Текст книги "Стихотворения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stihotvoreniya-56027.jpg)
Автор книги: Константин Бальмонт
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
Надпись на коре платана
Залатан, закатный брат чинара,
Что ведал всполох наших дней,
Когда была полнее чара
И кахетинское пьяней.
Ты в Капбретоне знаменито
Простер шатром свою листву.
Но помню дальнего джигита
И мыслью о моем живу.
Мое – кинжал, копье и пушки,
Набег, где пленник мой – Шамиль,
И на Кавказе – юный Пушкин,
Чей каждый возглас – наша быль.
Мое – над Пятигорском тучи
И котловина диких гор,
Певучий Лермонтов над кручей,
Поэта – с небом разговор.
Мое – средь сумрачных ущелий,
Гость солнца в Грузии, я – сам,
Моя любовь, Тамар Канчели,
Чье имя отдаю векам.
Мое – от моря и до моря
Луга, поля, и лес, и степь,
И в перезвоне, в переборе,
Та молвь, где в каждом звуке лепь.
О, русский колокол и вече,
Сквозь бронзу серебра полет!
В пустыне я – лишь всклик предтечи,
Но божий сын к тебе идет.
Здесь и там
Здесь гулкий Париж и повторны погудки,
Хотя и на новый, но ведомый лад.
А там на черте бочагов – незабудки,
И в чаще – давнишний алкаемый клад.
Здесь вихри и рокоты слова и славы,
Но душами правит летучая мышь.
Там в пряном цветенье болотные травы,
Безбрежное поле, бездонная тишь.
Здесь в близком и в точном – расчисленный разум,
Чуть глянут провалы, он шепчет: «Засыпь».
Там стебли дурмана с их ядом и сглазом,
И стонет в болотах зловещая выпь.
Здесь вежливо-холодны к бесу и к богу,
И путь по земным направляют звездам.
Молю тебя, вышний, построй мне дорогу,
Чтоб быть мне хоть мертвым в желаемом там.
Я русский
Я русский, я русый, я рыжий.
Под солнцем рожден и возрос.
Не ночью. Не веришь? Гляди же
В волну золотистых волос.
Я русский, я рыжий, я русый.
От моря до моря ходил.
Низал я янтарные бусы,
Я звенья ковал для кадил.
Я рыжий, я русый, я русский.
Я знаю и мудрость и бред.
Иду я – тропинкою узкой,
Приду – как широкий рассвет.
Тринадцать
Леониду Тульпе
В тайге, где дико все и хмуро,
Я видел раз на утре дней,
Над быстрым зеркалом Амура,
Тринадцать белых лебедей.
О нет, их не тринадцать было,
Их было ровно двадцать шесть.
Когда небесная есть сила,
И зеркало земное есть.
Все первого сопровождая
И соблюдая свой черед,
Свершала дружная их стая
Свой торжествующий полет.
Тринадцать цепью белокрылой
Летело в синей вышине,
Тринадцать белокрылых плыло
На сребровлажной быстрине.
Так два стремленья в крае диком
Умчалось с кликом в даль и ширь,
А солнце в пламени великом
Озолотило всю Сибирь…
Теперь, когда навек окончен
Мой жизненный июльский зной,
Я четко знаю, как утончен
Летящих душ полет двойной.
Одной
Чую, сердце так много любило,
Это сердце терзалось так много,
Что и в нем умаляется сила
И не знаю, дойду ли до бога.
Мне одно с полнотой не безвестно,
Что до Черного нет мне дороги,
Мне и в юности было с ним тесно,
И в степях размышлял я о боге.
Гайдамак необузданной мысли,
Я метался по дикому полю.
И в лазури лампады повисли,
В безрассудную глянули долю.
До какой бы ни мчался я грани
И в какое б ни ринулся место,
Мне Звезда засвечалась в тумане,
Весь я помнил, что видит Невеста.
Отшумели, как в сказке, погони,
Больше нет мне вспененного бега.
Где мои распаленные кони?
У какого далекого брега?
По желанным пройду ли я странам?
Под пророческим буду ли древом?
