Читать книгу "STATUS"

***

– Интересной жизнью ты живёшь, Ортон, – равнодушно заключает Эли.

– Иногда она интереснее, чем я сам бы хотел!

– Ты странный, Ортон, – она смотрит мне в глаза. – То ты на окраину приезжаешь, чтобы по голове получить, то вот с Рави зацепился… Что у тебя за черти в голове?

– Я знаю, как ты старалась, готовилась. Прости меня, что так вышло, малыш.

– Да уж, отличный получился дебют!

– Ты сидела такая спокойная и невозмутимая… Я хочу, чтобы ты знала, какой ты молодец. – Подхожу к ней и кладу руки на её плечи. – Подумаешь, какая-то дура испортила нам вечер. Всё у нас будет хорошо. – Обнимаю её, и она меняет гнев на милость.

Кто-то делает вывод об умении девушки заниматься сексом в тот момент, когда она начинает скакать, как ковбой на родео, или заглатывать полностью, или ещё что-нибудь. Но на мой скромный взгляд, истинный талант женщины в этом вопросе прежде всего проявляется в умении красиво, аппетитно отдаться. Эли тонко чувствует момент: когда мы, заведённые, стоим и целуемся, прижавшись друг к другу, я держу её за талию, а её руки у меня на плечах, она как-то очень вовремя и аккуратно обвивает меня своей ногой. У меня не остаётся иного выбора, кроме как немедленно начать стаскивать с неё платье. Оставшись в одном нижнем белье и туфлях, она запускает пальцы в мои волосы, переводит взгляд на мои губы, затем целует их и слегка повисает на шее так, что мне хочется поднять её на руки, полностью взяв ситуацию под свой контроль. Она смелая и не боится показать себя, и ласковая до неприличия, – ты чувствуешь, как она берёт тебя всего мягкими пуховыми рукавичками своего очарования, и вязнешь в ней.

В момент, когда она теряет волю и окончательно передаёт себя в моё распоряжение, я будто срываюсь с цепи. Эх, трахаться так трахаться: чтобы дыхание захватывало, чтобы глаза закрывались; сгорая дотла, отчаянно и самозабвенно, как в последний раз. Закидываю её на кухонный стол, начинаю целовать и ласкать её тело, по ходу дела стягивая с себя одежду. В том, как мы сильно вцепляемся друг в друга руками, как обнимаемся и как её беспокойные ноги то и дело норовят завязаться на мне крепким узлом – в этом всём самое настоящее желание «не отпускать». Хрен расцепишь.

Мы называем друг друга «малыш» и, двигая телами, не перестаём шептаться о том, как нужны друг другу, как нам нравится быть вместе, как ей классно чувствовать меня в себе, а мне себя в ней. Так бы и врос в неё. Я иногда хватаю её за волосы, но затем отпускаю, нежно поцеловав и погладив бархат кожи. Мы сливаемся, не оставляя ничего, кроме полной открытости. О, как приятно смотреть друг другу в глаза в момент, когда мы кончаем, трястись, а потом падать без сил и молча целоваться, переживая самую сладкую слабость, которая только дана нам природой. Не хочу и не могу сейчас думать, что всё это надоест и что мы сейчас всего-навсего снимаем сливки. Просто за одним замечательным моментом сразу следует другой: вот мы уже лежим в тёплой постели после хорошеньких потрахушек и лечим друг другу душу.

– О чём ты задумался?

– Хочешь честно? Боюсь.

– Да ну?

– Что влюблюсь и опять наломаю дров.

– Ты сказал «опять»?

– Да, да. Наступлю на грабли, расшибу лоб… Всё из-за слишком сильного желания быть независимым.

– Если это самое ценное для тебя, то правильно делаешь… что боишься.

– Это проблема.

– Нет, твоя главная проблема, Ортон, в другом: ты всё время думаешь до фига и переживаешь о будущем.

– Профессиональная деформация…

– Если так боишься за свою свободу, то почему просишь меня быть с тобой? Устал?

– Мне с тобой хорошо. Чувствую, что «моё».

