Читать книгу "Мой белый"

Глава 37
Стреляй

«Вера, послушай, может быть, ты забыла, но я помню, помню, как отец кричал на тебя, чтобы ты это прекратила, что ты после этого ему не дочь. А ты сказала: «Жаль, потому что ты всегда будешь моим папой». И ушла. Выбрала меня. А ведь ты любила его больше всего на свете, боготворила его, принимала его выбор как свой. Всегда. До этого дня. Вера, я так благодарна тебе за этот шаг, потому что я любила тебя, ужасно любила, и, когда мы расстались, я чувствовала себя хуже всего не потому, что осталась одна, и не потому, что сама все разрушила, а потому, что мне казалось, что ты зря тогда выбрала не его. Мне казалось, что ты ошиблась, а я тебя к этому подтолкнула. Но, клянусь, я тогда верила в то, что мы навсегда. Всем влюбленным кажется именно так. Смотришь на человека и думаешь: этот – навсегда. И ошибаешься. Каждый раз ошибаешься. Но стоит мне подумать о том, любила ли я кого-нибудь, как тебя? И не знаю ответа. Потому что, как тебя, я любила только тебя и еще Женю. Сейчас, когда Женя сама влюблена и я вижу, что ей кажется, будто с ней первой это все происходит, и думает она: о, этот – навсегда, мне как никогда хочется, чтобы это оказалось правдой. Но вот восемь лет прошло, и ты по-прежнему не даешь мне ответа – ты тот человек или нет? Или я ошибка? Или что? Что мне делать, Вера? Я как маленькая девочка, которая не знает, кем будет, когда вырастет».

Это кажется почти невероятным, но и у Веры было детство.

С тех самых пор, как Вера впервые всадила ножик в лоб одному мальчику в синих шортах, ей больше всего хотелось получить пистолет.

Много лет спустя, летним днем, когда дождь все так же пахнет облепихой (у меня есть фотография такого раннего осеннего дня), мы шли, лопали белые шарики с низких кустов, и Вера рассказала эту историю. Я боялась забыть – сфотографировала. Вера говорила: я не хотела. Секунда – и ножик – маленький, с пластмассовой треснутой ручкой, украденный у отца из тяжелого ящика с инструментами, замотанного синей изолентой, – может выскользнуть и попасть кому-то в лоб.

«Будь осторожна, Женя, – сказала Вера. – Не делай так – лучше вообще нож в руки не брать». «Потому что ружье все равно выстрелит?» – спросила я со знанием дела.

«Точно».

Так вот, конечно, на площадку прибежали его родители. А у него кровь течет на рубашку, и ему очень больно. Оставаться мужчиной – когда тебе больно, он должен запомнить это и сейчас соврать. Соврать, потому что ему нравится эта девочка с неловкими пальцами, а ей нравится Мишка. Так всегда бывает, не унывай, парень.

– Не унывай, парень, – говорит ему отец.

– Успокойся, – говорит отец матери, которая на высоких тонах пытается выяснить, кто же такой меткий и куда же смотрела воспитательница.

– Отвернулась на минуту буквально, – говорит воспитательница.

– Московское время: двенадцать ноль-ноль, – говорит радио «Маяк».

– Это хулиганы, – говорит мальчик.

И Вера улыбается.

Немишка смотрит в ее глаза, и ему ужасно хочется заплакать, хочется, чтобы она пожалела его или хотя бы еще один раз ударила его ножиком, потому что потом она обязательно его поцелует, он видел это в кино, он знает точно.

Но она поворачивается к Мишке, тянет его за рукав и кивает в сторону кривой песочницы. Немишка, не мигая, смотрит им вслед, смотрит сквозь мамины руки, убирающие челку с его лба, сквозь вату и струйку перекиси, щекочущую кожу, сквозь белые халаты нянечек детского садика, полоску пластыря, липкую, как ловушка для мух. Немишка знает, что такое предательство. Ему совсем уже не больно, и кровь не течет, родители уходят за зеленый забор из кустиков акации, а воспитательница разворачивает газету. Он слышит, как она шуршит, и чувствует масляные разводы типографской краски: они с отцом часто делали из газет одноразовые лодочки. Он слышит смех Веры и глухой звук падающего на землю ножика. Он плачет. Вера говорит, что запомнила это, а вот имя его – нет.

А однажды Мишкина семья решила переезжать. Вчера они с Верой были тили-тили-тесто, а сегодня Мишка уезжает навсегда.

– Я вынужден с вами проститься, – говорит Мишка.

Мишкина бабушка – актриса в театре. Она выводит брови в узкую черную дугу, берет свою лаковую сумочку и шелестит разбросанными по всему дому страницами монологов. Они переезжают с «Белорусской» на «Аэропорт». «Аэропорт» – это очень далеко, целых две станции на метро, и Вера никогда туда не сможет приехать. Ей бы спросить его: почему?

– Из какого это спектакля? – спрашивает Вера.

