие пальцы разжимаются, роняют подсвечник.
– Ступка…
Свеча ударяется о пол. Темно. Темно, и нельзя дышать от страха. Но сейчас же открывается дверь, и Екатерина Львовна входит с лампой:
– Что ты шумишь, Люка?
– Я уронила свечу. Не уходи. Мне страшно.
Колени еще дрожат. Люка ложится в постель. Закрывает глаза.
– Перекрести меня, мама.
Екатерина Львовна крестит ее:
– Спи, деточка.
Люка боится взглянуть туда, на кресло.
– Мама, а Ступка… нет, что я… а Васька все еще сидит?..
– Васька? Разве он у тебя?
– Он на кресле, – испуганно шепчет Люка.
– Что с тобой, Люка? Никакого Васьки здесь нет.
– Тогда он под креслом. Поищи его, мамочка.
Екатерина Львовна наклоняется, смотрит под кресло, под кровать.
– Нет его. Тебе показалось.
– Он только что сидел здесь, – волнуется Люка. – Где же он? Найди его.
– Он, верно, на кухне. – Екатерина Львовна выходит из комнаты. – Ну конечно. Спит на плите. Принести его тебе?
– Ах нет, нет. Не пускай его ко мне. И запри его в кухне. Запри.
– Что за глупости. Зачем?
– Ну пожалуйста, мама.
Замок щелкает.
– И пожалуйста, завтра же отдай его кому-нибудь.
– Хорошо, – равнодушно соглашается Екатерина Львовна. – Я и то говорила, какой с него толк. Ведь мышей нет… Спи, Люка.
Люка лежит в темноте, прижимая маленький холодный крестик к груди:
– Господи, спаси и сохрани…
За стеной в кухне вода по капле падает в раковину и тихо поскрипывает пол. Там окно не завешено, и луна свободно гуляет по кухне, перебирает блестящие кастрюли, наводит тонкий луч на ножи… И он не спит. Он ходит от окна к плите и обратно. Оттого и пол скрипит. Только кто он? Васька? Или Ступка?.. Или?..
Люка стоит в коридоре, прислонившись к стене. Сегодня ее непременно вызовут по географии. Надо еще раз повторить урок.
За дверью в каморке, где составлены старые парты и доски, слышен шорох. Что там? Крыса? Люка боится крыс, но все-таки любопытно. Ведь не бросится же крыса на нее. Она тихо открывает дверь.
В узкой, пыльной, полутемной каморке, прямо на грязном полу… Люка смотрит, сердце тяжело остановилось, глаза открываются широко. Что они делают? Зачем?
Ей хочется захлопнуть дверь, убежать и даже себе не признаться, что видела. И все-таки она стоит на пороге и смотрит не отрываясь.
Красная подвязка на сером чулке и белая полоска кружев.
Что они делают? Зачем?
– Ах, – томно вздыхает Ивонна.
– Что вы делаете? – вдруг испуганно и громко вскрикивает Люка.
Жанна вскакивает первая, растрепанная, красная.
– Люка, ты видела?
Ивонна неуклюже встает, отряхивает клетчатое платье.
– Ну и видела. Подумаешь.
– Что вы делали? – повторяет Люка испуганно.
– Мы? Мы играли в Поля.
Жанна зажимает Ивонне рот:
– Не смей, не смей.
Но Ивонна отталкивает ее:
– Что тут такого?
– В Поля? – переспрашивает Люка. – Как? Я не понимаю.
– Очень просто. Ведь теперь Жанна приходит ко мне по воскресеньям. И Поль ее тоже целует. И теперь гораздо удобнее. Никто не мешает. Мы сидим в кабинете. Там диван. Только на полу твердо. Теперь я буду Полем. Перестань ломаться, Жанна. Хочешь играть с нами, Люка?
Но Люка, красная от стыда и отвращения, трясет головой:
– Это гадость. Свинство. Как вы можете?
– Ну, ты, пожалуйста, без морали. Не хочешь играть, твое дело. А другим не мешай. Убирайся!
Ивонна выталкивает Люку за дверь.
Люка бежит по коридору, сжимая кулаки. Навстречу идет круглая классная дама по прозванию Шар.
– Почему вы здесь? Уже урок начался.
Люка приседает:
– Извините. Я сейчас.
