Читать книгу "STATUS"

***

Я провожу взглядом, как радаром, в поисках чего-нибудь интересного. Вот она: высокая, на ней вечернее платье с глубоким декольте. Надо постараться, чтобы выглядеть настолько сексуально и при этом не вульгарно. У неё получилось. Подбородок чуть задран, прохладный взгляд мимо лиц. Да, это интересно. Подруга ничуть не хуже, что, к величайшей досаде мужчин, бывает нечасто. Мы пересекаемся взглядами, а значит, действовать надо сразу.

Где, блин, Фрэнк? А Фрэнк уже встретил старых знакомых, и они что-то активно обсуждают. Я вижу, как девушки поедают его глазами. Фрэнк – мужик, коих мало. Если бы не худоба, то его можно было бы спутать с тафгаем из хоккейной или футбольной лиги. Ох уж этот шарм кривой улыбки! Вроде ничего сверхъестественного, но никто не устоит. Порой кажется, что Фрэнк – единственный человек, чья бесхитростная внешняя простота не только сходит ему с рук, но и идёт в плюс. Это выглядит так естественно, что можно принять за чистую монету. Незатейливость, немногословность, простая речь, и женщине уже на подсознательном уровне кажется, что она легко может совладать с этим предсказуемым мужчиной, управлять им, получать всё, что надо. И она идёт ему навстречу. В данный конкретный момент не она, а они. У Фрэнка старая привычка знакомиться сразу с двумя, дабы они устроили социалистическое соревнование между собой за право заполучить его во имя облома конкурентки. И всё это очень меня радует, потому что ему «за 40», он многое попробовал, но всё ещё сто процентов голосов отдаёт за вагину, а не за страпон. Увидев меня, он отпрашивается и подходит:

– Ты куда пропал?

– Смотри, вон те двое, стоят ждут. Что думаешь?

– Знакомое лицо…

Фрэнк украдкой наводит на неё камеру смартфона. Есть захват. Тут же выскакивают фото из социальных сетей. Я провожу пальцем по экрану, пролистывая выдачу.

– Оу, вот это да! Что же она скажет детям… – впечатляется увиденным Фрэнк.

– «Я была молода, мне нужны были лайки».

– Если дети будут, – иронизирует Фрэнк.

– Это же… Рави?

– Да, та самая.

– Она куда красивее, чем…

– Чем могло быть?

– Ага.

– Тебе нравится? – с серьёзным лицом спрашивает Фрэнк.

– Да… очень даже. Я уже чувствую эту магию, дружище! Я уже представляю…

– Я уже представляю, как вы трётесь кадыками, – подкалывает Фрэнк.

– У неё же нет кадыка… теперь.

– Ах, ну это всё меняет!

– А что с подругой?

Фрэнк наводит камеру на подружку, и мы опять смотрим выдачу.

– Очень даже, смотри-ка! А какие ноги!

– Давай, пошли.

– Уверен? – спрашивает Фрэнк.

– Конечно.

– Ну, вперёд, инфантерия, оголить штыки!

Мы подходим к ним, чтобы в очередной раз исполнить ритуал обнюхивания. Они проверят наш STATUS, мы немножко пообщаемся для разминки, а потом все окажемся в уютном месте неподалёку.

***

Время близится к полудню, а я только завтракаю, смакуя нахлынувшее умиротворение от изрядно опустошённых яиц. А вот и старина Фрэнк – рукава подвёрнуты, пиджак на плече.

– Доброе утро, Фрэнк.

Он садится, делает глоток кофе и сразу принимается за еду.

– Такое хорошее утро, а тут опять твоя рожа, Ортон! Когда ты женишься уже? – поддевает Фрэнк.

– Я-то всегда думал, Фрэнк, что секрет счастья: поменьше работать, побольше зарабатывать и не жениться.

– Да ты просто боишься!

– Боюсь ли я? Конечно боюсь. Вот смотришь ты на какого-нибудь «ангелочка»: такая юная и милая, наверное, кто-то даже мечтает о ней и возносит её. А ты просто спускаешь на неё через несколько часов знакомства и задаёшься вопросом: готов ли я вообще посвятить свою жизнь другому человеку?

– Надеюсь, ты прикалываешься. Как можно себя женщине посвящать? Женщина мужчине, – может, и должна, но не наоборот! Яхту свою её именем назовёшь – это максимум! Так все умные люди делают.

