Читать книгу "Переводы британских историй"

– Это не он! – воскликнула она. – Дядюшка, это не тот человек!

Сэр де Малетруа согласно покачал головой: – Ну, разумеется, милая моя. Я так и думал. Жаль, что ты не смогла вспомнить его имя.

– Да ведь я на самом деле, – плакала девушка, – я на самом деле никогда в жизни не видела этого человека. И вовсе не желаю его видеть! Сэр, – обратилась она к Дени, – если Вы джентльмен, Вы согласитесь со мной. Разве мы с Вами когда-нибудь встречались до этого проклятого часа?

– Если говорить обо мне, то я не имел удовольствия, – учтиво ответил юноша. – Мессир, я сегодня впервые вижу Вашу очаровательную племянницу.

Старый джентльмен пожал плечами.

– Мне, конечно, очень жаль это слышать, – сказал он, – но ведь лучше поздно, чем никогда. Когда я сам женился, я немногим более знал свою будущую жену, чем вы друг друга; и это лишь доказывает, – добавил он с гримасой, – что скоропалительные браки могут привести к прекрасному взаимопониманию в будущем. Но, поскольку жених должен иметь свой голос в этом деле, я дам ему два часа, чтобы восполнить упущенное время, и приступим к церемонии.

Он повернулся и пошел к выходу, сопровождаемый священником.

Девушка вскочила на ноги.

– Дядюшка, но Вы же не хотите стать убийцей! Я объявляю перед Богом, что заколю себя кинжалом, прежде чем соглашусь на такое принуждение! Все во мне противится этому… Да и Господь запрещает такие браки! Вы бесчестите свои седины! О, дядюшка, сжальтесь надо мной! Любая женщина в моем положении лучше согласится умереть, чем подвергнуться такому позору! Да, может быть, – вдруг оборвала себя она, – может быть, Вы мне не верите, Вы думаете, что вот это, – она указала на Дени с дрожью и негодованием, – это тот самый человек?

– Разумеется, – заявил старик, помедлив на пороге. – Но я объясню тебе раз и навсегда, Бланш де Малетруа, что я думаю обо всем этом деле. Когда ты решила обесчестить мою семью и имя, которое я ношу, в мире и на войне, более шестидесяти лет, ты навсегда утратила не только право задавать мне вопросы, но и смотреть мне в глаза. Если бы твой отец был жив, дорогая моя, он бы просто плюнул на тебя и выставил за дверь. У него была железная рука.

Моли Бога, что тебе приходится иметь дело с бархатной ручкой, мадемуазель. Мой долг выдать тебя замуж немедленно. Исходя из самых лучших побуждений, я сделал все, чтобы доставить тебе твоего любезного. И думаю, что преуспел в этом. Но, клянусь Богом и святыми Ангелами Его, если я тебе не угодил, моей вины тут нет. Советую тебе, моя крошка, быть повежливей со своим дружком; иначе, уверяю тебя, следующий твой жених может оказаться гораздо хуже!

Сказав это, он вышел, священник последовал за ним, и занавесь за ними закрылась.

Девушка, сверкая глазами, обратилась к Дени и потребовала.

– Что это все значит, сэр?

– Бог весть, – печально ответил Дени. – Я пленник в этом доме, который представляется мне притоном душевнобольных. Больше я ничего не знаю и ничего не понимаю.

– Да как Вы попали сюда? – умоляюще спросила девушка.

Он коротко рассказал ей все, что с ним произошло.

– Ну, а теперь, – добавил он, – последуйте и Вы моему примеру, дайте ответ на все эти загадки. Чего нам, Бога ради, ждать от всего этого?

Она помолчала минуту; губы ее дрожали, а сухие глаза лихорадочно горели. Она сжала руками лоб.

– Как голова болит! – устало произнесла девушка, – а что уж говорить о моем бедном сердце! Но Вы должны узнать мою историю, какой бы безумной и нескромной она Вам ни показалась. Меня зовут Бланш де Малетруа, у меня нет отца и матери уже – о! сколько я себя помню, и конечно, всю свою жизнь я была несчастной. Где-то три месяца тому назад рядом со мной в церкви во время мессы стал останавливаться молодой капитан. Я видела, что нравлюсь ему…

Я, наверно, очень виновата, но мне было так приятно думать, что хоть кто-то может любить меня; и когда он передал мне письмо, я взяла его домой и прочла с удовольствием. С тех пор он написал мне много писем. Но ему, бедняге, так хотелось поговорить со мной с глазу на глаз! И он все просил меня однажды вечером оставить дверь незапертой, чтобы мы могли сказать друг другу пару слов на лестнице. Потому что он видел, как мой дядюшка обходится со мной…

При этих словах она всхлипнула и, помедлив, продолжала.