– А где Ивонна и Жанна? Их тоже нет.
– Они, должно быть, не вернулись еще с завтрака.
– Нет, я их видела. Может, там?
Шар протягивает короткую руку к каморке.
– Нет, нет. – Люка трясет головой. – Их там нет. Там никого нет. Честное слово.
Только бы она не пошла туда, не увидела бы их. Если найдет – скандал. Из лицея их выгонят.
– Я пойду поищу внизу.
– Идите в класс. Вам бы только бегать.
Классная дама поворачивает обратно. Люка вздыхает. Слава богу. Пронесло…
Жанна и Ивонна входят в середине урока. У Жанны томный и усталый вид и платье помято.
– Где вы были? – спрашивает Шар.
Ивонна краснеет и молчит.
– Мы гуляли, – говорит Жанна.
– Хорошо. Вы останетесь на час после занятий.
Ивонна садится на свое место рядом с Люкой:
– Это ты, дрянь, донесла.
Люка презрительно пожимает плечами.
– После урока, – говорит она, показывая кулак.
Звонок. Все вскакивают с мест. Парты шумно хлопают.
– Господа, – кричит Люка, стоя на скамейке, – я вызываю Ивонну на бокс.
– Принимаю, – флегматично кивает Ивонна. – Напрасно только связываешься со мной. Я тебя в котлету…
Все становятся кругом. Выбирают жюри. Борцы снимают передники, закатывают рукава. Люка первая входит в круг.
– Чемпион России, – представляет арбитр Жанна.
Люка кланяется.
– Чемпион Франции. – Ивонна тоже кланяется.
Борцы подают друг другу руки. Публика хлопает и волнуется.
– Ивонна на пять кило тяжелей.
– Но Люка ловчей.
– Ивонна сильней. Я за Ивонну. Ставлю один против пяти.
– Я за Люку.
– Проиграешь. Ивонна…
– Начинайте.
Люка зажмуривается и, размахивая кулаками как ветряная мельница, кидается на Ивонну. Ивонна ударяет ее в грудь. Люка с трудом удерживается на ногах.
– Браво, Ивонна, так ее, так.
Люка снова бросается на Ивонну. Она не чувствует ударов. Она ничего не слышит, ничего не видит. Только одно – победить.
Ивонна отступает. Она тяжело дышит и уже устала. Глаза у нее испуганные. Люка продолжает наступать.
– Держись, Ивонна. Браво, Люка, так, еще, еще. Браво, Люка.
На минуту борцы сцепляются.
– Царапается, – вскрикивает Люка.
Свист. Долой, долой Ивонну. Позор. Люка наступает, из ее расцарапанной щеки течет кровь.
– Браво, браво, Люка!
Ивонна уже только увертывается от ударов, защищает руками лицо. Она оглядывается – нельзя ли удрать. Но публика стоит сплошным кольцом, плечом к плечу.
– Врешь, не уйдешь! – уже по-русски кричит Люка.
– Довольно, – вдруг всхлипывает Ивонна. – Я больше не могу.
– Признаешь ли себя побежденной?
– Признаю, – всхлипывает Ивонна.
Жанна звонит в колокольчик.
– Чемпион России, в один раунд…
Борцы снова пожимают друг другу руку. Публика качает Люку.
– Тише, тише, уроните, убьете ее.
Люка, не совсем еще придя в себя, смотрит кругом счастливыми, ошалевшими глазами:
– Вот видите, победила.
Снова аплодисменты. Кто-то промывает ее расцарапанную щеку.
Кто-то толкает ее:
– Я на тебе десять франков сделала. Завтра пирожными угощаю.
Люка возвращается домой счастливая и гордая. Левое плечо ноет, и на щеке царапина. Но это пустяки. Будет ее помнить Ивонна. А прохожие спешат мимо, толкают ее, и никто не знает, что она победила.
Уже темно. Фонари зажжены. Воздух холодный и влажный. Люка проходит сквозь Трокадеро, на минуту останавливается, смотрит с лестницы на Париж. Эйфелева башня тает в белом тумане, внизу под высоким пролетом огни и деревья Марсова поля. Люка спускается по лестнице, медленно идет мимо чугунного носорога, мимо пустого цветника с небьющими фонтанами.