– В эфире наша непостоянная утренняя рубрика «Советы бывалого»…

– Тебе, вообще, чего надо от женщины?

– Мне нужен такой, – иронично продолжаю я, – тортик, свеженький, воздушненький, с нежным сладеньким бисквитным кремом. Чтобы в ручках таяла. Понимаешь, о чём я? С вишенкой сверху.

– Гавнишенкой, Ортон! Ты, я смотрю, с детства в тарелке ковырялся?

– Да, я избирательный.

– Это никуда не годится! Хочешь жениться – заведи домашнее животное.

– Кота?

– Кошку. Тихую, домашнюю девочку, которая будет всё ради тебя делать. Молоденькую, ещё не растратившую себя, способную любить без оглядки на ошибки своего прошлого. Без больших амбиций. Которая не будет спрашивать, почему ты в четыре утра домой припёрся. Всегда рядом, всегда верна и терпелива. Поверь, старина Фрэнк фигни не посоветует.

– И красивую, да?

– Конечно.

– И чтобы в постели огонь?

– Ну, так…

– И чтобы можно было поговорить интересно и по душам?

– Ещё бы!

– И с чувством юмора, да?

– А как же…

– Обожаю сказочных героев, Фрэнк.

– А ты как думал? Поверь, женщинам тоже нелегко!

– Поподробнее с этого места.

– Понимаешь, – Фрэнк делает вдох, готовясь к длительному повествованию. – Давным-давно они просто стремились быть с альфа-самцом, сильным и грубым, который защитит и накормит. Хотеть альфа-самца по-прежнему актуально – древнюю привычку так легко не отобьёшь. Но у нас тут XXI век, демократия, все дела… Люди уже не живут в пещерах, и грубая сила уже не так важна, и теперь альфа-самец в классическом представлении не является синонимом стабильности и защищённости. Деньги, и даже очень большие деньги, в основном у бета и даже гамма, потому что они лучше управляют эмоциями и более адаптивны. Отсюда, дорогой друг, и проистекает главная драма женской любви: очень часто они любят одного, живут со вторым, спят на стороне вообще с третьим. А верность, мужская или женская – это никакой не идеал, а исключительно компромисс, который не имеет отношения к порядочности, а позволяет не рисковать достигнутым.

– Да, что бы происходило, если бы женщина, обнаружив очередного привлекательного самца, могла быть на сто процентов уверена, что, уйдя к нему, она станет жить лучше. Долго бы они думали?

– Прямо в точку, Ортон! Мои наблюдения показывают, что в жопу ты им не сдался для совместной жизни, альфач хренов, если внезапно найдётся более ликвидный, с кем стабильнее и надёжнее. Потому мозг среднестатистической девушки разрывается и трещит, как арифмометр, постоянно подсчитывающий некоторую контрольную сумму из твоей привлекательности и возможностей, сравнивая её с контрольной суммой у других чуваков. Женщинам сейчас непросто стало вести подсчёт: внешние атрибуты типа автомобиля уже не говорят о твоём достатке – ты можешь взять в пользование любую тачку. Поэтому они так любят оценивать парней через STATUS – чтобы «арифмометр» не болел. Чем выше статус, тем меньше ему приходится трещать и перегреваться – так задумала природа…

– И будет счастье…

– Женское счастье – понятие куда более материалистичное, чем может показаться. Им нужен комфорт и гарантии комфорта.

– Знаешь, Фрэнк, мне кажется, что комфорт и красота в принципе идут от женщин. Это такой инстинкт, который есть в них, потому что они слабее и нуждаются в хорошей среде. В этом их сила. Она просто даёт понять, что у тебя стрёмная машина, маленькая квартира, плохие занавески, а у неё старые сапоги и ей нужно на отдых. Она просто молча оценивающе смотрит на тебя, а ты уже начинаешь суетиться в попытке соответствовать её ожиданиям. Прикинь, из-за этого всего триста лет назад мы бы с тобой, Фрэнк, в пидорских туфельках и париках плясали бы на балу при французском дворе.

– Для мужчины отказ вожделенной женщины – сильнейшая мотивация на свете. Но мы, мужики, считаем себя офигенно крутыми и не хотим признаваться, что по большей части вся эта суета вокруг и движение вперёд всего лишь только ради достижения женского согласия, притом, что женщины не хотят признавать, что они меркантильные твари. Так и живём. И всё же посвящать всю жизнь женщине, потому что она однажды выбрала тебя – полнейший идиотизм…

– Скажи, а твоя жена тоже когда-то была «домашним животным»?

