Читать книгу "Переводы британских историй"

Это повторялось с большой скоростью, час за часом, неделя за неделей, год за годом. Мэри могла за день нанести узор более чем на тридцать дюжин чашек и блюдец, по полтора пенса за дюжину. Визитеры, которым Титус Прайс время от времени показывал свое ветхое предприятие, иногда спрашивали с любопытством: «Она что же, только это и делает?» – «Да, все то же», – отвечал хозяин, гордясь явлением столь незыблемой монотонии. – «Это удивительно. Как она выдерживает? У нее такое утонченное лицо», – и Мэри снова оставалась в одиночестве.

Ей даже не приходило в голову, что она делает монотонную работу. Это была ее работа – такая же естественная, как сон, как вязанье, которым она всегда занималась в обеденный перерыв. Спокойная и молчаливая регулярность работы стала частью ее самой, углубляя ее всегдашнюю неподвижность и налагая свою печать на ее внутреннее состояние. Она не дружила с другими художницами в цеху, не принимала участия в их более шумных занятиях, не поддерживала их разговоры, не интриговала с их мужчинами. Но девушки любили ее, уважали, сами не зная почему. Начальство же называло Мэри Бичинор «превосходной девушкой».

Итак, Мэри сбежала вниз следом за Марком. Он остановился в узкой прихожей, где едва могли разминуться двое, и взглянул на нее вопросительно. Девушка была невысокой и тоненькой и казалась рядом с ним просто малюткой. На ней была одна из ее лучших вещей – малиновое шерстяное платье, надетое, во-первых, ради визита врача, а во-вторых, ради субботнего вечера. Поверх платья надет был простой белый фартук. Холодные серые глаза сверкали гневом, щеки были бледны, опущенные углы рта говорили о презрительном негодовании. Куда подевалось приобретенное с годами невозмутимое спокойствие Мэри Бичинор! Однако Марк вначале даже не понял, что она возмущена, не увидел под бледностью и спокойствием этого лица внутренней бури.

Она взяла его за рукав и потянула в полутемный маленький кабинет, уставленный мебелью из красного дерева и конского волоса, восковыми цветами под стеклом, увесистыми томами с золотым обрезом.

– Это стыдно и жестоко! – прошептала она, как будто боясь быть услышанной умирающим на втором этаже человеком.

– Вы думаете, я должен был уступить? – спросил Марк краснея.

– Нет, – быстро сказала она, подойдя к нему и положив руку ему на плечо. Эта ласка, такая невинная, неожиданная и спонтанная, пронзила его как током. Эти двое были мало знакомы и едва ли встречались в последнюю неделю: Марк редко бывал в Берсли. – Вы не поняли меня: это ему должно быть стыдно. Я сердита неимоверно.

– Вы сердиты? – изумился он.

– Да! – Она подошла к окну и, подергивая шнур от гардин, смотрела на быстро темнеющую улицу за окном. – Так Вы собираетесь позвать адвоката? Я бы на Вашем месте не стала этого делать.

– Но я должен, – сказал Марк.

Она обернулась: – Но что он будет делать со своими драгоценными деньгами? – прошептала она.

– Ну… может быть, оставит Вам.

– Ну нет! Я к ним и не притронусь: они Ваши по праву. Может быть, Вы не знаете, но, когда я появилась в его доме, мне совершенно ясно дали понять, что я не могу рассчитывать ни на какое приданое. Кроме того, у меня есть свои деньги… Господи! Да не страдай он сейчас так сильно, я бы поговорила с ним об этом сама – в первый и последний раз за всю мою жизнь!

– Я Вас умоляю: ни слова ему об этом. Мне не нужны его деньги.

– Но их должны получить Вы! Забирая их у Вас, он поступает несправедливо!

– Что сказал доктор сегодня? – спросил Марк, желая поменять тему.

– Сказал, что надо ожидать кризиса в понедельник, и тогда Эдвард должен сразу умереть, как будто приняв синильную кислоту.

– Не раньше понедельника?

– Он так считает.

– Я, конечно, не обижаюсь на Эдварда. Я позвоню завтра утром и приду. Может быть, он ничего и не скажет, увидев меня. А Вы расскажете мне, что случится сегодня.