Она нагибается, поднимает с земли бурый сморщенный лист, кладет его на ладонь. Лист слабо шуршит. «Как записка, – думает Люка. – Записка. Откуда? С неба?..»
Голые деревья тревожно шумят над головой. Сквозь тонкие ветки огни фонарей кажутся звездами. От влажной черной земли сладко и обморочно пахнет тлением. И вдруг порыв ветра и между деревьями черные огромные крылья.
– Азраил…
Но уже ничего нет. Только вечер. Только фонари и шуршащие ветки.
Люка идет дальше, испуганная, смущенная. Что это было?.. Нет, ничего не было. Но разве она еще помнит? Не совсем забыла?..
Люке грустно, и как она устала. Она еле передвигает ноги. Вот наконец их улица. Под фонарем перед самым подъездом стоит кто-то. Она видит его синее пальто, его шляпу. Он стоит спиной к ней – верно, ждет. Но какое ей дело? Сердце еще трепещет от шума черных крыльев. Что это было?.. Неужели опять Азраил?
– Здравствуйте, Люка.
Люка кладет холодную руку в его ладонь. «Нет, это только кажется, – успокаивает она себя. – Только кажется…»
И все-таки она говорит:
– Здравствуйте, Арсений Николаевич…
– Как поживаете, Люка?
– Хорошо, спасибо… – Лучше прислониться к фонарю, чтобы не упасть.
Она неясно видит его лицо. И голос его доносится будто издали… Это от тумана. Это от волнения.
– Какая вы бледная. Вы были больны?..
– Нет…
– Как поживает Екатерина Львовна? Вера Алексеевна?
– Вера вышла замуж. Она в Ницце.
– Скоро приедет? – отрывисто спрашивает он.
– На будущей неделе. Она вчера прислала цветы.
Он снимает шляпу:
– Ну, всего хорошего, Люка. Кланяйтесь Вере Алексеевне. Не забудете?
– Нет.
– А вы большая стали. Много учитесь? Так не забудьте передать привет Вере Алексеевне. До свиданья.
Он быстро уходит. Люка растерянно смотрит ему вслед.
«Неужели это на самом деле был он? Улица пуста, и даже представить себе нельзя, что он только что стоял здесь под фонарем и говорил с ней…» Люка тихо входит в дом, поднимается по лестнице и в прихожей бросается на шею матери:
– Мама, мама… – И нельзя понять, всхлипывает она или смеется.
Екатерина Львовна отстраняет ее от себя:
– Да скажешь ли ты наконец, что с тобой? – и видит длинную красную царапину на Люкиной щеке.
– Господи, ты упала?
– Нет, нет, я ранена, – уже громко хохочет Люка. – Я дралась с Ивонной, и я победила.
Люка со всех ног бежит в столовую.
– Как не стыдно драться…
– Я победила, – кричит Люка, – победила. Подумай, она на пять кило тяжелей, а я победила.
От возбуждения Люка не может устоять на месте и бегает из комнаты в комнату, оглушительно хлопая дверьми.
– Люка, перестань. У меня голова разболится.
Но Люке необходимо как можно больше шума, грохота и крика. Она ложится на спину на диван, взмахивает ногами и, перекувырнувшись через себя, падает на пол.
– Люка, сумасшедшая. Спину сломаешь.
Но Люка уже прыгает со стула на стул.
– Не мешай, мама. Я не могу, не могу иначе. Я бы хотела, как Чаплин в «Ла рюе вэр л-ор»[4]4
«La ruée vers lʼor» (фр.) – «Золотая лихорадка».
[Закрыть], пух из всех подушек выпустить и вокруг палки на потолке крутиться. Ах, мама…
Люка бежит к себе. Минут пять слышно, как она шумит там. Потом все стихает…
Екатерина Львовна накрыла на стол. Принесла из кухни миску с супом.
– Люка, иди обедать.
Но Люка не ответила, она даже не слышала. Она сидела на кровати, крепко обхватив колени, и глядела в угол, бессмысленно и блаженно улыбаясь. Желтый круг от фонаря на тротуаре. Арсений. На нем было синее пальто и серая шляпа. Это она хорошо заметила. И воротник поднят. «Какая вы стали большая», – сказал он и улыбнулся. А палка?.. Была палка? Она наморщила лоб. Да, палка камышовая висела на руке. И перчатки серые. И волосы блестели, когда он снял шляпу.