– Да. Знаешь, – он тяжело вздыхает и выдерживает паузу. – Я делал такие вещи… А она не переставала меня любить.

– Любить?!

– А ты что думал? Любовь – это когда рядом принц/принцесса? Да нихрена подобного. Вот когда с тобой монстр, или ничтожество, или ещё как-то, а ты его терпишь и принимаешь, то вот это и есть настоящая любовь!

– Тебе не бывает тяжело от мысли, что она страдает из-за тебя?

– Что сказать, я не подарок. Но она просто смирилась с этим и не устраивает мне истерик, не отыгрывается на ребёнке. Успокаивает себя мыслью, что я не люблю тех, с кем изменяю, – и это правда, другая женщина вряд ли разрушит наш брак.

– Ты так в этом уверен?

– Конечно, потому что другая женщина ничего не изменит для меня. Рано или поздно наружу вылезет Фрэнк, который считает, что в одной дырке и гвоздь ржавеет.

– Пожалуй, так.

– А знаешь, что самое интересное, Ортон?

– Что же?

– После болезни меня как подорвало. Вправду говорят, что перед смертью не надышишься. Никак не могу отделаться от мысли, что всё для меня может закончиться в одно мгновение. Поэтому хочется взять от жизни всё, что можешь.

– Держись, старина.

– Поверь, Ортон, ты встретишь своего человека. И я надеюсь, ты будешь рад этой встрече. Но у меня для тебя плохие новости.

– Какие?

– Ты всё равно рано или поздно не удержишься от соблазна натянуть что-нибудь свежее и вкусное.

– Даже не сомневаюсь.

– Один хрен, по мне это всё равно куда лучше, чем окончательно сгрустночлениться.

– ЧТО?

– С-ГРУ-СТНО-ЧЛЕ-НИ-ТЬСЯ. Уйти на членопенсию, потерять членодрайв, впасть в членоуныние, прозябать, вспоминая о былых приключениях.

– Ха-ха… членомудрец. Посмотрим, что ты скажешь лет через двадцать.

– Двадцать лет, – мечтательно произносит Фрэнк. – Жизнь не даёт мне быть таким оптимистом. Так что не терзай мою душу, сукин сын.

– Ты сегодня домашний?

– Да, а ты?

– Думал прокатиться по окраинам…

– Опять к вергам?

– Да.

– Ты определённо ищешь неприятностей на свою жопу.

– Ей-богу, Фрэнк, ты, как мамка, переживаешь. Я что, билет в один конец покупаю?

– Надеюсь, ты понимаешь, что наша сраная компания – одна из тех вещей, ради которых я живу. Мне, как твоему другу и акционеру, не хочется, чтобы с тобой что-то случилось.

– Именно поэтому ты гоняешь без автопилота со скоростью 250 километров в час?

– Ортон, наркотики, алкоголь и быстрая езда, – всё это, конечно же, зло. Но если ты ещё не понял, самое лютое зло – это люди. Так что надеюсь встретить тебя живым и в полной комплектации. – Фрэнк допивает кофе, и мы жмём друг другу руки.

Я смотрю ему вслед и думаю, что жизнь – бессмысленное падение в бездонную дыру. И хорошо, если есть те, кто летит в неё вместе с тобой с криком «Их-х-х-х-а!», схватив тебя за загривок, пока ты беспорядочно машешь руками по сторонам. И кажется, что больше нет ни хрена вокруг. Только солёная слеза на твоём лице сквозь улыбку от осознания того, что хоть скоро это и закончится, но яркие моменты были. И ты, и те, кто падают рядом, не понимают, зачем и для чего дана им жизнь, – никому не сказали. Да, единственное, что спасает посреди пустоты, – это осознание, что ты падаешь не один.