– Я не пущу адвоката в дом, – пригрозила она.

– Видите ли, – робко сказал Марк, выходя, – я Вам уже говорил, денег мне не надо – я мог бы их отдать на благотворительные цели; но, как Вы думаете, может, мне следует уступить, притвориться – ради его спокойствия, чтобы он умер тихо и мирно? Я бы не хотел, чтобы он умер, ненавидя…

– Никогда, ни за что! – воскликнула она.

Когда Мэри вошла обратно в комнату к Эдварду, он спросил с опаской, о чем они там только что говорили.

– Так, ни о чем, – ответила она с храброй и успокоительной интонацией. – Пора принимать лекарство, Эдвард.

Перед тем как дать больному лекарство, она выглянула в окно и проводила глазами фигуру Марка, скрывающуюся за поворотом дороги. Он, в свою очередь, уносил перед глазами ее образ. Он думал о том, что более сильного, более правдивого сердца он никогда не встречал, что эта удивительная девушка так жаждет правды и справедливости. А всего неделю назад он считал Мэри неплохой девушкой – но томной и вялой!

Часы уже пробили девять, когда мистер Байнс, адвокат, постучался у дверей. Мэри, поколебавшись, молча провела его наверх, в то время как он учтиво извинялся за то, что не смог прийти раньше. Это был молодой шотландец, выходец из провинции, купивший небольшую бесперспективную практику в городе и за два года превративший ее в немалый процветающий бизнес подвигом энергии, смелости и такта, – сочетание, секрет которого доступен некоторым шотландцам.

– Вот, Эдвард, мистер Байнс пришел, – тихо сказала Мэри и, поправив больному подушки, вышла на кухню.

Газовый рожок светил слабо, но она не стала усиливать свет. Придвинув старое дубовое кресло-качалку с сиденьем из камыша поближе к камину, в котором еще теплился огонь, она стала потихоньку покачиваться во мраке.

Примерно через полчаса на лестнице вверху прозвучал голос Байнса:

– Мисс Бичинор, Вы не могли бы подняться к нам сюда? Нам нужна Ваша помощь.

Она подчинилась, хотя и не сразу.

В спальне мистер Байнс, сидя на корточках возле камина и держа в зубах авторучку, побрасывал уголь в огонь. Когда она вошла, он поднялся.

– Мистер Бичинор пожелал изменить свое завещание, – сказал он, не выпуская авторучки изо рта. – И я прошу Вас быть свидетелем.

Маленькая комната казалась до отказа заполненной Байнсом: таким большим, мясистым и настойчивым он был. Вся мебель, даже комоды, на его фоне казалась кукольной, а Бичинор, слабый и изможденный, выглядел мертвым манекеном в постели.

– Ну, мистер Бичинор, – отряхивая руки, адвокат взял с туалетного столика свеженаписанную бумагу и, расправив ее на крышке картонной коробки, показал ее больному. – Вот ручка, я помогу Вам держать ее.

Бичинор взял ручку. Желтое морщинистое лицо его в неровных красных пятнах, как будто плохо загримированное, было покрыто испариной, и каждое нелегкое его движение, даже простое поднятие головы, показывало полное изнеможение. Он бросил на Мэри взгляд, полный недоверия и подозрений.

– Что в этом завещании? – спросила Мэри.

Мистер Байнс внимательно посмотрел на девушку, которая стояла подле больного с другой стороны, механически поправляя сбившиеся простыни.

– К тебе это не имеет отношения, – сказал Бичинор, недобро глядя на нее.

– Свидетелю не обязательно знакомиться с содержанием завещания, – сказал Байнс.

– Я ничего не подписываю не глядя, – возразила она с улыбкой, и глаза из-под полуопущенных век сверкнули на мистера Байнса.

– Ха! Я понимаю. Законная осторожность, влияние Вашего кузена. Но позвольте Вас уверить, мисс Бичинор, – это простая формальность. Завещание должно быть подписано в присутствии двух свидетелей; один из них – Вы, другой – я.

Мэри посмотрела на лицо умирающего с искаженными болью чертами и покачала головой.