По моим задремавшим курганам
Только ветер летает с напевом,
И вращенье созвездий небесных
Подтверждает с небесного ската,
Что в скитаньях моих повсеместных
Лишь к Одной я желаю возврата.
Осень
Я кликнул в поле. Глухое поле
Перекликалось со мной на воле.
А в выси мчались, своей долиной,
Полет гусиный и журавлиный.
Там кто-то сильный, ударя в бубны,
Раскинул свисты и голос трубный.
И кто-то светлый раздвинул тучи,
Чтоб треугольник принять летучий,
Кричали птицы к своим пустыням,
Прощаясь с летом, серея в синем.
А я остался в осенней доле,
На сжатом, смятом, бесплодном поле.
Мать
Птицебыстрая, как я,
И еще быстрее.
В ней был вспевный звон ручья
И всегда затея.
Чуть ушла в расцветный сад,
С нею я, ребенок,
Вот уж в дом пришла назад,
Целый дом ей звонок.
Утром, чуть в лугах светло,
Мне еще так спится,
А она, вскочив в седло,
На коне умчится.
Бродят светы по заре,
Чада ночи древней.
Топот брызнул на дворе,
Он уж за деревней.
Сонной грезой счастье длю,
Чуть дрожат ресницы.
«Ах, как маму я люблю,
Сад наш – сад жар-птицы!»
Долгий, краткий ли тот срок,
Сны всегда – обновы,
А к крыльцу уж – цок-цок-цок,
Скок и цок подковы.
Вся разметана, свежа,
Все в ней – воскресенье.
Разве только у стрижа
Столько нетерпенья.
«Ты куда же в эту рань,
Мама, уезжала?»
В губы чмок – и мне, как дань,
Ландышей немало.
«Ну, скорее день встречай»,
Я бегу веселый.
Как хорош душистый чай,
На сирени пчелы.
Мать веселия полна,
Шутками прекрасна.
С ней всегда была весна
Для зимы опасна.
Только вздумаешь взгрустнуть, —
У нее лекарство:
Мысль послать в лучистый путь,
В радостное царство.
«Ты чего там приуныл?
Морщить лоб свой рано».
И смеется, смех тот мил,
Плещет фортепьяно.
Знал я в ранних тех мечтах,
Как без слов любовен
Храмовой ручьистый Бах,
Вещий дуб Бетховен,
Как возносит в высоту,
Уводя из плена,
Шуман, нежащий мечту,
Лунный взлет Шопена.
Как пленительно тонуть
В Моцарте и Глюке.
И обнять кого-нибудь
Странно жаждут руки.
Как в родную старину
Мчит певучий Глинка.
С ними к творческому сну
Льну и я, былинка.
Сладко в память заглянуть,
В глубь такой криницы,
Где подводный виден путь
К сказке Царь-Девицы.
Так предвидя, угадать
Сказ о дивном зелье
В жизни может только мать,
Мудрая в веселье.
И поздней, как дни, созрев,
Меньше дали света,
Превращать тоску в напев
Кто учил поэта?
Был иным я утолен,
Знал иные жажды,
Но такой лучистый сон
Снится лишь однажды.
Отец
О мой единственный, в лесных возросший чащах
До белой старости, всех дней испив фиал,
Средь проклинающих, среди всегда кричащих,
Ни на кого лишь ты ни разу не кричал.
Воспоминания, как зерна светлых четок,
Перебираю я, сдвигая к кругу круг,
И знаю, что всегда ты божески был кроток,
Как тишь твоих полей, как твой зеленый луг.
Но, угли шевеля в полупотухших горнах,
Припоминая все, душой, за часом час,
Я вижу, как в глазах в твоих, как полночь, черных,
В молчании пылал огнепалимый сказ.
Ты наложил печать, нет, крепких семь печатей,
На то, что мучило, и ясным был всегда,
Как зыбь листвы ясна в лесу, на срывном скате,
Как ясной зрится нам глубокая вода.
И я горю сейчас тоской неутолимой,
Как брошенный моряк тоской по кораблю,
Что не успел я в днях, единственный, любимый,
Сказать тебе, отец, как я тебя люблю.