– Чем же я тебе нравлюсь?

– Не знаю, поймёшь или нет, в тебе есть «полёт». Мне кажется, Эли, что с тобой можно парить… над обыденностью. Как птички. И срать, срать сверху на всё!

– Ха-ха, не боишься, что я возьму и улечу от тебя?

– Нет, малыш. Тут я бо-о-о-о-льшой демократ.

– Ты большой молодец, Ортон, хоть и чокнутый. Ты ещё сделаешь многое, что люди оценят по достоинству и что будет стоить сотни маленьких жертв и неудобств.

– Ого, ты всегда так мужчинами восхищаешься?

– Ага. За весь женский род отрабатываю.

– Это так приятно, что кого-то волнует моё будущее. Честное слово.

– Я по-хорошему завидую тебе, потому что живу с мыслью о том, что никому на хрен не нужна, что люди ждут от меня лишь того, что я буду такой, как они, – не в состоянии найти себя и как-то реализовать. И приходится каждый день бороться и терпеть неудачи. И душа полнится презрением ко всему, если не за что себя уважать. А хочется…

– Сейчас ты нужна мне, Эли.

Она забрасывает на меня свою ногу, сжимает мою кисть и полушёпотом говорит мне на ухо:

– Ты тогда держи меня. Держи меня, когда я падаю… Когда ошибаюсь и мечусь в разные стороны. Ты просто держи меня и не предавай меня… – Какое правильное слово всё-таки подобрала. – Понял?

– Понял… – а сам думаю, она, вообще, настоящая?

– А теперь спи уже, а то завтра будешь «никакой», – немного командным тоном произносит она.

– Мне нравится с тобой не высыпаться, малыш.

– Всё, замолчи! – она закрывает мой рот ладонью.

Мой сон прерывается под утро, когда я внезапно чувствую, как что-то топчется по мне. Я поднимаю голову и сонными глазами вижу огромного пушистого белого кота.

– Ты кто такой? – я беру его за загривок и держу перед собой, смотря ему в глаза, а он мяукает.

– Это же Флаффи! Мальчик мой, иди ко мне! – слышу я заспанный голос Эли. Она тянется к нему и берёт на руки. – Ты сам сказал оставаться у тебя, а я не могла оставить его одного.

– Он всё время был под кроватью и подслушивал? Ах ты пидорас шерстяной…

– Ортон, – внезапно в разговор вмешивается HAL.

– Что такое, HAL?

– Со вчерашнего дня я вижу через камеры объект, который с точностью 99% идентифицируется как кот.

– Это и есть кот, HAL.

– Ортон, я фиксирую увеличение концентрации пыли и механических примесей в воздухе. Может, нам избавиться от кота?

– Может, и мне уйти? – демонстративно возмущается Эли.

– Ничего страшного, HAL. Мы потерпим.

– Моя задача – заботиться о вашем здоровье!

– Не беспокойся! Твои датчики не улавливают уровень мимимишности.

– Что это значит, Ортон?

– Это значит, нам приятно, что в доме кот.

– Ортон, я бы рекомендовал, чтобы Эли тоже надела мониторинговый браслет.

– Ты прав, HAL, пожалуй, так и сделаем.

Я смотрю на сладкую парочку рядом со мной. Он белый, как снег, а у неё черные волосы. И, оперевшись лапами на грудь, он лижет её щеку, засранец! Обычно нужны месяцы, чтобы привыкнуть к человеку, и иногда я даже терял его до того момента, как осознавал, что он действительно мне подходит. А сейчас я начинаю привыкать слишком быстро.

– Так, довольно разговоров! – я отбираю кота и кладу рядом с собой. – Лучше вставай и иди приготовь нам завтрак, женщина! – я делаю взмах ладонью.

– Что? Сначала браслет, а теперь вот завтрак приготовь! – она вскакивает, садится рядом со мной на коленки и руками начинает толкать меня в бок. На её лице улыбка до ушей. – Ортон, что это такое? Начало конца?

– Ты первая начала – притащила кота! Мы прошли точку невозврата.