– Скажите Вы ей, – прошептал тот в горьком отчаянии, падая на подушки и уронив ручку, которая оставила кляксу на одеяле.

– Ну ладно, мисс Бичинор, если это вам так необходимо… Завещатель, мистер Бичинор, оставляет своему брату Марку двадцать гиней в знак того, что он не держит на него зла и прощает ему. Все остальное имущество должно быть продано, а вырученные средства отданы в Северную Стаффордширскую больницу, где будет организована «койка Бичинора». Если что-нибудь останется, это отдать в Кассу взаимопомощи судебных чиновников. Вот и все.

– Я не желаю иметь ничего общего с этим.

– Да Вас никто и не заставляет, милочка. Вы лишь должны засвидетельствовать подпись завещателя.

– Я не буду свидетелем этого: я не хочу видеть это подписанным.

– Проклятая сучка, – слабо прошипел Бичинор. Он чувствовал, как у него крадут законные плоды многолетней утомительной бережливости. Эта девчонка не давала ему осуществить свою предсмертную волю! С ним, Эдвардом Бичинором, богатым и проницательным человеком, играли как с ребенком!

Он был слишком слаб, чтобы громко выразить возмущение, но мысленно от всего своего огорченного сердца проклинал Мэри.

– Позовите в свидетели кого-нибудь другого, – попросил он адвоката.

– Минуточку, – сказал Байнс. – Мисс Бичинор, Вы хотите сказать, что готовы пренебречь последним желанием умирающего?

– Я хочу сказать, что не желаю помогать умирающему совершить преступление.

– Преступление?

– Да, – отвечала она, – преступление. Семь лет назад мистер Бичинор завещал все своему брату Марку. Марк его единственный брат и вообще единственный родственник, не считая меня. Эдвард знает: мне не нужны его деньги. Северная Стаффордширская больница, о Боже! Конечно, преступление!.. Какое Вы имеете право, – обратилась она к Эдварду, – наказывать Марка только за то, что его политические взгляды…

– Это к делу не относится, – прервал ее адвокат. – Завещатель имеет право поступить со своим имуществом как ему угодно, не называя причин. Так что, мисс Бичинор, прошу Вас, будьте благоразумны.

Мэри замолчала.

– Да что с ней говорить… Пригласите другого свидетеля.

Больной даже приподнялся с подушек, произнося эти слова, но тут же упал обратно без сил.

Мэри промокнула ему лоб, убрав назад мокрую прядь спутанных волос. Эдвард со стоном открыл глаза. Байнс сложил завещание, положил его в карман и быстро вышел из комнаты.

Мэри слышала, как он открыл входную дверь, а затем вернулся к лестнице.

– Мисс Бичинор, – позвал он. – Можно Вас на минутку?

Мэри спустилась.

– Пройдемте на кухню, – продолжила она и включила поярче газовый рожок. – Здесь светлее, чем в прихожей.

Он облокотился на высокую каминную полку, она положила руку на белую поверхность стола из ели. Между ними на полу расположилась, мурча, черепаховая кошка.

– То, что Вы делаете, очень серьезно, мисс Бичинор. Как адвокат мистера Бичинора, я должен узнать истинные причины Вашего поведения.

– Я Вам их уже назвала. – Она смотрела насмешливо.

– Ну, касательно Марка… – вежливо продолжал адвокат, – мистер Бичинор объяснил мне. Брат бросил ему вызов.

– Но при чем тут завещание?

– Между прочим, Марк помолвлен. Можно узнать, не Вы ли его невеста?

Мэри промолчала.

– Если это так, – продолжал он, – то чисто по-человечески я восхищаюсь Вашей отвагой. Но, тем не менее, завещание должно вступить в законную силу.

– Невеста – мисс Меллер из Хэнбриджа.

– Я схожу позову чиновника из моей конторы. Вижу, что Вы упрямы и непостижимы. Через полчаса вернусь.

Когда он вышел, Мэри закрыла двери на все засовы и поднялась наверх.