Я
В мои глаза вошли поля, моря, леса,
Мои зрачки – огонь, в них солнце задремало.
Люблю Вселенную. Я верю в чудеса.
Они во всем, что ширь и что предельно-мало.
Мы загораемся сквозь сумрак голубой,
Когда, незримые, вступаем в мир зачатий,
И благо, если кто отмечен так судьбой,
Что он в себе самом хранит ее печати.
Какой из дальних звезд залюбовалась мать?
В какое из светил взглянул отец когда-то?
Об этом можем мы лишь мыслить и гадать,
Но в нас мерцает след рассвета и заката.
Есть смысл в речении старинной из примет,
Что в рыжих волосах всегда костер ярится.
Я быстро обогнул пролет горячих лет,
Но седина ко мне не смеет подступиться.
Чуть-чуть лишь по вискам от полносчетных зим
Неясно проступил осенний свежий иней,
Но все еще лесным пожаром я гоним
Куда-то, где найду цветок мечтанья синий.
До головы моей, когда родился я,
Коснулся светлый луч зари июньской, нежной,
Пребудь лобзаемой, господь, рука твоя,
Дозволь мне полностью пройти твой мир безбрежный.
Ты жаворонка мне явил среди полей,
Окутал ночь мою всей страстью соловьиной,
Дал зиму белую, в ней звоны хрусталей,
Упругий, гулкий лед и лунный луч над льдиной.
Внушив, когда искал я золотых ключей,
Что, красоту любя, свершаешь божье дело,
Ты мне велел желать, хотеть все горячей,
Внутри и вне искать, не знать ни в чем предела.
Я полюбил простор всех царств и многих вод,
От Скандинавии, где я скользнул сквозь шхеры,
Как зерна в океан, за годом бросил год,
Морями южными поил мои размеры.
Звучали песни мне. Я сам их пел везде.
От Семизвездия далеко уплывая
До Южного Креста, молился той звезде,
Что где-то в снах ночей, у самого их края.
Красивая земля дарована земным,
Красиво в неземном отыскивать земное
И видеть, что земной мой сельский белый дом
Восходит к небесам в пространство голубое.
Узорная мечеть, где кличет муэззин,
Багряно-желтые в лучах пески Сахары,
Священный Бенарес – не тот же ли один
Все это сон земли, людского сердца чары?
На южных островах, где вечная весна,
К ребенку наклонясь, с напевом, самоанка —
Не та же ли все мать? Не так же ли она
Божественно ясна, как русская крестьянка?
Но, мир поцеловав и весь его крестом
В четырекратности пройдя, необозримый,
Не как заморский гость вступаю в Отчий Дом,
И нет, не блудный сын, а любяще-любимый.
Когда в младенчестве я шел в дремучий лес,
Я пропадал весь день, до самого заката,
И на опушке ждал, чтоб крайний луч исчез,
Чтоб был вдвойне, втройне желанным миг возврата.
Я меру яблок взял от яблонь всех садов.
Я видел Божий Куст. Я знаю ковы Змия.
Но только за одну я все принять готов, —
Сестра моя и мать! Жена моя! Россия!
Судьба
Судьба мне даровала в детстве
Счастливых ясных десять лет
И долю в солнечном наследстве,
Внушив: «Гори!» – и свет пропет.
Судьба мне повелела, юным,
Влюбляться, мыслить и грустить.
«Звени!» – шепнула, и по струнам
Мечу я звуковую нить.
Судьба, старинной брызнув сагой,
Взманила в тающий предел,
И птицей, ветром и бродягой
Весь мир земной я облетел.
Судьба мне развернула страны,
Но в каждой слышал я: «Спеши!»
С душою миг познав медвяный,
Еще другой ищу души.
Судьба мне показала горы
И в океанах острова.
Но в зорях тают все узоры,
И только жажда зорь жива.
Судьба дала мне, в бурях страсти,
Вскричать, шепнуть, пропеть: «Люблю!»
Но я, на зыби сопричастий,
Брал ветер кормчим к кораблю.
Судьба, сквозь ряд десятилетий,
Огонь струит мне злато-ал.