– Даже не скажешь, что любишь меня?

– Всю ночь тебе говорил, как люблю. А тебе всё мало.

– Ну-у-у-у, какой ты хитренький, – Эли покачивает указательным пальцем. – Во время секса не считается!

– Эли, я тебя люблю и не смогу без тебя… приготовить поесть, – я произношу это с небольшой самоиронией. – А ты?

– Эх… я не то чтобы не смогу, – неуверенным голосом произносит она. – Я, наверное, без всего смогу обойтись, Ортон. Но после таких слов совсем не хочется… обходиться.

– Принимается, – я обнимаю её и целую.

Она встаёт и уходит в ванную комнату. А в этот момент раздаётся звонок, который означает начало нового дня.

– Ортон? – произносит тяжёлый голос Тима, и я сразу понимаю, что что-то не так, – не помню, чтобы он вообще когда-то звонил так рано. Сразу приподнимаюсь и сажусь на край кровати.

– Привет, Тим.

– Плохие новости, Ортон. Фрэнка больше нет.

– Что случилось?

– Разбился на машине сегодня ночью. Деталей пока не знаю.

***

– Вы уверены, что хотите это видеть, Ортон? – сопровождающий меня человек останавливается у двери в морг.

– Да, чёрт подери, я уверен.

Он молча открывает передо мной дверь в холодную комнату с серым кафельным полом, где линия из металлических дверок холодильных камер, этих временных ночлежек по пути в абсолютную пустоту, тянется вдоль стены. Спокойно подойдя к одной из них, он открывает её и аккуратно, будто понимая тяжесть момента и отдавая дань покойному, выдвигает стол с телом в мешке. Раздающийся жужжащий звук застёжки словно режет меня изнутри.

Мой друг, что с тобой стало? Ты теперь выглядишь как сплошной кусок отбитого мяса: кости кое-где торчат наружу, череп немного сплюснут, лицо – сплошное кровавое месиво. Фрэнк, мне сейчас очень больно видеть тебя таким, потому что ты, сукин сын, многое значил для меня. У нас были такие планы, а теперь всё псу под хвост, и вся эта гонка за успехом кажется теперь такой пустой, если уходят те, кому ты был нужен и кто был нужен тебе. Ты был первый, кто по-настоящему поверил в меня и мою идею, Фрэнк. И когда я делал ошибки, когда бывал невыносим, ты всё равно в меня верил и толкал вверх. Ты многому меня научил… Я говорил, что всегда будет завтра, но ты всей своей мудростью и опытом давал мне понять, что ни у кого нет гарантии, что завтра наступит, и надо жить сегодня. И вот, очередное подтверждение… Мир станет грустнее без твоей светлой улыбки и жизнерадостного похуизма, и сейчас я рыдаю, потому что ничего уже не изменишь. Прощай, Фрэнк.

– Полиция сказала, что он отключил автопилот в тот момент, когда не следует этого делать, и не справился с управлением. Машина влетела в опору моста чуть ли не на первой космической скорости, – голос человека выводит меня из ступора.

– Он был хорошим водителем. Наверное, что-то пошло не так.

– Нам остаётся догадываться, но анализ крови не выявил наличия алкоголя, наркотиков или других сильнодействующих веществ. У обоих.

– Простите, что значит «у обоих»?

– Ах, извините, – человек делает учтивый вдох. – Вы, наверное, ещё не знаете. С вашим другом был пассажир.

– Он тоже здесь?

– Да, – человек идёт вдоль стены в конец комнаты, открывает ещё одну камеру, отходит в сторону и прислоняется к стене. – Взгляните, Ортон.

– О нет!.. – подходя, я уже издалека начинаю узнавать в изуродованном теле знакомые черты. – Нет-нет! – сходство становится всё больше. – Нет-нет-нет! – сомнений не остаётся. – Да какого хрена-то?!

– Узнаёте её?

– Да… это Рави, – ловлю вопрос на лице человека и добавляю: – Да, та самая.

– Родственники погибших уже в курсе?