Почти час прошел, пока снизу раздался стук. Мистеру Байнсу пришлось разбудить своего клерка. Но Мэри не пошла к дверям, а открыла окно в спальне и выглянула. Была мягкая, но беззвездная ночь. На Трафальгарской дороге было тихо, только паровой автомобиль с шумными гуляками, возвращавшимися из Хэнбриджа – этого центра увеселений – скользил, громыхая, по направлению к Берсли.

– Что вам угодно? Зачем вы тревожите добропорядочных граждан в ночное время? – произнесла она нарочито громким шепотом. Двери заперты, и я не могу выйти к вам. Приходите утром.

– Мисс Бичинор! Впустите нас. Я Вам приказываю.

– Бесполезно, мистер Байнс.

– Я взломаю двери! Я достаточно силен и настойчив. Вы заходите слишком далеко.

В следующую минуту двое внизу услышали скрип засовов. Мэри стояла перед ними слабо различимой в темноте, но запрещающей вход фигурой.

– Если это вам так необходимо – поднимайтесь, – холодно сказала она.

– Побудьте в коридоре, Артур, – сказал Байнс. – Я скажу, когда Вы понадобитесь. – И он поспешил по лестнице следом за Мэри.

Эдвард Бичинор лежал на спине. Его ввалившиеся глаза стеклянно уставились в потолок. Кожа на изможденном лице, обтянувшая выступающие кости, утратила свой лихорадочный румянец. Теперь она была зеленоватой, белой, желтой… Рот был широко раскрыт. Черты лица носили устрашающе саркастическую печать – простой физический результат болезни, – однако двум зрителям показалось, что этот жалкий и разочарованный раб собственной бережливости одним усилием воображения осуществил всю полноту человеческих желаний и намерений.

– Можете идти. Вы не понадобитесь, – сказал мистер Байнс, возвращаясь, клерку.

Адвокат никому не рассказывал о том, что произошло этой ночью. Да и зачем? Для чего?

Марк Бичинор по старому завещанию унаследовал семьсот фунтов и дом своего брата.

Мисс Меллер из Хэнбриджа так и остается мисс Меллер – ее руки формально не просили. Но Марк, секретарь Трудовой Церкви, женат. Мисс Меллер, с вполне простительным вздохом превосходства, называет его жену «странноватым тихим маленьким существом, которое и мухи не обидит».

 
* * *
 

Роберт Льюис Стивенсон

Дверь в замке Малетруа

Дени де Больё не было и двадцати двух лет, а он считал себя взрослым мужчиной. В то время, грубое и воинственное, молодые люди формировались рано – если ты побывал в бою и участвовал в дюжине рейдов, убил врага и знаешь кое-что о стратегии, некоторое щегольство в походке вполне простительно.

Он поставил на конюшню свою лошадь, обиходив ее с должной заботой; не спеша отужинал в гостинице, а затем в прекрасном расположении духа вышел в сумерках навестить друга. Было бы гораздо мудрее остаться у огня и завалиться спать, так как город был полон войск Бургундии и Англии, и, хотя у молодого человека был пропуск, никакой пропуск не помог бы ему в случае стычки.

Стоял сентябрь 1429 года. Резко похолодало; капризный ветер со свистом нес над городом дождевые тучи, а по улицам – опавшие листья. То тут, то там в окнах вспыхивал свет; слышно было, как военные люди весело ужинают; шум веселья подхватывал и уносил ветер. Ночь быстро спускалась на город; английский флаг, плескавшийся на шпиле, становился все менее заметен на фоне плывущих облаков – как ласточка среди зловещего, свинцового хаоса небес. По мере того как спускалась темнота, ветер усиливался и уже завывал под арками и ревел в кронах деревьев в долине под городом.

Дени де Больё шел быстро и вскоре уже стучал в дверь дома своего друга. И хотя он обещал себе не задерживаться и вернуться пораньше, его встретили так приветливо и было столько причин задержаться, что он распрощался с хозяевами на пороге уже далеко за полночь.