– Люка, что же ты? Иди обедать.
– Сейчас. Подожди. Я готовлю уроки.
Она снова попробовала себе представить Арсения. Но теперь вместо него она видела себя. Растрепанная, на щеке царапина, в старом берете – урод. И руки в черниле. А что туфли у нее на белой подметке, он вряд ли и заметил. Ведь было темно. И она так глупо держалась, ничего не сумела сказать. Только «да» и «нет». Как глухонемая. Слово «глухонемая» показалось самым унизительным и подходящим.
– Как глухонемая, – со злобой повторила она, подошла к зеркалу и показала себе язык. – У, несчастный урод…
– Люка, суп остынет.
– Иду, иду. Не дашь даже задачи решить.
Люка села за стол, разложила салфетку на коленях.
– И что за выдумка девочкам драться? У нас в институте…
– Вы были куклы шелковые в твоем институте.
– Девочкам стыдно драться. И как вы деретесь? Расскажи.
Люка пожала плечами:
– Неинтересно.
– Разве мне может быть неинтересно?
– Просто деремся кулаками, боксируем, стараемся друг другу в зубы побольней заехать. Или под ложечку, хотя это и запрещено.
– Господи, Люка. Неужели серьезно? Как пьяные извозчики.
Люка опять пожала плечами:
– Я же говорила, что тебе неинтересно. Ты не спортивна. Не понимаешь…
После обеда Люка снова в своей комнате. Надо все вспомнить, все подробно.
Люка вздыхает, прижимает руки к груди и видит… Да, действительно видит Арсения. Каждую ресницу, каждую точку на лице, каждый шов на пальто. Он стоит в углу и смотрит на нее блестящими рассеянными глазами, и желтый свет фонаря падает на его серую шляпу…
Утром пришло письмо.
Вера писала: «Встречайте в четверг без четверти одиннадцать. Я ужасно рада вернуться в Париж, мамочка, и что медовый месяц кончился. Ах, этот мед».
Четверг – значит завтра.
– Люка, Люка, – кричит Екатерина Львовна, – завтра утром…
Люка вбегает в столовую.
– Верочка приезжает, – с трудом доканчивает Екатерина Львовна, и слезы текут по ее щекам… – Завтра утром…
– Мама, чего ты? Мама.
– Ах, Люка, – всхлипывает Екатерина Львовна, – ты не знаешь. Мне так тяжело без Веры. – Она притягивает к себе Люку. – Только ты меня, моя маленькая, и утешала. Без тебя я бы не могла. Спасибо тебе.
– Нет, мама. Не надо… – Люка прячет красное от стыда лицо на груди матери. Утешение?.. Хорошо от нее утешение. Дома как чужая. Молчит, и днем и ночью об Арсении думает… Нечего сказать, утешение. Бедная мама.
Люка тоже плачет, прижимаясь к матери. Екатерина Львовна целует ее мокрую щеку:
– Добрая моя девочка. Какая я счастливая, у меня такие милые дочери…
Шесть часов. Совсем черно, будто ночь. Люка сонно потягивается. Электричество неприятно желтеет под потолком.
– Надень новое платье, Люка.
Екатерина Львовна с беспокойством осматривает себя в зеркале. Хорошо ли так? Понравится ли Вере? Не было бы ей стыдно за них с Люкой. Приколоть цветок к пальто?..
– Мама, скоро ты? Я готова.
Екатерина Львовна поворачивается:
– Опять ты за свой старый берет. Сними сейчас же. Его давно выбросить пора. А перчатки где?
– Я не ношу.
– Нет, уж пожалуйста. Вот, возьми мои.
Люка неловко натягивает белые замшевые перчатки:
– Такие чистые. Я их замажу.
– Подтяни чулки. Шарф спрячь вовнутрь. Нечего Ринальдо Ринальдини изображать. Ведь ты – девочка.
Наконец выбрались. Надо еще заехать к Вере на квартиру, все ли там благополучно.