– Я просил не сообщать, пока не увижу сам. И знаете, не хочу, чтобы они видели его… и её… такими. Можно что-нибудь сделать?

– Хотите, чтобы мы поработали с телами?

– Да.

– Мы поможем.

– От меня ещё что-то нужно?

– Подписать протокол опознания. Он на стойке регистрации.

– Хорошо. Я пойду, – а сам понимаю, что ноги сделались ватными.

– Ортон, – голос человека останавливает меня у двери, – вы должны знать кое-что ещё.

– Что же?

– Рави была беременна.

– Чего-чего?! – я окончательно теряюсь.

– Да… Первый удачный опыт в истории, – человек тяжело выдыхает. – И такой бесславный конец…

– А она сама знала?

– Учитывая все обстоятельства, как вы понимаете, она знала наверняка.

– Всё это было неудачным опытом… – говорю я сам себе.

– Что вы имеете в виду?

– Неважно. Уже неважно.

***

– Привет, Ортон, как ты? – в кабинет заходит Тим, а я сижу за столом, уставший, в мятой рубашке, взявшись руками за голову.

– Мне звонил Конрад. – Я поднимаю голову и смотрю на Тима, как на стену: я ведь знаю, что он опечален и озадачен последними событиями, но по нему этого не скажешь. – Посочувствовал, но требует от нас результата.

– Я только что встретил Оскара, и он заверил меня, что всё готово.

– Знаю, Тим.

– Сомневаешься, Ортон? Думаешь, среди вергов не может быть головорезов?

– Есть наверняка, но что, если «охотник» действовал один? Если у него не было никаких пособников? Ему ведь нужны живые говорящие жареную правду политики, а не трупы.

– Мне тоже непонятно, Ортон, кому конкретно выгодны убийства. Верги понимают, что за этим последует незамедлительное возмездие. Действующей власти тоже нет смысла, потому что это может помочь многим другим, кто замешан в тёмных делах и боится за свою жизнь, развязать рот. Да и искать виновных среди вергов, которым симпатизирует большая часть населения, – это опять же пилить сук, на котором сидишь.

– Но вот использовать убийство как повод, чтобы избавиться от тех, кто вытаскивает всё дерьмо на свет и посягает на возможность скрывать правду, – это вполне оправданно. Сохранение своей жопы сейчас для многих куда важнее победы на следующих выборах…

– Вполне реалистичный сценарий, Ортон.

– А что с убийствами? Как думаешь, кто мог это организовать?

– Если не верги и не правительство, то логично, что какая-то третья сторона, которая выигрывает от столкновения первых двух. Но перехватить управление дронами… это не два пальца обоссать.

– Нас сначала просят помочь, вернее, выдвигают ультиматум, чтобы мы предоставили информацию, а по факту втягивают в очень грязную игру.

– Мы делаем то, что должны делать в сложившейся ситуации. И кстати, Конрад поступает очень правильно по отношению к нам, максимально отстраняя от событий и снимая тем самым ответственность. Случись что, нам удобно быть неосведомлённой стороной, которую никто не обвинит в соучастии. Это то немногое, что может сделать для нас Конрад. И не играй на его нервах, Ортон, в конце концов, в случае его успеха он может сделать крутую карьеру, а лишних союзников не бывает.

– Из вергов сделают крайних, да и вообще конца истории не видно.

– Думать о последствиях надо, а о неприятных – тем более. Но что мы изменим?

– Значит, мы должны разменять свободу или даже жизни людей в угоду каким-то предполагаемым выгодам?

– Так, Ортон… – Тим делает глубокий вдох и готовится мне что-то объяснить. – Это не наша забота, мы делаем то, что от нас требуется.

– Как легко…

– А что ты хотел?! – Тим разводит руками. – Жизнь, она как шахматы – иногда приходится жертвовать фигурами ради движения вперёд.

– Грязь, одна грязь…

– Я понимаю, Ортон. Я и сам видел и делал многие вещи, о которых нужно молчать. Но грязь «работает».

– Очень тяжело, Тим, относиться к этому как к неизбежности.