***

Рави уже и не помнила тот момент, когда мысли о смерти стали для неё обыденными спутниками. Начав очередное утро c принятия ванны, она лежала в воде, покрытой толстым слоем пены, и, наслаждаясь приятной невесомостью в теле, попивала любимое игристое. «Наконец-то у меня хороший день», – произнесла она вслух. Повернув голову в сторону, Рави посмотрела на небольшой беленький шкафчик рядом с раковиной, где её ждали «маленькие помощники» – эти разноцветные таблеточки и пилюльки на все случаи жизни, к которым приходилось прибегать каждый раз, когда жизнь казалась невыносимой, и надо было заставить себя делать хоть что-то. Она представила, как набирает здоровенную горсть таблеток, глотает по одной и запивает вином, как, лёжа в воде, она медленно и неотвратимо заснёт навсегда. «Надо, чтобы всё закончилось в хороший день, – она подула на мыльную пену, и мелкие хлопья разлетелись в разные стороны, переливаясь на свету. – Но не сегодня!»

С утра она была в удивительно хорошем настроении. Удивительно – потому что в последние несколько месяцев по утрам ей всё чаще хотелось лежать, свернувшись калачиком, и рыдать. А сейчас, накинув шёлковый халат, она задержалась у зеркала по пути к утреннему туалету и стояла, рассматривая себя. Ей нравилось, как она выглядела: длинные худые ноги, осиная талия, кудрявые волосы. «Я такая офигительная, круче всех!» Образ богини слегка портили сделанная весьма изящно, но всё же искусственная грудь и несколько едва заметных шрамов на животе, напоминавших ей о втором рождении, которое она сравнивала с появлением бабочки.

Красота Рави и правильная подача себя, выражавшаяся в едва уловимой, так сказать, на грани, провоцирующей надменности, привлекала мужчин. Но нельзя было сказать, что общение у неё проходило гладко: всё портила излишняя прямолинейность, нехватка мягкости и обходительности. Хуже всего было неумение по-женски обижаться, молчаливо, с затаённой обидой. Частенько острые слова летели без повода, как ножи, и Рави распускала руки, принимая совершенно безобидные реплики за посягательства на её честь и достоинство, требующие немедленного возмездия. Гормональная терапия всё усугубляла – порой по нескольку раз на дню приходилось падать с Эвереста на дно ямы, разбиваясь на мелкие осколки, а потом снова воскресать птицей Феникс.

Поэтому, несмотря на демонстративные улыбки в объектив, жизнь Рави была далеко не такой радостной. У неё было много любовников, но всё не то. Ей нужен был тот, кто будет рядом, кто позаботится о ней, но очень быстро оказывалось, что она была для них диковинкой, «игрушкой» для приятного провождения времени, и никто не хотел по-настоящему видеть в ней женщину. Если засунуть в известное место политкорректность, то выходило, что люди воспринимали её так, как животные воспринимают уродливого члена стаи. А ведь когда-то она верила, что обязательно встретит достойного спутника. Но вера её постепенно угасала, а приходило понимание, что жизнь не просто не будет прежней, она не будет такой, как хотелось, и что всё это было самообманом. И после такого длинного пройденного пути, месяцев боли, это расстраивало её и заставляло ощущать свою неполноценность ещё сильнее. Да, тяжело быть птицей, которая хочет, но не может летать.

Она чувствовала собственную опустошённость и усталость, но к этому парню, что намедни силой пришпандорил её к кровати, она прониклась симпатией. Когда, зажав и связав её, он сказал, что она никто без толпы зрителей вокруг, для неё это значило куда больше, чем можно было предположить. Она действительно хотела быть никем, стать пустым местом, чтобы убежать от каждодневной подмены, на которую она решилась в погоне за счастьем. Это было во много раз лучше, чем держать в себе невыносимо тошнотворное ощущение предательства самой себя, возникавшее каждый раз, когда она пыталась изображать перед другими счастливую интересную жизнь, оправдывая их ожидания. На людях радостная, а внутри… эх, тоска смертная, и так неделя за неделей. А когда кто-нибудь спрашивал, как скоро Рави планирует завести ребёнка, тут вообще хотелось быть раздавленной, как бульдозером, – чтобы кости хрустели, и кишки наружу вылезли.