Ветер стих, ночь была темна, как могила; ни звездочки, ни проблеска луны не пробивалось сквозь пелену туч. Молодой человек был мало знаком с извилистыми переулками города; даже при дневном свете ему было бы нелегко найти дорогу, в абсолютной же темноте он и вовсе заблудился. В одном он был уверен – что надо подниматься в гору (так как дом его друга находился в нижнем конце, «в хвосте» города, а гостиница – выше, «в головах», вблизи огромного собора). Памятуя об этом, он настойчиво шел вверх, то выходя на более открытые места, где был виден изрядный кусок неба над головой и полегче дышалось, то вновь пробираясь по узким улочкам вдоль стен домов.

Есть что-то таинственное и жуткое в таком погружении в темноту в почти незнакомом городе. Тишина кажется угрожающей. Нечаянное касание рукой холодного оконного переплета вызывает дрожь, как прикосновение к жабе; неровности мостовой буквально вытряхивают из вас душу; участок более черный, чем окружающая темнота, представляется ямой или засадой на пути, а там, где чуть посветлее, дома надевают странное, угрожающее обличье и как будто сбивают вас с пути. дени чувствовал себя неуютно и на каждом углу останавливался, чтобы осмотреться: ему надо было вернуться в гостиницу, не привлекая внимания.

Некоторое время он пробирался по такому узкому переулочку, что мог вытянутыми руками одновременно коснуться стен противоположных домов. вдруг переулок стал шире и явно пошел под гору. Это направление движения не устраивало молодого человека, но он настолько устал от темноты, что жаждал хотя бы выбраться на более светлое место для рекогносцировки. Переулок заканчивался террасой, обнесенной стеной, в щели которой, как в амбразуры, видна была лежавшая на несколько сотен футов ниже долина, где кроны деревьев колыхались от ветра и единственным ярким пятном была река.

прояснялось; небо постепенно светлело, стали видны края туч и темная линия холмов на горизонте. Можно было рассмотреть, что небольшой замок слева построен с большой претензией: колонны, пилястры, округлый силуэт часовни, резной карниз, дверь, укрытая в глубоком подъезде с портиком, украшенным лепными фигурами; козырек поддерживался двумя длинными горгульями.

Окна часовни светились сквозь цветные стекла, вероятно, внутри горело много свечей; от этого острая крыша часовни и все архитектурные излишества дома еще отчетливее выступали на фоне темного неба. Это могла быть гостиница какой-то богатой и знатной семьи; она напомнила Дени его собственный дом в родном городе, и он некоторое время стоял, любуясь зданием и поневоле сравнивая.

Казалось, что на террасу нет другого выхода, кроме того переулка, которым он сюда зашел; приходилось просто повернуть обратно; теперь, когда Дени удалось немного осмотреться, он надеялся быстро найти свою гостиницу. Но, не пройдя и ста ярдов, он увидел, что навстречу ему движется свет, и услышал громкие голоса, перебивая друг друга звучавшие в переулке. Это был ночной дозор с факелами. Дени ясно осознал, что все говорившие хорошо приложились к бутылке и едва ли расположены вдаваться в такие тонкости, как пропуска и прочие бумажки. Они вполне могли убить его как собаку и оставить лежать в переулке. Однако он надеялся, что свет их собственных факелов скроет его от их взоров, а громкие, будящие эхо голоса заглушат его шаги. Так что вполне можно было избежать столкновения, если быстро идти и стараться не шуметь.

К несчастью, повернув вспять, он поскользнулся на мостовой и упал, больно ударившись о стену, не удержался от возгласа, да и меч звякнул о камень. Два или три голоса окликнули: «Кто идет?», кто по-английски, кто по-французски; Дени не ответил и побежал вглубь переулка. Оказавшись на террасе, он оглянулся. Ему кричали вслед и начали преследование: слышно было бряцание оружия, свет факелов метался туда-сюда.

Дени ничего не оставалось, как нырнуть в подъезд. Здесь он мог спрятаться или, если не удастся, принять бой – это была лучшая позиция для защиты. Он вытащил меч из ножен и прислонился к двери спиной. Как это ни странно, дверь подалась под его весом и, хотя он тут же отпрянул, открылась на бесшумных, хорошо смазанных петлях, как будто приглашая войти.