– Да, но ты человек деловой, ты директор компании и должен думать о нашей защите. Так что твоя задача – взять свои яйца в кулак и придумать, как выжать максимум из происходящего. Фрэнк бы сказал тебе то же самое, что и я.

– Ты не думал, Тим, что смерть Фрэнка не случайна?

– Ортон… – начинает закатывать глаза Тим, но я его обрываю.

– Я знаю, что ты всегда недолюбливал Фрэнка за его излишества. И ты скажешь, что он сам полностью виноват в том, что произошло. Но что, если Фрэнк тоже был убит?

– Кем и зачем?

– Кем-то, кто хочет нас ослабить. На случай если ты забыл, Фрэнк – наш первый осведомитель обо всех «раскладах» вокруг компании. Не я, не ты и никто другой, а именно Фрэнк. Понимаешь?

– Да, дружить и входить в доверие он умел лучше остальных. Тут не поспоришь.

– Возможно, было то, о чём мы могли узнать через Фрэнка… но теперь не узнаем.

– Возможно… Но никаких доказательств убийства не было найдено.

– Пока что.

– Это всё догадки. Тебе просто тяжело смириться с тем, что Фрэнка с нами больше нет, и ты пытаешься найти смысл в его смерти. Мы его не вернём, Ортон, нужно думать, как жить дальше.

– Интуиция говорит мне, что мы упускаем что-то.

– Ну, хватит, Ортон. Ты третий день в кабинете живёшь, иди домой. Выспись, приведи себя в порядок и возвращайся к нормальной жизни наконец-то. Сходи в спортзал, обдумай всё как следует. Конрад подождёт.

***

– Ортон, ты ничего мне не хочешь сказать? – она встречает меня, как только я пересекаю порог. Мне непривычно видеть на её лице злость.

– Что случилось, Эли? – спрашиваю я спокойно, пытаясь погасить «волну».

– Это ты скажи, что случилось, – ещё сильнее заводится Эли. – Ты оставил меня одну.

– Я оставлял тебе сообщение. Мой лучший друг разбился насмерть.

– Вместе с этой Рави?!

– Да, я был на опознании, видел их. Мне тяжело, я не нахожу себе места, Эли.

– Ты мог бы не находить его вместе со мной.

– Ох, не знаю…

Она подходит ко мне ближе и даёт пощёчину.

– Это чтобы ты знал, сволочь, что у меня тоже есть чувства! – выдаёт она и молча смотрит на меня, ожидая реакции. Но я смотрю, что будет дальше. – Очнись! – Она даёт мне вторую пощёчину.

Эли, я знаю, что тебе нужно моё внимание, но не люблю, когда со мной так обращаются. Я тоже о тебе думаю, мне на тебя ой как не пофиг. Так сильно хочу тебя, но у меня даже не возникает желания разорвать на тебе одежду и устроить эротическое шоу. Это что, любовь? Так быстро? Похоже, я наконец-таки опять вляпался в это ванильное дерьмо. А главное, как вовремя, когда нужен весь мой трезвый ум.

Мне просто хочется, чтобы мы были рядом, чтобы ты радовалась и улыбалась мне, и нам было просто хорошо вместе. Я не хочу никаких страстей и выяснений отношений с примирениями, этих искрящих фейерверков и взрывов хлопушек. Знаешь, чтобы можно было просто спокойно погулять, полежать, пообниматься, посидеть на кухне за завтраком и поговорить неважно о чём. Знаю, что всё это может у нас быть. Поэтому я просто обнимаю тебя и говорю те самые три волшебных слова.

Несмотря на юный возраст, ты эмоционально взрослее меня. А я на фоне тебя какой-то незрелый – это правда жизни, которая хлестнула меня по лицу мокрым полотенцем. Неприятная новость для моего эгоизма, но и мой шанс на «выздоровление». Не самый удачный детский и сознательный жизненный опыт научил меня быть скептиком по отношению к любви, но нутро всё равно её требует. И в тот момент, когда я тебя встретил, в мою серую, декадентскую, но ровную и спокойную картину мира словно подошли, ткнули пальцем и проделали дырку. И я смотрю через эту тёмную дыру на себя, скукоженного одинокого человека, который просто проживает день за днём, избегая своего, пускай и не вечного, но счастья, возможного рядом с другим.