Но я, узнав, как мудры дети,
Ребенком быть не перестал.
Судьба дает мне ведать пытки,
На бездорожье нищету.
Но в песне – золотые слитки,
И мой подсолнечник – в цвету.
Летучий дождь
Летучий дождь раздробными струями
Ударил вкось по крыше и стенам.
– Довольна ли ты прошлыми годами,
И что ты видишь сердцем – в синем Там?
Горит свеча. Пустынный дом, тоскуя,
Весь замкнут в лике – Больше Никогда.
– Ах, в полночь об одном лишь вспомяну я,
Что мало целовал тебя тогда!
В звездной сказке
Я видел ибиса в моем прозренье Нила,
Фламинго розовых и сокола, что вьет
Диск солнца крыльями, остановив полет,
Являясь в реянье как солнечная сила.
Тропическая ночь цикадами гласила,
Что в древней Мексике сама земля поет.
Пчела индийская мне собирала мед,
И были мне цветы как пышные кадила.
В Океании, в ночь, взносился Южный Крест.
И птица-флейта мне напела в сердце ласку.
Я видел много стран. Я знаю много мест.
Но пусть пленителен богатый мир окрест.
Люблю я звездную России снежной сказку
И лес, где лик берез – венчальный лик невест.
Северное сияние
Стихи о Литве и Руси
1931
Лесной Царевне – Литве
1
В зачарованном сне ты, Лесная Царевна,
Ты пред вещею прялкой сидела века,
И пчелою жужжала та прялка напевно, —
Оттого твоя песня, как ночь, глубока.
Перебрызнуты в песню твою вечерница,
И денница, и месяц, и солнце, и гром,
Над тобой от младенчества ткала зарница, —
Оттого так лучисто в мечтанье твоем.
Ты на мощной основе тяжелого сруба,
Как дитя, на высокую башню взошла,
Пели пращуры, слушая шелесты дуба, —
Не от них ли в душе твоей мудрая мгла.
Из густой, из запутанной, мглистой кудели
Ты огнистые выпряла ткани векам,
И шумели, колдуя, столетние ели,
Всю зеленую тайну свевая к зрачкам.
О, зеницы, где дремлет священная тайна,
Негасимый огонь через тысячи лет.
Я, Царевна, тебя полюбил не случайно,
Ты поёшь – через лес, глубже голоса – нет.
Что нежнее лесной первомайской опушки?
Что сильней, чем огонь, что колдует, горя?
Что вещательней долгого клича кукушки?
Слез Морского Царя – златослез янтаря?
Голос древней Литвы, струнно-звонкая дайна,
Ты – густой, и тягучий, и сладостный мед,
Многоптичий напев здесь провеял бескрайно,
И вошел в этот звук соколиный полет.
Через тысячи лет – созиданье святыни,
И не рушится мощь плотно сложенных плит.
О Лесная Царевна, ты в верной твердыне.
Все, что хочешь ты, будет. Так солнце велит.
2
За то, что я в Христовой вере
Свое язычество храню,
За то, что мы чрез те же двери
Ходили к вещему огню,
За то, что мы к одной стихии
С тобой привержены, к лесной, —
Тебя поет певец России,
Ты не во мне, но ты со мной.
За то, что ты пропела юно
Под звонкий, гулкий голос струн
Все то, в чем власть была Перкуна,
Что для меня пропел Перун,
За то, что дух твой тверд, как камень,
Знакомый с искрой голубой, —
Тебе, Литва, мой вспевный пламень,
И розны мы, но я с тобой.
За то, что, дав скрепиться югу,
Татар отбросил прочь литвин,
За то, что русскую супругу
Любил и холил Гедимин,
За то, что мощь свою и слово
Он в ту же сторону стремил,
Где путь Димитрия Донского, —
Да вспрянешь в новом цвете сил.
За то, что там, где ты – исканье,
Бродили пращуры мои,
Как возвестили мне преданья
Моих отцов, моей семьи,
За то, что ты гнездо, как ворон,
Вила среди лесных пустынь, —
Мой дух с тобой, – от давних пор он
До грани дней с тобой! Аминь!