Когда события складываются для человека удачно, он не склонен размышлять, как и почему это случилось, полагая свое собственное сиюминутное удобство достаточной причиной для странностей и превращений под луной. Так и Дени, ни минуты не колеблясь, ступил внутрь и слегка прикрыл за собой створки двери, чтобы скрыться от преследователей. Он вовсе не собирался закрывать ее совсем – Боже упаси! – однако, неизвестно почему, массивная дубовая дверь вырвалась из его пальцев и захлопнулась со щелчком, как будто упал автоматический затвор.

Погоня в этот момент ворвалась на террасу и искала его с криками и проклятьями по темным углам; он слышал даже, как в дверь стукнул черенок копья, но джентльмены, очевидно, были в слишком хорошем настроении, чтобы надолго задерживаться, и вскоре уже шли зигзагами обратно по переулку, пока напряженный слух Дени не перестал различать их удаляющиеся шаги.

Молодой человек перевел дыхание. Он выждал несколько минут, чтобы дать им уйти подальше и успокоиться, а затем стал искать, как бы выскользнуть наружу. Однако внутренняя поверхность двери была совершенно гладкой: ни ручки, никакой неровности вообще, – не за что зацепиться. Он просунул ногти в щель, но тяжелый дубовый массив не двинулся. Он толкнул дверь – она стояла как скала.

Дени де Больё нахмурился и беззвучно присвистнул. Что такое с этой дверью? Почему она была открыта? Почему закрылась за ним так легко, как нарочно? Это казалось западней, хотя откуда быть западне в таком тихом переулке и тем более в доме такой благородной и богатой наружности? Однако, что ни говори, намеренно или ненамеренно – а он пойман в ловушку, и выхода из нее не видно.

Темнота давила на глаза. Юноша прислушался: было тихо, хотя внутри дома, недалеко от себя, он слышал слабые вздохи, легкий шелест, как будто скрип половиц под крадущимися шагами; впечатление было такое, что где-то вблизи, буквально под боком находятся люди, старающиеся быть бесшумными, затаив дыхание. Мысль об этом была так неприятна, что Дени поневоле напрягся, готовый защищаться.

И тут он впервые заметил свет: примерно на уровне глаз в некотором отдалении светилась вертикальная полоска, снизу пошире, сверху поуже – как будто свет исходил из-за занавеси, двумя крыльями закрывавшей некую дверь, Что-то увидеть было уже большим облегчением для молодого человека – словно клочок твердой земли под ногами утопающего в трясине. Его ум сразу ухватился за этот луч света, пытаясь воссоздать целостную картину того, что его окружает. По-видимому, от места, где стоял Дени, до источника света был пролет ступенек; кроме того, он был уверен, что видит еще одну световую нить, тонкую, как игла, и слабую, как фосфоресценция: возможно, отражение первой в полированном дереве перил.

С тех пор как он начал подозревать, что он не один, сердце его билось с подавляемым гневом, и неутолимое желание хоть что-то делать, как-то действовать владело его душой. Он понимал, что смертельно рискует. Но самое естественное было – подняться по ступенькам, поднять занавес и встретиться с опасностью лицом к лицу. По крайней мере, тогда он имел бы дело с чем-то определенным, а не стоял бы тут в темноте и полной неизвестности. Дени медленно, вытянув руки, ступил вперед, и вскоре нога его коснулась нижней ступеньки лестницы; он быстро пересчитал их ногами, помедлил мгновение, откинул занавесь и вошел.

Он оказался в просторной зале, облицованной полированным камнем; в ней было еще две двери, все три занавешенные одинаково. В четвертой стене было два окна и высокий камин между ними с изображенным на нем гербом Малетруа. Узнав его, Дени обрадовался, что он в таком хорошем доме. В комнате было светло, но из мебели был только тяжелый стол и пара стульев, огонь в очаге не горел, да и пол мог быть почище.