– Прости, – говорит она. – Я больше ну буду. Я очень хочу, чтобы ты был рядом.

Коротко и ясно. Я обнимаю Эли ещё крепче и знаю, что с этого дня мне как-то особенно сильно будет хотеться возвращаться домой, к ней. Я чувствую, что с ней моё внутреннее беспокойство утихает.

***

– Ортон, вам сообщение, – HAL прерывает моё уединение в домашнем кабинете.

– От кого, HAL?

– Отправитель неизвестен.

– Это шутка?

– Могу ли я воспроизвести сообщение?

– Ты решил сыграть, как настоящий HAL? – мне приходит на ум сцена из «Космической одиссеи».

– Не понимаю вас, Ортон. Почта получена с неизвестного мне адреса. В приложении – голографическая запись.

– Очередной спам?

– Не похоже. Могу ли я воспроизвести сообщение?

– Давай посмотрим.

Закреплённый на стене проектор выпускает расширяющиеся полосы света, создавая с каждой долей секунды всё более четкое объёмное изображение. Я вижу перед собой Фрэнка как живого, но парящего передо мной. Он сидит на стуле расстроенный и готовится что-то сказать.

«Если ты видишь это послание, то, скорее всего, меня уже нет в живых. Я решил записать его для тебя в виде голограммы, чтобы ты запомнил меня таким, как сейчас, и чтобы была возможность всегда вернуться к тому, что я тебе сейчас скажу. Может быть, это первое в мире предсмертное послание в голограмме, а я первопроходец, – он улыбается, затем отворачивает голову в сторону, направив взгляд вверх, и на его глаза наворачиваются слёзы. – Не бог весть какое достижение… Я хочу, чтобы всё сказанное осталось между нами, Ортон.

Я всегда старался быть тем, кто я есть, пусть даже очень часто это ничего мне не приносило, кроме шишек на голове. Недавно я стал замечать, что не могу вспомнить события прошлых дней, имена людей, а потом начались откровенные провалы в памяти. Но я не придавал этому никакого значения, думал, что это всё от усталости. До тех пор пока голова не заболела. Врач сказал, что мой враг вернулся и из-за него я постепенно потеряю, может быть, всю свою память. Опухоль в голове очень непростая. И хотя я, как и мой отец, не всегда верю тому, что говорят врачи, у меня для тебя плохие новости. Даже если меня смогут вылечить, а вероятность этого велика, с Фрэнком, каким его знали другие, с этого момента уже покончено. Мы научились бороться с неизлечимыми болезнями, но не всегда с их последствиями. Так что если и будет Фрэнк, то какой-то другой, не помнящий себя и друзей, ставший обузой. Грустно. Со мной и раньше случалось дерьмо, но я надеялся на лучший исход. А теперь надежды нет, и всё становится предельно просто. К сожалению, для меня game over, – в этот момент Фрэнк опускает голову и замолкает.

В жизни бывают непростые решения, и я прошу меня простить. Я просто хочу уйти с вечеринки, пока она в самом разгаре, – он делает глубокий вдох. — И это послание не про то, что дела у меня хуже некуда, а про то, что вечеринка, у истоков который стоял и я, продолжается, дружище. У последней черты, оглядываясь назад, я смотрю только на самые яркие мгновения, и я благодарен за годы, что провёл в команде. Мне ужасно жаль, что я не увижу, как ты и ребята достигают окончательного успеха. Я на сто процентов уверен в таком исходе – ведь всё для этого сделано. Ах, как бы я хотел стоять рядом, когда вы осуществите задуманное, получите заслуженное признание и войдёте в историю. Жаль, что я не увижу, как мой сын женится, не подержу на руках своих внуков… Но мне приятно думать, что после меня останется какое-то наследие.