Капбретон1928. 1 декабря
Жребий великого
Багряный солнцекруг скользил дугой заката.
Над предвечернею глубокою водой
Переживал те дни, к которым нет возврата,
Уйдя в минувшее, боец, Витовт седой.
Он посмотрел в ладонь испытанной десницы,
Как смотрят в хартию, где дарственная речь,
В извилинах морщин читал о том страницы,
Чего и волею нельзя предостеречь.
Он полстолетия терпел неволю, козни,
Чтоб величайшим стать властителем Литвы.
Расплавил и спаял усобицы и розни,
Он знал, какой прыжок свершать умеют львы.
Литва – могучий дуб великого обхвата,
В том дубе горницы, где тройка может встать.
Меж тем как солнцедиск скользит дугой заката,
Пергамент прошлого зазывчиво читать.
Как знать, что кроется за белыми зубами?
Улыбку разгадать не всякому дано.
Но жребий сильного предвозвещен словами:
Есть в каждом поле грань и в каждой яме дно.
Навеки втянут в тень убитого Кейстута,
Ягайла в западни укрыл Витовту путь,
Но зоркий рулевой, ладью направив круто,
Проплыл бестрепетно лихую водокруть.
Германцы жизнь Литвы ломали, рвали, гнули,
Но, вихри закрутив, Витовт их превозмог,
Грюнвальд, зеленый лес, хранит в протяжном гуле
Победный клич Литвы, литовский гудкий рог.
Монголы пронеслись, как божий бич, по странам,
Беда, пожар и мор – татарские следы.
Литовский властелин не раз был грозен ханам,
Перкун, гремя, гремел до Золотой Орды.
От древней Балтики летя в степном просторе,
«Витовт, Витовт, Витовт», – в ветрах звучала речь,
И, в брызгах, в Черное расплеснутое море
Витовт вступил с конем, подняв лучистый меч.
Багряный солнцекруг скользит дугой заката,
И я, в свой дух взглянув над вещею водой,
Витовта вижу там, – он вновь, путем возврата,
Горит своей Литве, как витязь золотой.
Обручение
Посвящается Людасу Гире и всем, братски меня встретившим в Кибартах, на Литовской земле
Среди других певцов отмеченный
Литвой – и ею дорожа, —
Военной музыкою встреченный,
Ее достигши рубежа, —
Я горд, что там я с побратимами
Неломкий заключил союз
И не моими, но родимыми,
Ее просторами клянусь, —
Что обручению свидания,
Словам, сверкнувшим, как весна,
Любви, все ведавшей заранее,
Душа останется верна.
Литовской речью, столь ветвистою,
Что новь цветет, как рдела встарь,
Тысячелетья золотистою,
Как морем вымытый янтарь, —
Хранимыми заветно тайнами,
В которых бьет хрустальный ключ,
Неумолкающими дайнами,
Твой дух, Литва, всегда могуч.
Нет, не случайною минутою
Решен крылатой птицы взлет,
И вечно-девственною рутою
Душа литовская цветет.
Своими чистыми озерами,
Своею пашней трудовой,
Прикованными к цели взорами —
Литва останется Литвой.
Судьба роняет искушения
И в тесный замыкает круг,
Но, кто кует свои решения,
Тот цепи размыкает вдруг.
Упрямый дух! Сестра любимая!
Он знает путь, твой белый конь.
В прорывах дали вижу дымы я,
Но в дымах – творческий огонь.
Да будешь сильной и обильною,
В себе скрепленная страна, —
И Гедиминовою Вильною
Ты быть увенчана – должна!
Погоня
Стучат. Стучат. Чей стук? Чей стук?
Удар повторный старых рук.
«Сыны, вставайте!
Коней седлайте!» —
Стучит, кричит старик седой.
«Идем, но что, отец, с тобой?»
«Сын старший, средний, помоги,
Сын младший, милый, помоги,
Угнали дочерей враги».
«Враги похитили сестер?
Скорей за ними. О, позор!
Наш зорок взор! Наш меч остер!»
«Сыны, летим! Врагов догоним!
В крови врагов позор схороним!»
«Узнаем милых средь врагов,
На них сияющий покров!»