– Мой дядя тяжелый человек, он очень хитер, – наконец вымолвила она. – Он совершил многие подвиги на войне, он был большим человеком при дворе, ему когда-то очень доверяла Королева Изабелла. Как он заподозрил меня, я не могу понять; но от него ничего не скроешь, и сегодня утром, когда мы вернулись с мессы, он взял мою руку в свою, заставил разжать кулак, забрал маленькую записку и прочел ее, идя рядом со мной. Прочитав, он вежливо возвратил ее. В ней содержалась очередная просьба капитана оставить дверь незапертой… и вот тут-то и настал конец всему!

Дядя до вечера продержал меня взаперти в моей комнате, а затем велел одеться так, как Вы видите. Такой вот издевательский маскарад… Я полагаю, что, не узнав от меня имени молодого человека, он подстроил ему ловушку, в которую – увы! – по Божьему гневу попались Вы.

Я ожидала большого конфуза; ведь я не знала, собирается ли капитан на мне жениться. Может быть, он с самого начала просто шутил со мной, а может, я казалась ему доступной, кто знает? Но я и не помышляла о таком суровом и постыдном наказании. Я никогда не думала, что Бог попустит юной девушке быть так опозоренной перед незнакомым человеком… Ну вот, я Вам все рассказала; теперь можете презирать меня, если хотите.

Дени отвесил ей уважительный поклон.

– Вы мне оказали большую честь своим доверием, мадам, – и мне остается только доказать, что я достоин этого доверия. Мессир де Малетруа далеко?

– Я полагаю, он в зале сидит и пишет.

– Можно, я провожу Вас к нему, мадам? – спросил Дени, светски предлагая ей опереться на его руку. Они вместе вышли из часовни, Бланш – понуро опустив глаза, а Дени – гордо, с решимостью осуществить свою миссию и мальчишеской уверенностью в том, что без труда справится с поставленной задачей.

Сэр де Малетруа поднялся им навстречу с иронической почтительностью.

– Сэр, произнес Дени со всей возможной церемонностью, – я думаю, что мне есть что сказать в отношении этой женитьбы. Позвольте мне заявить, что я не намерен силой вырывать у этой юной леди согласие на брак. Если бы это было мне предложено на условиях свободного выбора, я почел бы за честь просить ее руки, поскольку признаю ее не только красивой, но и благородной, но теперь, в создавшейся ситуации, отказываюсь от этой чести.

Бланш смотрела на юношу с благодарностью, а старый джентльмен все улыбался и улыбался, пока Дени не стало тошно от его улыбки.

– Боюсь, месье де Больё, вы неправильно поняли выбор, который я Вам предлагаю. Прошу Вас, подойдемте со мной к этому окну. – И он подошел к одному из больших окон, открыв его в ночную тьму. – Видите, – сказал он, – на верхнем ярусе каменной кладки железное кольцо и продетую в него весьма нешуточную веревку? Так вот, учтите: если Вы не измените своего намерения по поводу свадьбы с моей племянницей, то ближе к рассвету я прикажу повесить Вас на этой веревке. Смею Вас уверить, что такой экстремальный исход доставит мне величайшее сожаление. Поскольку желаю я вовсе не Вашей смерти, а устройства жизни моей племянницы. Между тем все идет именно к этому, если Вы проявите упрямство.

Ваш род, месье де Больё, по-своему знатен и славен. Но будь вы того знатней, вы не можете безнаказанно отказаться от руки девицы, предложенной Вам семьей де Малетруа, будь она даже потрепана, как проститутка на дороге в Париж, или страшна на вид, как горгулья над моей дверью. И дело тут не в Вас, и не в моей племяннице, и не в моих собственных чувствах, поверьте. Честь моего дома и рода скомпрометирована, виновником происшедшего я считаю вас, и вряд ли Вы удивитесь, что я требую смыть пятно, брошенное на репутацию дома. Если вы не согласитесь – берегитесь! Мне не доставит удовольствия наблюдать, как подошвы Ваших красивых сапожек болтаются у меня над окном на ветру, – но лучше хоть что-то, чем ничего. Если я не могу избежать бесчестия, то хотя бы прекращу этим скандал.

Наступила пауза.

– Я все-таки думаю, что есть другие способы уладить недоразумение между джентльменами, – сказал Дени. – Вы носите меч, и я слышал, владеете им изрядно.

Сэр де Малетруа сделал знак капеллану; тот молча широкими шагами пересек комнату и приподнял завесу над третьей дверью. Секунды хватило, чтобы увидеть за ней коридор, полный вооруженных солдат.