Очень немногие люди способны что-то изменить в мире, но ты в их числе. Осознай этот простой факт. Тебе всегда мало, Ортон, – это бесценное качество, если правильно им распоряжаться. Я знаю, что тебе сейчас нелегко и ты всё чаще спрашиваешь себя о том, «зачем». Я и сам много про это думаю, и я не нашёл никакого другого объяснения, помимо того, что строить мир и наполнять его возможностями для себя и для всех остальных вокруг, – это единственное, что остаётся. Я не настаиваю, но это представляется мне достойной игрой, кроме естественного стремления покрыть Землю метровым слоем своих потомков. Прокладывать новые тропы там, где, как казалось, непроходимое болото из обстоятельств, запретов и страхов. Прыгать выше головы, а потом ещё выше… Хотя в последнее время мир всё меньше благоволит к таким, как мы, кто умеет и берёт на себя риск создавать определённость из неопределённости, но это временно. И пускай промежуточный результат порой вгоняет тебя в депрессию, но всё образуется.

Лично я не хотел бы жить в какое-либо другое время, кроме настоящего. Люди пока что не убивают друг друга в мясорубках войн, но посреди этого относительного спокойствия вдруг оказывается, что все смыслы и правда обнажены, как никогда раньше. Для тех, кто наберётся смелости их видеть. Словно больному вскрыли грудную клетку, и видны внутренности и как бьётся сердце. Думаешь, у пациента нет шансов, Ортон? Ты знаешь, что есть. Ты всегда знал это. Каким-то невероятным образом человечество, стадо, мать его, приматов, как ты любишь говорить, находит выход. То ли инстинкт самосохранения работает, то ли ещё что-то. Я уверен, что всё будет хорошо.

Я бы рад помочь тебе разобраться во всём, но практического толка от меня с каждым днём всё меньше, я могу только помешать. Позволь мне лишь уладить свои дела. И да, насчёт моих близких. Доля перейдёт семье, право распоряжения до совершеннолетия сына и представительство в совете я оставляю за тобой. Позаботься о моих как сможешь. Обеспечь им подобающий статус, ведь уже скоро без этого совсем никак.

До свидания, Ортон».

Светлая память, Фрэнк. Значит… всё-таки не убийство, а самоубийство. Вдвоём не так страшно. Как они пересеклись и решились на такое вместе, – наверное, это уже не важно. А ты, Рави, ты же была беременна, неужто жизнь была настолько невыносима, что можно было пожертвовать собой и ребёнком вопреки материнскому инстинкту, которого… тебе не дано от природы? Так, выходит, получается?

И что мне делать со всем этим, Фрэнк? Я сейчас говорю себе, что надо менять мир, но действовать прагматично. И мириться с неминуемым злом на этом пути – в любом случае это лучше, чем скатываться в комфортное презрение к миру с мыслями о том, что всё бесполезно, а усилия тщетны. Но как это непросто.

– HAL, набери Оскара.

Спустя несколько секунд я слышу голос Оза:

– Добрый вечер.

– Извини, что так поздно. Надо срочно кое-что сделать. Отправляй Конраду всё, прямо сейчас.

– Ты уверен? Может быть, подождёшь до утра?

– Отправляй, Оз.

– Я понял. Что-то ещё?

– Это всё. До связи, Оз.

В этот момент я чувствую, как Эли обнимает меня сзади и целует в щёку.

– Чего ты тут такой один грустненький сидишь? А?

– Да так… принял одно очень непростое решение.

– Какое? – с едва уловимой тревогой уточняет Эли.

Я снимаю её руки с плеч, не торопясь наклоняюсь и достаю из стола бутылку виски, наливаю в стакан и делаю глоток, откинувшись в кресле.

– С которым мне теперь придётся жить всю жизнь. Эли, извини, я бы хотел немного побыть один.

– Как скажешь… – произносит она равнодушным голосом, скрывающим беспокойство, и выходит из комнаты. Она хочет, чтобы я просто выслушал её, чтобы не отпускал от себя, но я по невежеству своему всё ещё считаю, что в данный момент это неважно.

Эта фраза про то, что всё сделано для стопроцентного успеха? Что Фрэнк имел в виду?