«Свежа их юная краса,
Златые пышны волоса!»
«На волосах златых венки,
Румяность роз и васильки».
«Мы у врагов их отобьем!»
И пыль вскружилась над путем.
Сияют мстительные очи.
Четыре быстрые коня.
Четыре сердца. Путь короче.
Сейчас догонят. Тени ночи
Плывут навстречу краскам дня.
«Сын старший, слышишь ли меня?
Сейчас мы милых отобьем!
Сын средний, слышишь ли меня?
Врагов нещадно мы убьем!
Сын младший, слышишь ли меня?
Как кровь поет в уме моем!»
Четыре сердца ищут милых.
Нагнали воинство. Не счесть.
Но много силы в легкокрылых.
Глядят. Есть тени женщин? Есть.
Но не лучисты их одежды
Средь убегающих врагов,
А дымно-сумрачный покров,
Как тень от сказочных дубов,
Закрыты дремлющие вежды,
Бледна их лунная краса,
Сребристо-снежны волоса,
И чаши лилий, лунных лилий,
Снегами головы покрыли.
Четыре сердца бьют набат.
«Чужие», – тайно говорят.
От брата к брату горький взгляд.
И все ж – вперед! Нельзя – назад!
Искать, искать. Другим путем,
Искать, пока мы не найдем,
Через века лететь, скакать,
Хоть в вечность, но искать, искать!
Царица Балтийских вод
В глубине бледноводной Балтийского моря
Возносился когда-то янтарный дворец
Синеокой царицы Юраты.
Стены были в чертогах – чистейший янтарь,
Золотые пороги, алмазные окна,
Потолки же из рыбьих чешуй.
И звучали в чертогах глубинных напевы,
И в русалочьих плясках мерцали там девы,
Взгляд у каждой – один поцелуй.
В глубине бледноводной Балтийского моря
Разослала однажды Юрата всех щук
Известить всех богинь знаменитых,
Что пожаловать к пиру их просит она
И совет учинить о значительном деле,
О великой неправде одной.
И богини в чертогах царицы Юраты
Пировали, наряды их были богаты,
И держали совет под луной.
«Вам известно, подруги, – сказала Юрата, —
Что властитель земли и небес и морей,
Мой всесильный отец Праамжимас
Поручил мне все воды и жителей их;
Всем вам знать, учинила ль кому я обиду,
Было счастие в кротости вод.
Но явился Цаститись, рыбак вероломный,
Над рекою он Свентой сидит, и, нескромный,
Он для рыб моих сети плетет.
Вам известно, что даже и я не ловлю их,
Самой маленькой рыбки невинной не съем,
Ко столу подавать их не смею,
И уж как я люблю камбалу, а и то
С одного только бока ее объедаю,
И гуляет она на другом.
Покараем его, поплывем, и заманим,
И в объятьях стесним, и задушим, обманем,
Ему очи засыплем песком».
Так рекла, и поплыло сто лодок янтарных,
Чтоб свершить беспощадную, грозную месть.
И плывут, и сияет им солнце.
Тишина – в неоглядности призрачных вод,
И уж эхо разносит слова их напева:
«Эй, рыбак! Эй, рыбак! Берегись!»
Вот уж устье реки, полноводной и в лете,
На прибрежье рыбак развивал свои сети,
Вдруг пред ним изумруды зажглись.
Изумленный, глядит он: сто лодок янтарных,
Сто девиц в них пречудных, и свет ото всех,
Изумрудные очи у каждой.
А у главной царицы глаза как сафир,
Как лазурь высоты и как синее море,
Жезл янтарный в подъятой руке.
И поют, и поют, их напевы желанны,
И морские к нему приближаются панны
На янтарном, смеясь, челноке.
Глянь, рыбак, красивый, юный,
Сети брось, иди в ладью,
С нами вечно пляски, струны,
Сделай счастьем жизнь свою.
К нам иди, душой не споря,
Слышишь, нежен тихий смех?
Будешь ты владыкой моря
И возлюбленным нас всех!