И в этот момент, совершенно неосознанно поглаживая низ живота, Рави вспоминала, как тогда он схватил её за волосы и как прижался к ней. Как проблеск во тьме, как крик посреди безмолвия – так хорошо ей не было никогда. И вот они лежали в обнимку, а она рыдала и чувствовала себя слабой, незащищённой и послушной, как и хотела всегда. Ей хотя бы ещё раз предстать перед ним, словно юной наивной девочкой, у которой не было прошлого Рави. Стоять перед ним, молча улыбаясь. Ловить на себе его наглый самоуверенный взгляд. Ждать, пока он сделает первый шаг: возьмёт её за руку, обнимет, предложит прогуляться или вместе посидеть в кафе. Так хотелось быть ведомой… Прокручивая в голове этот момент, Рави вдруг осознала, как далеко она находится от своего воображаемого счастья, как тщетны все её попытки. Мысли о никчемности её жизни накрыли холодной, сбивающей с ног, волной. Грусть сразу вернулась. Откуда ей было ждать помощи, понимания и поддержки? Да ниоткуда. Это было самое настоящее одиночество, одиночество в квадрате.

***

Однажды, на заре индустриализации, «коварные» инженеры придумали, как заменить непроизводительный человеческий труд и создали ткацкие станки, тем самым лишив работы огромное количество людей. Доведённые до отчаяния, они возвращались на рабочие места уже с ломом и факелом, громя дьявольские изобретения. Английское правительство за подобные деяния даже ввело смертную казнь. Всё это происходило в начале восемнадцатого века, с тех пор звук погромов растворился в тумане истории, но сегодня у меня есть уникальная возможность совершить путешествие в прошлое.

Это происходит каждый раз, когда кто-то из вергов, не обязательно бывший дальнобойщик, хочет напомнить миру о собственном несмирении. Одна бутылка коктейля «Молотов» – и автопилотируемая фура, нагруженная всевозможными материальными благами, разгорается красивейшим пламенем общественного протеста тех, кто обречён жить на окраине.

Я уже не помню, кто придумал называть эту маргинальную группу вергами (от слова verge – окраина). Кто они и откуда взялись? Кто-то не может найти работу, кто-то пал жертвой прогресса и потерял её. Они те самые, кто понимают, что в жизни им ничего особенно не светит, и, кстати, среди вергов полно образованных людей. Мы оказались в парадоксальной ситуации, когда автоматизация и технологии обогнали процесс деградации трудовых ресурсов, поэтому те, кто давно должны быть на пенсии, всё ещё могут продолжать работать, а те, кто в самом расцвете сил, оказываются не у дел. Вот так бывает: сегодня ты ещё востребованный работник, имеющий доступ к качественному потреблению, а завтра, возможно, вышвырнутый на улицу в очередное гетто «лишний человек». И STATUS ещё внесёт свою лепту в пополнение рядов вергов, лишая работы тех, кто раньше казался незаменимым.

Я не знаю никого из вергов близко, хотя если порыться, то среди них наверняка найдутся мои знакомые. Я не презираю вергов, хотя государство хочет нам изящно это навязать. А делает оно так потому, что к нему самому много вопросов. Потому что почти каждый гражданин, даже самый юный и хоть что-то соображающий, ощущает себя потенциальным вергом. Если вы не верг, то это не значит, что вы лучше, скорее всего, вам просто повезло больше.

А что может сделать в этой ситуации государство: отобрать и поделить? Никакого нового решения оно не может предложить. На самом деле для экономики выгодно наличие безработных, потому что всегда найдётся тот, кто согласится работать за меньшее, но это до тех пор, пока уровень безработицы можно контролировать, а правда в том, что контроля уже нет. И те, кто мыслят хотя бы на шаг вперёд, понимают, что, возможно, ещё чуть-чуть, и очень скоро неравенство придётся поддерживать откровенным насилием, если или пока другой выход не будет найден. Я догадываюсь о том, что нужно изменить, чтобы у этих людей появился шанс. И меня почему-то не покидает стойкое ощущение того, что будущее – это такой прекрасный ребёнок, который родится именно в этой грязной подворотне, поэтому меня и тянет сюда.

Я на окраине города посреди обшарпанных улиц и старых кирпичных домов. Солнце вот-вот сядет аккурат где-то в конце улицы. Но завтрашний день не сулит здешним обитателям никаких улучшений. Посредственно одетые в массе люди здесь никуда не торопятся, это вам не какой-нибудь Сити – торопиться тут просто некуда. Безопасно ли здесь? Едва ли. Так что не выдавай себя, передвигайся размеренно и не задавай лишних вопросов. Но мою дорогу преграждает нищий.

– Сэр, у вас не найдётся мелочи? – этот подавленный голос вы никогда не спутаете ни с одним другим. Нет, это голос не идейного тунеядца, а человека, доведённого до отчаяния.