– Если бы я был немного помоложе, с удовольствием принял бы Ваш вызов, месье де Больё, – сказал Сэр Ален, – но сейчас я слишком стар для этого. Однако у меня есть верные воины, и я пользуюсь их силой. Одна из самых тяжелых и неприятных вещей для мужчины – чувствовать, что стареешь; но если иметь толику терпения, то и к этому вполне можно привыкнуть.

Если Вам и леди удобнее провести оставшееся от двух часов время в зале, чем в часовне, я не буду препятствовать.

Он поднял руку, заметив опасный взгляд Дени де Больё.

– Если ваш ум протестует против повешения, у Вас остается достаточно времени, чтобы выброситься из окна или попасть на пики моих защитников. Два часа жизни – в любом случае два часа. Множество вещей может случиться за такое короткое время, как это. И кроме того, насколько я могу судить, у моей племянницы есть что сказать Вам. Необходимость вежливого отношения к женщине не отравит Вам последние часы?

Дени посмотрел на Бланш; она сделала умоляющий жест.

По-видимому, старику понравился этот признак понимания; он взглянул на молодых людей с улыбкой и елейным голосом добавил: – Если Вы дадите мне слово чести, месье де Больё, до истечения двух часов не принимать никаких отчаянных решений, я удалю своих воинов и позволю Вам поговорить с мадемуазель в более приватной обстановке.

Дени снова посмотрел на девушку; она, похоже, не возражала.

– Даю слово чести, – сказал молодой человек.

Мессир де Малетруа поклонился и пошел по зале, прочищая горло с тем самым музыкальным чириканьем, которое так раздражало Дени де Больё. Сначала он взял со стола свои бумаги, потом подошел к двери в коридор, отдав воинам приказ удалиться, и в конце концов удалился сам в ту дверь, через которую сегодня ночью – еще так недавно! – себе на беду вошел в эту залу Дени. На пороге он оглянулся и послал юной паре лучезарную улыбку, затем, сопровождаемый капелланом, держа в руках лампу, наконец-то закрыл за собою дверь.

Когда они остались одни, Бланш протянула руки к Дени. Лицо ее было пунцовым, глаза блестели от слез.

– Вы не умрете! – воскликнула она. – Вы в конце концов женитесь на мне.

– Вы, должно быть, думаете, мадам, что я очень боюсь смерти?

– О, нет, нет, – возразила она, – я знаю, что Вы далеко не трус. Вы сделаете это ради меня: я не перенесу, чтобы Вы погибли из-за своей порядочности.

– Боюсь, – ответил Дени, – что Вы недооцениваете трудность, мадам. Вы слишком щедры, чтобы отказаться, но ведь и я могу быть слишком горд, чтобы принять Ваше согласие. Сиюминутное благородное чувство ко мне может заставить Вас забыть обещания, данные другим.

Говоря это, он из такта не глядел на девушку, чтобы не видеть ее смущения. Она постояла секунду молча, затем побежала прочь и упала в дядюшкино кресло, горько зарыдав.

Теперь Дени был смущен сверх всякой меры и не знал, что предпринять. Он осмотрелся, как будто ища вдохновения, и, увидев скамеечку, присел на нее, чтобы хоть что-то делать. Поигрывая рапирой, он жалел, что тысячу раз до этого не был убит и закопан в какой-нибудь братской могиле во Франции.

Его глаза блуждали по зале, не находя себе пищи. Между предметами мебели были такие большие промежутки, что зала казалась пустой; свет был тусклый и какой-то безнадежный; уличная тьма смотрела в окна так холодно, что ему пришло на ум, что он находится в просторной церкви или печальном склепе. Всхлипы девушки раздавались с регулярностью часового механизма, а он все перечитывал девиз рода на щите, пока не перестал различать слова. Дени смотрел в темные углы, пока ему не показалось, что они кишат страшными чудовищами. То и дело, как бы очнувшись, он вспоминал, что истекают последние два часа его жизни и смерть неумолимо приближается.

Чаще и чаще, по мере того как время шло, взгляд молодого человека останавливался на самой девушке. Она склонила лицо в ладони, плечи ее содрогались от конвульсивных рыданий. Несмотря на это, она не была неприятна для глаз, с миниатюрной пухленькой фигуркой, такая свеженькая, с теплым смуглым цветом кожи, с такими красивыми волосами – таких он у женщин никогда не встречал… Кисти ее рук были похожи на дядюшкины; но на этом юном теле они выглядели более уместно и казались мягкими и нежными. Он вспомнил, как сияли ему ее синие глаза, полные гнева, жалости, невинности…

Чем больше он думал о совершенствах девушки, тем более нелепой и отвратительной казалась ему мысль о смерти и тем глубже его трогали ее слезы. теперь он чувствовал, что ни у кого не хватит мужества уйти из мира, где живет такое прелестное существо; и вот теперь у него остается только сорок минут…

Внезапно из темной долины под окнами замка раздался грубый пронзительный крик петуха. Этот звук, словно яркая вспышка, вывел обоих из оцепенения.