На высоком стуле возле камина, прямо напротив Дени, лицом к нему сидел старый джентльмен небольшого роста в меховом палантине. Он сидел, скрестив ноги и сложив руки на коленях; чаша с вином стояла у его локтя на консоли стены. Весь облик старика носил печать мужественности: может быть, не столько человеческой, но такой, какую можно ощутить при взгляде на быка, козла или вепря; в нем инстинктивно чувствовалось что-то двусмысленное и лживое, что-то жадное, жестокое и опасное… Верхняя губа толстая, словно распухшая от удара или флюса; улыбка, изломанные брови, маленькие глазки с почти комически злым выражением… Седые волосы красиво обрамляли крупную голову, как у святого, и общим завитком падали на грудь. Борода и усы старика были воплощением респектабельности. Возраст, вероятно, вследствие принятых мер, не отразился на руках; а кисть Малетруа была знаменита. Трудно себе вообразить что-либо одновременно настолько пухлое и изящное. Чувствительные суживающиеся пальцы напоминали пальчики женщин с портретов Леонардо; ногти были безукоризненной формы и странно белого цвета; во всем очерке кисти сквозило благородство.

При виде этой картины возникало недоумение: человек с такими руками сидит, мирно сложив их на коленях, как святая дева-мученица, а при этом на лице у него отражается ярость, и он смотрит перед собой немигающим взглядом, как статуя индийского божка. Эта неподвижность казалась ироничной и угрожающей.

Таков был Ален, сэр де Малетруа. Дени и он молча глядели друг на друга секунду или две.

– Прошу Вас, входите, – сказал Малетруа. – Я вас ожидаю весь вечер.

Он не поднялся, но сопроводил свои слова улыбкой и легким вежливым поклоном. То ли от улыбки, то ли от странного музыкального бурчания, предварившего поклон, Дени внутренне содрогнулся. Будучи смущен всем происходящим, он с трудом подбирал слова для ответа.

– Боюсь, что это двойное недоразумение. Я не тот человек, за которого вы меня принимаете… Мне кажется, вы ждали гостя, но я, поверьте, вторгся в ваши пределы без какого-либо желания с моей стороны.

– Ну, ну, – отозвался старик примирительно, – вы здесь, и это главное. Присядьте, друг мой, и будьте как дома. Сейчас мы все решим.

Дени понимал, что недоразумение продолжается, и поспешил продолжить объяснение.

– Ваша дверь… – начал он.

– А, дверь? – поднял брови старик. – Дверь – пустяки. – Он пожал плечами. – Так вы говорите, что вовсе не желали знакомиться со мной? Мы, старики, часто сами напрашиваемся на такое пренебрежение, но, когда оно затрагивает нашу честь, мы находим способ преодолеть его. Вы вошли без приглашения, но, поверьте, очень кстати.

– Но вы настаиваете на своем заблуждении, сэр, – сказал Дени. – Между вами и мной не может быть вопросов. Я в этой части города оказался совершенно случайно. Меня зовут Дени, фамилия – де Больё. И если я сейчас тут, у вас, – то это…

– Мой новый друг, – прервал его собеседник, – позвольте мне иметь свое собственное мнение на этот счет. Возможно, оно и отличается от Вашего, – добавил он, злобно глядя на юношу, – но время покажет, кто из нас прав.

Дени решил, что имеет дело с безумцем. Он сел, пожав плечами и ожидая, что будет дальше. Пауза затягивалась; из-под занавеси напротив доносилось монотонное бормотание молитв: иногда был слышен один голос, иногда – два; страстность голоса выдавала либо спешку, либо сильное чувство. Дени понял, что занавесь скрывает вход в часовню, которую он видел с улицы.

Старик между тем мерил его оценивающим взглядом с головы до пят, продолжая улыбаться и издавая время от времени щебечущие звуки, как птичка или мышка, что, по-видимому, выражало у него высшую степень удовлетворенности. такое положение дел становилось для молодого человека непереносимым, и Дени, чтобы положить этому конец, вежливо заметил, что ветер, кажется, ослаб.

Старик впал в приступ немого хохота, такой долгий и сильный, что все лицо его покраснело.

Дени вскочил на ноги и одним махом надел шляпу.

– Сэр, – сказал он, – если Вы в своем уме, то Вы меня оскорбляете. Если же нет, то я уверен, что могу найти своему собственному уму лучшее применение, чем беседа с безумцем! У меня с головой все в порядке, Вы же с самого начала сделали из меня идиота. Вы не слушаете моих объяснений… Ничто более не задержит меня здесь, в этом доме, и если я не смогу покинуть его более пристойным образом, то просто изрублю в куски Вашу проклятую дверь!