Опьянился рыбак чарованьем обманным,
И уж хочет он броситься в синюю глубь,
Вдруг свой жезл опустила Юрата:
«Стой, безумный. Хоть ты и виновен весьма,
Но тебя я прощу, ибо мне ты желанен,
Поклянись только в вечной любви».
«Я клянусь». – «Так. Ты – мой. Каждый вечер я буду
Приплывать на заре». – «Не забудь». – «Не забуду.
Завтра – здесь». – «Поскорей приплыви!»
Минул год. Каждый вечер царица Юрата
Приплывала на берег любить рыбака,
И любили они и любились.
Но проведал об этих свиданьях Перкун,
И разгневался он, что богиня посмела
Полюбить одного из земных.
И однажды метнул молнеглазые громы,
И янтарные он опрокинул хоромы,
Разметал он обломками их.
Рыбака же, который был громом повергнут,
Приковал Праамжимас там, в море, к скале,
Приковал перед ним и Юрату.
И на милого мертвого вечно она
В глубине бледноводной Балтийского моря
Смотрит, смотрит, любовью горя.
Оттого-то в час бури нам слышатся крики,
И по взморью, за бурей, какие-то лики
Нам бросают куски янтаря.
Северный венец
Только мы, северяне, сполна постигаем природу
В полнозвучье всех красок, и звуков, и разностей сил,
И когда приближаемся к нашему Новому году,
Нам в морозную ночь загораются сонмы кадил.
Только мы усмотрели, что все совершается в мире
Совершенством разбега в раздельности линий креста,
Лишь у нас перемены – в своем нерушимом – четыре,
Всеобъемная ширь, четырех тайнодейств полнота.
Не дождит нам зима, как у тех, что и осень и лето
Не сумеют сполна отличить от зимы и весны.
Наша белая быль в драгоценные камни одета,
Наши святки – душа, наша тишь – неземной глубины.
О, священная смерть в безупречном – чистейшей одежды,
Ты являешь нам лик беспредельно-суровой зимы,
Научая нас знать, что, когда замыкаются вежды,
Воскресение ждет, – что пасхальны и вербы и мы.
Только Север узнал, как в душе полнозначна примета,
И предпервую весть приближенья весенних огней
Нам чирикнет снегирь, – красногрудый, поманит он лето,
Мы расслышим весну – в измененных полозьях саней.
Переведались дни – через оттепель – с новым морозом,
Зачернелась земля, глухариный окончился ток,
И проломленный наст – это мост к подступающим грозам,
В полюбивших сердцах разливается алый восток.
Развернись, разбежись, расшумись, полноводная сила,
Воля Волги, Оки и пропетого югом Днепра,
Сколько звезд – столько птиц, и бескрайно колдует бродило.
По лугам, по лесам, по степям – огневая игра.
Насладись, ощутив, как сверкают зарницы в рассудке,
Захмелевшая кровь провещает свой сказ наизусть,
И вздохни близ купав, и довей тишину к незабудке,
И с кукушкой расслышь, как в блаженство вливается грусть.
Досказалась весна. Распалилась иная истома.
Огнердеющий мак. Тайновеющий лес в забытьи.
Полноцветное празднество молнии, таинство грома,
Вся Россия – в раскатах телеги пророка Ильи.
Вся небесная высь – в полосе огневеющей гривы,
В перебросе копыт, в перескоке и ржанье коня.
И серебряный дождь напоил золотистые нивы,
В каждой травке – припев: «И меня, напои и меня!»
Что красивее колоса ржи в полноте многозерни?
Что желанней душе, чем тяжелая важность снопа?
Что прекрасней, чем труд? Или песня – его достоверней?
Лишь работой, припавши к земле, наша мысль не слепа.
И опять оттолкнись от тебя обласкавшего праха,
Посмотри, как простор углубился вблизи и вдали,
Закурчавился ветер, летит, налетает с размаха,
Улетают – с душой – далеко – за моря – журавли.
Разбросалась брусника. Развесились гроздья рябины.
Многозаревный вечер последнее пламя дожег.
Столько звезд в высоте, что, наверно, там в небе – смотрины.
Новый выглянул серп. Завтра – первый перистый снежок.
Вандея1925. Осень
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.