– Неужели я не смогу ничем помочь Вам? – спросила девушка, подняв глаза на Дени.

– Мадам, – с готовностью откликнулся он, – если я сказал что-то обидное для Вас, то это только для Вашей пользы, а вовсе не ради меня.

Она обратила к нему благодарный взгляд, глаза были полны слез.

– Я хорошо понимаю Ваше положение, – продолжал Дени. – мир был жесток к Вам. Ваш дядюшка – это позор для человечества. Поверьте мне, мадам, во всей Европе не найдется молодого человека, который не был бы рад на моем месте отдать жизнь ради служения Вам.

– Я знаю, что Вы храбры и щедры, – ответила она. – Но я хочу знать, чем могу послужить Вам я – сейчас или потом.

– Это очень просто, – ответил он с улыбкой. – позвольте мне сесть рядом с Вами, как другу, а не как несчастному идиоту, попавшему сюда на свою беду; постарайтесь забыть о том, как безжалостно распорядилась нами судьба; пусть мои последние минуты пройдут в приятной дружеской беседе: этим Вы окажете мне лучшую услугу.

– Вы очень доблестный человек, – произнесла она с глубокой грустью, – очень отважный… и мне так больно от этого. Конечно, подойдите, садитесь поближе; если у Вас есть что сказать мне, Вы найдете по крайней мере очень дружелюбного слушателя. Ах, месье де Больё, да могу ли я посмотреть Вам в лицо? – и она заплакала еще горше.

– Мадам, – сказал Дени, беря ее руку в свои. – Подумайте о том, как мало времени у меня остается и как горько мне наблюдать Вашу печаль и горе. Пощадите меня в мои последние минуты, избавьте от необходимости видеть то, чего я не могу исправить даже ценою собственной жизни.

– Я очень эгоистична, это правда, – ответила Бланш. – Я постараюсь быть храбрее, месье де Больё, ради Вас. Но подумайте – могу ли я сделать что-то доброе, полезное для Вас в будущем – нет ли у Вас друзей, которым я могла бы передать ваш прощальный привет? Возложите на меня свои поручения, насколько это возможно, любая ноша облегчит хоть немного мой неоценимый долг перед Вами. Дайте мне возможность сделать для Вас что-нибудь более ценное, чем просто оплакивать Вас.

– Моя мать сейчас во втором браке, у нее молодая семья, о которой надо заботиться. Мой младший брат наследует за мной, и это, я думаю, примирит его с моей смертью. Жизнь – всего лишь пар, который приходит и уходит, как говорят нам святые книги. Когда человек на правильном пути и видит всю жизнь перед собой, он кажется самому себе очень важной фигурой в этом мире. Его лошадь – и та ржет для него, трубы трубят, прославляя его, девушки смотрят из окон, как он въезжает в город впереди своей армии; он получает множество заверений в преданности, уважении и доверии – иногда в письменном виде, иногда изустно – от людей, имеющих большой вес в обществе. Неудивительно, что порой его голова идет кругом от всего этого.

Но вот он умирает, и – будь он храбр, как сам Геракл, и мудр, как Соломон, – он очень скоро бывает забыт. Не прошло и десяти лет, как мой отец пал в яростном сражении вместе с другими князьями, но я не думаю, что кого-нибудь из них (да и саму эту битву) помнят сейчас. Нет, нет, мадам, чем ближе мы подходим к концу, тем яснее видим, что смерть – это темный и пыльный угол: человек попадает в свой склеп, и дверь за ним закрывается до Судного дня. У меня на сегодня не так уж много друзей, а когда я умру, не останется ни одного.

– Ах, месье де Больё! – воскликнула она. – Вы забыли Бланш де Малетруа.

– У Вас нежное сердце, мадам, и вы, право же, переоцениваете мою маленькую услугу.

– Это не так, – отвечала девушка. – Вы ошибаетесь, думая, что я настолько занята собой. Вы один из благороднейших людей, каких я встречала, я чувствую в Вас дух, который мог бы сделать знаменитым даже самого обыкновенного человека.

– И тем не менее сейчас я здесь гибну в мышеловке – и без всякого шума, кроме моих собственных слов, – ответил он.