Сначала обращаю внимание на его старую грязную одежду, а потом поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Симпатичный парень, на вид младше меня. Почему он здесь, а не в Сити, где много тех, кто готов подать? Просто в Сити им теперь запрещено находиться. На его светлом лице очки с трещиной в линзе. Скорее всего, он образован, а может даже, он способен сочинять стихи и музыку. Стоп! Не стоит думать дальше. Ничего позитивного в этом нет. Тут таких историй сплошь и рядом. Лезу в карман и даю ему крупную купюру:

– Вот.

– Храни Вас Бог! Спасибо Вам, – проситель заминается от неловкости происходящего, к которому он не может привыкнуть.

– Бог не поможет ни тебе, ни мне. Что сделаешь с деньгами?

– Этого хватит, чтобы купить еды и… – на его лице появляется улыбка, – выкупить скрипку из ломбарда.

Внутри меня всё сжимается, и мне хочется представить, что это дурной сон. Захожу в забегаловку неподалёку. Медленно открываю дверь и слышу звон колокольчика. Внутри нехитрое убранство: чёрно-белый кафельный пол, старая потёртая деревянная мебель, голые кирпичные стены и запах… потрясающий запах жаренного на гриле мяса. Услышав звук двери, из кухни выходит хозяин в испачканном фартуке, на вид лет семидесяти, лысый, сухой, с морщинистым лицом, покрытым седой щетиной. Во рту у него сигарета. Он замирает и всматривается в меня сквозь её дым.

– Решили перекусить?

– Да.

– Есть индейка и картофельное пюре.

– И диетическую колу, пожалуйста.

– Присаживайтесь. Я скоро.

Он уходит на кухню и что-то бурчит под нос, в то время как мясо скворчит на огне. Сажусь у стойки и оглядываюсь вокруг. Я, конечно, не говорю про то, что здесь нет никаких интерактивных прибамбасов… Но время словно застыло. Выцветшие постеры с бейсболистами и артистами, среди которых затесались Daft Punk, винтажные рекламные плакаты… Будто кто-то притащил это из комнаты подростка начала 2000-х. А вот это интересно: на фотографии в рамке молодой человек, видимо, тот самый, что сейчас на кухне, но много-много лет назад, одетый просто – рубашка в клетку и джинсы; а руку ему жмёт зрелый мужчина в костюме. Оба улыбаются, и всё это на фоне логотипа компании. Внизу подпись: «Лучшему работнику года». Былая слава…

Старик звучно ставит передо мной тарелку, и от еды сразу веет жаром. Открывает бутылку газировки, передаёт приборы и соус.

– Приятного аппетита.

– Благодарю, – едва успеваю сказать, перед тем как набить рот.

Он опирается на стену, продолжает курить сигарету и рассматривать меня.

– Ты ведь не местный, да? Оделся ты просто, но местные парни так не держатся. И пахнешь ты слишком хорошо.

Я поднимаю на него взгляд.

– Да не бойся! Всё нормально, у нас тут спокойно теперь.

– Что изменилось?

– Раньше на улицах постоянно стреляли. Пока собрание не появилось.

– Собрание? Что ещё за собрание?

– Полиции-то особо не было дела, кто тут кого пристрелит. А многие из тех, кто сейчас тут живут, родились и росли не в гетто, они видели другую жизнь. Так вот, люди организовались и как давай всякую мразь прессовать. С тех пор у нас правила такие: накосячишь – тебя найдут и тебе несдобровать.

– Что, натурально?

– Да, если кто себя «плохо» вёл, то либо исправлялся, либо уезжал, либо ловил пулю.

– Сработало?

– У начальника окружной полиции в жопе свербело оттого, что кто-то тут свой порядок наводит, реально наводит. Его парни приезжали сюда, когда хотели, проводили задержания, обыски. А потом на него внезапно опубликовали компромат, и ему пришлось уйти. Пусть радуется, придурок, что его не посадили.

– И что дальше?

– Ну, новый начальник оказался сообразительным и понял, что к чему. Полиция стала вежливой и обходительной. И знаешь, не припомню, чтобы было так тихо, как сейчас. Ну, пристрелят кого-нибудь раз в месяц. Значит, есть за что. Но ведь в других местах тоже стреляют. А если какая-то тварь придёт ко мне, – в этот момент он вытягивает из-под стойки здоровенный револьвер «Кольт», держа стволом вверх на согнутой руке и разглядывая его, – то я ему сделаю в заднице ещё одну дырку, здоровенную, а лучше – сразу две!