Сэр де Малетруа поднял правую руку и выставил указательный палец и мизинец в сторону Дени:

– А ну-ка, сядь, племянничек!

– Какой я Вам племянничек, – возмутился Дени. – Вы лжете!

– Сядь, ты, негодяй! – крикнул старик неожиданно грубым, лающим голосом. Неужели ты воображаешь, что я ограничился этой маленькой хитростью с дверью? Если хочешь, чтобы тебя связали по рукам и ногам, – пожалуйста, можешь попытаться уйти. А хочешь остаться на свободе – юным денди, вежливо разговаривающим со стариком, – сиди там, где сидишь, и Бог с тобой.

– Вы хотите сказать, что я в плену? – потребовал Дени.

– Я лишь констатирую факты, – был ответ. – А ты можешь делать выводы, если хочешь.

Дени снова сел. Он старался сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри у него все кипело от гнева. теперь гнев остужался недоумением: он понял, что этот старик – не сумасшедший. Но тогда что ему надо? Что за нелепое или трагическое приключение постигло его? Чего ему ожидать теперь?

Пока он таким образом размышлял, занавесь над дверью в часовню приподнялась, и вошел высокий священник в облачении; он посмотрел на Дени долгим внимательным взглядом и сказал что-то вполголоса сэру де Малетруа.

– Как у нее настроение? – спросил тот.

– Немного успокоилась, сэр, – был ответ.

– Помилуй Бог, ей трудно угодить! – усмехнулся старик. – Неплохой парнишка, и из хорошей семьи, да и чего бы еще надо этой негоднице?

– Ситуация необычная для юной девицы, – ответил священник, – это большое испытание для нее.

– Она должна была раньше об этом думать… Бог свидетель, это не мой выбор; но, если она начала, пусть доведет дело до конца. – и, обернувшись к Дени:

– Месье да Больё, могу я представить Вас моей племяннице? Ручаюсь, она ожидала Вашего прихода еще с большим нетерпением, чем я.

Дени решил обуздать себя: его единственным желанием было узнать поскорей, насколько плохо его положение; итак, он встал и поклонился как можно учтивей. Сэр де Малетруа последовал его примеру и поковылял, поддерживаемый капелланом, к дверям часовни. Священник откинул занавесь, и все трое вошли внутрь.

Здание часовни было спроектировано с большим мастерством. От шести массивных колонн кверху поднимались легкие ребра свода, а посредине с потолка свисали две роскошные люстры. Позади алтаря, где здание округло заканчивалось, стена была украшена лепниной и прорезана множеством маленьких окошечек в форме звездочек, трилистников, кружков. Эти окошечки были не полностью застеклены, и ночной воздух свободно проникал внутрь часовни. Пламя свечей, которых только в алтаре горело не менее полусотни, от этих дуновений колебалось, искрилось, и свет проходил через все стадии от яркого горения до почти полного затухания.

На ступеньках перед алтарем на коленях стояла юная девушка в богатом подвенечном уборе. Увидев ее наряд, молодой человек похолодел: он с отчаянием отгонял от себя напрашивающуюся мысль… Этого не может быть… не должно быть…

– Бланш, – обратился к ней Сэр в весьма миролюбивом тоне, – я привел твоего дружка; повернись же к нам и подай ему свою ручку. Хорошо быть благочестивой, но вежливой быть тоже необходимо, моя дорогая.

Девушка поднялась на ноги и повернулась к вошедшим. Стыд и изнеможение читались в каждой черточке ее юного тела; она медленно приближалась к ним, опустив голову и глядя под ноги. И тут взгляд ее упал на обувь молодого человека (а надо сказать, что Дени следил за своими ногами и в любых ситуациях – и на войне, и в путешествиях – носил элегантную обувь). Девушка остановилась, вздрогнув, как будто желтые сапоги вдруг разбудили ее, и взглянула юноше в лицо. Их глаза встретились; стыд в ее взоре сменился ужасом; губы побелели; с пронзительным криком она закрыла лицо руками и осела на пол часовни.