Болезненная гримаса прошла по лицу Бланш, и она замолчала на несколько секунд. Затем ее глаза засверкали, и с улыбкой она продолжала:

– Я не могу позволить своему победителю так плохо думать о себе. Любого, кто отдает свою жизнь за другого, встречают в Раю герольды и ангелы самого Господа. И у Вас нет никакой причины вешать голову. Потому что… скажите честно, вы считаете меня красивой?

– О да, мадам.

– Я рада, – сердечно отвечала она. – Думаете ли Вы, что во Франции много мужчин, которых красивая девушка сама просила бы жениться на ней – и которые бы отказались, отвернулись от нее? Я знаю, вы, мужчины, склонны презирать такого рода триумфы, но – поверьте мне – мы, женщины, больше знаем о том, что драгоценно в любви. Для нас нет ничего дороже, чем сделать человека выше в его собственных глазах.

– Вы очень добрая девушка, – ответил он, – однако я не могу забыть, что просили Вы меня из жалости, а не из любви.

– Я не уверена в этом, – она опустила глаза. – Выслушайте меня до конца, месье де Больё. Я понимаю, что Вы можете презирать меня и будете совершенно правы. Я слишком жалкое существо и не стою даже Вашей мысли, хотя – Боже мой! – вы должны умереть за меня сегодня утром. Но когда я просила Вас жениться на мне, это было только и только оттого, что я на самом деле уважаю Вас, я восхищаюсь Вами, и я люблю Вас всей душой с тех самых пор, как Вы встали на мою защиту перед дядюшкой. Если бы Вы могли видеть со стороны, как благородно Вы выглядели, Вы пожалели бы меня, а не презирали.

– А сейчас, – продолжала она, торопливо удерживая его рукой, – хоть я и забыла об осторожности и столько всего Вам наговорила, вспомните, что я знаю о Ваших чувствах ко мне. Я бы никогда не решилась, поверьте, – ведь я сама из благородного семейства, – утомлять Вас, назойливо выпрашивая согласие… Наконец, у меня есть собственная гордость, и я заявляю перед лицом Пресвятой Девы, что если Вы отступите сейчас от данного слова, я не выйду за Вас, как никогда не выйду за кучера моего дядюшки.

Дени улыбнулся и вздохнул с горечью.

– Та любовь невелика, – сказал он, – которая прячется за маленькую гордость. Подойдемте к окну. Смотрите, рассветает.

Действительно, край неба полнился ясным, пока еще лишенным красок утренним светом, и долина под городом была полна серых теней. Несколько тонких дымков прихотливо вились в просветах леса и плыли над извилистым руслом реки. Все производило какое-то странное впечатление покоя, время от времени прерываемого возобновившимися криками петухов из предместий. Птицы посылали свой радостный привет наступающему дню. Легкий ветерок заклубился в верхушках деревьев под окнами замка; а свет дневного светила все наплывал и наплывал с востока, обещая вскоре стать раскаленным и выкатить на обозрение огромное красное пушечное ядро восходящего солнца.

Дени смотрел на рассвет с трепетом. Он почти бессознательно взял руку девушки и сжал ее в своей.

– Неужели наступает день? – спросила она. – Какая долгая была ночь! Увы! что мы скажем моему дядюшке, когда он вернется?

– Это зависит от Вас, – сказал Дени, сжимая ее пальцы в своих. Она молчала.

– Бланш, – прошептал Дени в быстром, неуверенном страстном порыве, – Вы видели, что я не боюсь смерти. Вы должны знать, что я скорее выброшусь из этого окна, чем решусь прикоснуться к Вам без Вашего полного и свободного согласия. Но если я Вам хоть немного небезразличен, не дайте мне потерять свою жизнь из-за недоразумения; ибо я люблю Вас больше, чем весь мир; я собирался умереть за Вас, но лучше всякого рая для меня будет посвятить остаток своей жизни служению Вам.

Не успел он закончить, как во внутренних покоях зазвенел колокольчик, и бряцанье оружия в коридоре засвидетельствовало, что воины вернулись на свой пост. Два часа истекли.

– И это после всего того, что Вы услышали от меня? – прошептала она, устремляясь глазами и губами навстречу ему.

– Я ничего не слышал, – был ответ.

– Капитана звали Флоримон де Шадивер, – сказала она ему на ухо.

– Я не слышал этого, – отвечал Дени, обнимая девушку и покрывая поцелуями мокрое от слез лицо.

Позади раздалось мелодичное чириканье, а затем негромкий смешок, и голос Мессира де Малетруа пожелал новообретенному племяннику доброго утра.

 
* * *