– Это всё? У тебя только «Кольт»?

– Я уже застрелил им двоих. – Повисает пауза. – Решительность важнее размера пушки. Понимаешь?

Смотрю на него, на его рот без половины зубов, лечение которых ему стало не по карману очень давно. Я думаю о том, что, несмотря ни на что, пистолет у него всё равно был, есть и будет. И когда в XXI веке беззубая харя со здоровенным стволом улыбается и смеётся, честно говоря, становится немного не по себе – вдруг он и другие такие же хари в один момент, нет, не с ума сойдут, а именно решат, что стрелять в других является не крайней мерой, а их долгом. Что помешает им прийти в Сити и открывать двери с ноги?

– Паровозик, который смог… – спокойно отрезаю я.

– А то! – довольно заключает он.

– Давно ты тут?

– Лет 30. Раньше я был конвейерным рабочим и собирал автомобили, когда ты у папки ещё в яйце плавал. А потом известно, что случилось. Но я всегда говорил, что это только начало. Раньше мы кричали, что до нужд простых работяг никому нет дела, а сейчас что? Сейчас в этой забегаловке запросто может сидеть бедолага с научной степенью. И ты смотришь на него – вот он ест спокойно, а вечером, может, и петлю на шею накинет. И нет больше человека. Конец.

– Не хочешь застрелить тех, из-за кого потерял работу?

– Был помоложе – злился, а теперь понимаю, что так устроен мир. И теперь доживаю свой век и пытаюсь искать радость в простых вещах. Но если случится так, что больше вообще ничего не останется, то я подумаю над твоим предложением.

– Эти ребята из собрания… Они, вообще, кто?

– Да в массе обычные бывшие офисные клерки, которых жизнь вынудила на смелые шаги. Сладкого корпоративного рабства им больше не видать. Но среди них есть и «буйные», ну ты понимаешь, о чём я. Так что они меняются и проявляют инициативу. А что им терять-то? Свои долги, что ли?

– Кто же они – мафия, протестное движение?

– Мафия, говоришь? – старик улыбается и делает затяжку. – А чем мафия отличается от революционеров? А? Я вот старый, как говно мамонта, и в добрые порывы не верю – и те и другие стремятся навести свой порядок. Просто масштаб разный…

– Они всерьёз надеются что-то изменить?

– Я не знаю. Если встретишь их, то спроси. Я-то точно не доживу до того момента, когда что-то изменится, – он кашляет. – Но ты если хочешь дожить, то не дерзи местным. Народ тут встречается злой от жизни, кое-кто потерял всё и себя не контролирует. Но разве осудишь людей за такое…

– Да уж…

– Я тебе рассказал, что как. Теперь ты чего-нить расскажи.

– Например?

– Например, что ты тут забыл.

– У вас проще всё.

– И что с того?

– Ты меня всё равно не поймёшь. Я это… мне нравится куда-нибудь уехать, чтобы одному побыть. Поесть простой пищи, побыть среди незнакомых людей…

– Которые ничего от тебя не ждут и перед которыми ты ничего не должен изображать?

– Ох, мать твою… – я с удивлением смотрю на него. – Ты так глубоко не копай, а то мне не по себе.

– В самом деле, хрен поймёшь, чего у вас на уме. Но такие, как ты, периодически ко мне заходят. Поэтому-то я вас и вижу за милю. Ты мне только одно объясни: неужто тебе не отвратительно смотреть на всю эту безнадёгу и уныние?

– Если закрою глаза, они всё равно никуда не исчезнут. Я всёе равно буду знать, что они есть.

– Ты, наверное, очень преуспеваешь, раз в тебе нет презрения. А тут презрение витает в воздухе. Вергу нужно презирать правительство, корпорации и тех, кто выше классом, чтобы были силы хотя бы встать с постели рано утром.

– Человеческая природа, ничего не поделаешь.

Старик молча кивает и достаёт бутылку:

– Выпьешь со мной?

– Сделаю глоток.

Он наливает нам виски и поднимает стакан:

– За твоё здоровье! Чтоб ты целёхонький был.

– Взаимно.