Заспанная горничная открывает дверь. Прихожая просторная, и все так нарядно и ново. Не то что у них. Люка ходит из комнаты в комнату, трогает вещи, присаживается на стулья. Вот бы и ей так жить. Вот бы и ей так жить с Арсением…
Екатерина Львовна волнуется:
– Я заказала на завтрак курицу. Верочка, наверное, проголодается с дороги. Переставь фиалки на ночной столик да смотри не разбей вазу. А на сладкое взбитые сливки с каштанами. Как ты думаешь?
На вокзал приехали рано. Екатерина Львовна нетерпеливо шагает по перрону.
– Люка, не прижимай цветов, помнешь. И сейчас же отдай Вере. Не забудь. Это на счастье.
Наконец поезд. Вера выходит из вагона улыбающаяся и нарядная.
– Вот, вот она, – кричит Люка и бежит к сестре.
Вера уже увидела их и, немного отстранив Люку, быстро идет к Екатерине Львовне:
– Мамочка.
Екатерина Львовна обхватывает Верину шею и с почти страдальческой нежностью прижимается губами к Вериной щеке. Верины длинные ресницы дрожат.
Люка смотрит на сестру. Как заговорить с ней? Как заговорить с этой красивой чужой дамой?.. Прежде всего отдать цветы…
Но Вера, оставив Екатерину Львовну, порывисто поворачивается к сестре:
– Люка, – и три раза как-то особенно жадно и крепко целует Люку в губы.
– Ну давай, давай цветы. Спасибо. Какая милая. – Она пристально смотрит на Люку и смеется. – Да ты что краснеешь? Забыла меня? Отвыкла? А я по тебе скучала, цыпленок…
Здороваться с Владимиром Ивановичем проще.
– Здравствуйте, Володя.
– А вы еще вытянулись, Люка. Скоро выше меня будете…
Домой, к Вере, ехали в такси. Люка сидела напротив сестры и близко смотрела ей в лицо. «Изменилась. Нет, такая же. Только еще немного беспокойнее…»
– А бананов на пальмах нет, Люка, – быстро говорила Вера, блестя серыми глазами. – И пальмы оборванные. Ужасно надоедают. И совсем там уже не так чудно. Море как синька. И скучно, гораздо скучнее, чем здесь.
Дома, сняв пальто, снова долго целовались, и Люка, уже не стесняясь, вешалась на шею сестре.
Потом Вера заперлась в ванной с Екатериной Львовной и шепталась с ней там.
Люка напрасно водила ухом взад и вперед по двери, выискивая, где послышнее, ничего нельзя было разобрать за шумом воды.
Завтракали весело.
– Верочка, у тебя усталый вид, – беспокоился Владимир Иванович, – ты бы прилегла.
Вера пожала плечами:
– Ложись сам, если устал.
– Но ты плохо спала в поезде. Я думал…
– Слишком много ты думаешь…
Вера говорила с мужем резко и недовольно, совсем как с Люкой когда-то, но теперь, поворачиваясь к сестре, она ласково улыбалась.
– Ну как, Люка? Пойдем чемодан распаковывать. Может быть, и для тебя там что-нибудь найдется.
Люка поняла. Времена переменились. Теперь на ее, Люкиной, улице праздник.
Целый день провели вместе, как-то особенно нежно, почти влюбленно.
«А ты счастлива?» – хотела спросить Люка, но «счастлива» показалось неподходящим.
– А ты довольна? – спросила она.
Вера рассеянно кивнула:
– Конечно, конечно…
Но Люка уже ахала над подарками:
– Это все мне? И конфеты, и чулки, и сумка?.. И тебе не жалко?..
Домой собрались поздно и в прихожей долго огорченно прощались, как перед длинной разлукой.
– Ты завтра придешь к нам, Верочка?
– Да, непременно. И все-таки зачем вы уходите? Знаешь что, мама? Оставь мне Люку до завтра. Ведь ты не будешь бояться спать одна?
– Бояться? – удивилась Екатерина Львовна. – Но ведь ей надо в лицей. Она и так сегодня не ходила.
– И завтра не пойдет, велика важность… Хочешь у меня остаться, Люка?
– Еще бы…
– Ну хорошо. Пусть остается.
Люка волчком закружилась по прихожей. Владимир Иванович запер за Екатериной Львовной дверь.
– Где же Люка будет спать?
– Как где? Со мной в спальне.
– А я?
– А ты в кабинете на диване.
Владимир Иванович ничего не возразил.
– Ну, Люка, идем скорее. Я умираю от усталости…
Лиловое одеяло откинуто. Простыни и наволочки с кружевом и на столике фиалки.
Вера снимает платье.
– Нет, нет, позволь, я тебя раздену, Вера.
Люка садится на ковер.
– Дай ногу. Туфли сниму. – И вдруг удивленно поднимает голову. – Что это? Почему не пахнет духами?
– Так, – отвечает Вера.
– Опять «так». И душишься ты так и не душишься так. Отчего?
– Оттого, что… Незачем.
Люка широко открывает глаза:
– Ну да. Незачем.
Люка уже стянула Верины чулки.
– Не понимаю…
– Не понимаешь? – Вера сидит на кровати, болтая босыми ногами. – Не для кого.
– Как так? Мне казалось, что когда замужем…
– Мало ли что тебе казалось…
Люка трется щекой о Верино гладкое колено:
– Я так люблю, когда ты надушена. Подушись. Ну, для меня, пожалуйста.
Вера, смеясь, встает и, придерживая рубашку на груди, подходит к туалету.
– Скажите, какая требовательная. Может быть, и губы прикажете намазать?
– И губы намажь, чтобы совсем хорошенькая. Ах, какая ты прелесть.
Люка с размаху кидается в кровать, натягивает лиловое одеяло.
Какая широкая кровать, холодная, гладкая. И вдруг на минуту ощущение той ночи, когда в первый раз прилетал Азраил. Та же тревога и легкость в крови и даже как будто опять вкус лунного света на кончике языка.
Люка вытягивается:
– Как хорошо… Вера…
В дверь тихо постучали.
– Что такое еще?
Вера недовольно пошла посмотреть. В коридоре стоял Владимир Иванович в пижаме.
– Что тебе, Володя?
– Верочка, мне надо с тобой поговорить.
– Ну что такое? Завтра скажешь.
– Послушай, ведь это первая ночь в нашей квартире.
– Ах, оставь. Что за глупости? И не все ли равно…
– Хорошо, хорошо. Не сердись, Верочка. Спокойной ночи.
Вера закрыла дверь. Люка из кровати протянула к ней руки:
– Скоро ли ты? Мне холодно одной.
Вера приподняла одеяло и легла рядом с сестрой:
– Ну вот. Туши, Люка.
– Нет. Подожди. Я хочу на тебя посмотреть. Положи голову на подушку. Закрой глаза. Вот так.
Вера рассмеялась:
– Ах, Люка. Распустила я тебя, на свою беду. Ну, нагляделась? Туши.
Люка в темноте прижалась к Вериному теплому душистому плечу:
– Как хорошо, что ты вернулась.
Вера крепко обняла ее:
– Маленькая моя Люка… Какая худенькая. Одни ребрышки. Цыпленок мой.
Люка вздрагивала:
– Как хорошо… как хорошо…
– Слушай, – вдруг тихо над самым ухом зашептала Вера. – Скажи… Скажи, ты никого не видела?..
Люкино сердце застучало.
– Видела… – прошептала она.
– Кого?.. – почти испуганно спросила Вера.
– Арсения Николаевича.
Стало совсем тихо. Ну да. Напрасно Люка сказала. Вере неинтересно. Вера заснула. Но Вера придвинулась еще ближе.
– Где ты его видела? Что он говорил?..
– Около нашего дома. На прошлой неделе. Он спросил, скоро ли ты приедешь. Просил кланяться.
– Больше ничего?
– Больше ничего…
И опять тихо…
– Ну спи… Довольно болтать, спи.
Люка зажмурилась. Не надо было про Арсения. На Веру только сон нагнало. А было так хорошо… Она вздохнула.
– Не спишь, Люка?..
– Не сплю.
– Любишь меня, Люка?
– Люблю.
– Больше всего на свете?
Люка подумала немного. Надо честно.
– Почти… – Больше всего на свете она любит Арсения.
– А ты, Вера?
– И я… почти…
Вера открыла сонные глаза и увидела перед собой лицо Арсения. Его черные глаза смотрели прямо на них. Но Вера не могла разобрать на кого. На нее или на Люку.
– Больше всего на свете люблю тебя, – прошептала она ему, засыпая.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?