– Не знаю, – говорит Мишка.

А потом за ним приезжает машина, папа сажает его на колени и говорит:

– Ну, ты попрощался с друзьями?

Вера отворачивается и начинает считать одуванчики на полянке. На ней джинсовые шорты, как у мальчишки, и руки путаются в карманах и завязываются в узел.

«Вера», – зовет откуда-то из-за спины Мишка.

Такой привычный и нелепый Мишка в клетчатой рубашке, который теперь будет жить на другом конце света. Воспитательница как-то рассказывала, что Земля круглая, и если идти навстречу друг другу, не останавливаясь, когда-нибудь вы все равно окажетесь в одной точке и снова сможете кидать ножики в песок, соревнуясь, у кого глубже войдет.

Вера поворачивает голову и как можно обидчивее косит взгляд.

– Чего? – спрашивает она и щурится от яркого солнца.

У Мишки в руках мнется как будто бы серебряная обертка от конфеты, сладкая и яркая, как серпантин. Однажды ее подруга Дашка принесла шоколадный сырок – невкусный творог в очень сладком шоколаде, – но отчего-то было так вкусно, потому что чужой. Дашка разделила его на всех, и Вере достался маленький кусочек, такой, что им даже невозможно было испачкаться, но он был вкуснее, чем мороженое, вкуснее, чем горькие шоколадки, и вкуснее, чем соленые лисички прошлым летом на даче.

– Ну чего там у тебя? – спрашивает Вера.

– На вот, – и Мишка протягивает ей серебро в ладони.

Оно сыпется в руки и одним литым созвездием ложится на кожу. Оно холодное по краям и горячее от Мишкиных рук. Вера отворачивается от солнца и рассматривает драгоценность. У нее в руках маленький стальной пистолет с настоящим курком на пружинке. Мишке принесла его бабушка – это называется реквизит, и Мишка никому не разрешал его даже трогать.

– Это тебе.

Вера смотрит на Мишку и берет его за руку. Целую вечность она смотрит ему в глаза, а потом отталкивает изо всех сил, так что он падает на песок, потом вытягивает руку и упирается дулом в его напряженный лоб. Между ними несколько воображаемых пластмассовых линеек, по которым они обводили открытки на 8 Марта, но он ощущает стальную твердость оружия частью своей головы.

– Я попрошу маму приехать к тебе в гости, – говорит она.

И жмет на курок.

Водитель давит на газ, и в воздух взлетают черные птицы дизельных паров.

– Дети, пора обедать, – кричит из окна повариха. Вера идет в столовую, но моет только одну руку. Второй она все так же сжимает пистолет. Ей теперь нечего бояться, и очень может быть, что после тихого часа она отправится пешком вокруг Земли. Этот мальчик, подаривший тебе пистолет, почему он оказался мудрее твоего отца?

Глава 38
Доберманы, назад

«Вера. Вера. Вера. Ты знаешь, когда мы встретились, у меня были уже отношения. Я встречалась с другом твоего брата. Его звали… Впрочем, какая разница. Он был красив, кудряв, весел. Да что там – он просто меня любил. Я помню, что хотела от него детей – уже тогда хотела. Он был таким надежным и вместе с тем – таким удушающим. Особенно в тот вечер. Когда ты уже была. То есть, когда ты появилась, мы встретились и у меня поехала крыша. Ты на него наслоилась. По крайней мере, в моей памяти это выглядит так. Я помню этот вечер до мельчайших подробностей, потому что уже знала, что все закончилось здесь, а там – с тобой – еще ничего не началось, и я не знала, начнется ли вообще. И я как будто висела над пропастью.

Помню, как хотелось мне тогда – очень-очень – бежать по прямым и скользким улицам, тереть уставшие глаза длинными рукавами, торчать сфинксом на чьей-то прокуренной кухне, отгородившись от мира доспехами оранжевых штор, и всем своим видом дублировать стену напротив. Хотелось врать себе, что свет на тебе не закончится, что ком в горле от того, что я никак не решалась тебе сказать, расплавится с горячим вином или растворится под градусом. Хотелось стоять голой на балконе и кричать на весь микрорайон – до последней «Пятерочки» – от безысходности, в тайне надеясь подхватить что-то, о чем ты непременно узнаешь последней и вот тогда-то и пожалеешь наверняка. И я откровенно скучала, смотрела на всех с ненавистью, и телефон до хруста в руках сжимала, словно бы он из картона, и пыталась себе же и отомстить тем, что с кем-то другим… Или по привычке, стало быть.

А он, тот самый, почему-то всегда был простужен, и в тот вечер тоже, поэтому окунался лицом в ведро с картошкой, а мы его гладили сверху по полотенцу и фотографировали. «Бог мой, почему ты так любишь доберманские эти фото?» – «Почему же они доберманские?» – «Какие-то собачьи».

В мою любовь к тебе он всерьез никогда не верил. Говорил: «Ну, я слышал, это сейчас модно. Сделай это, если тебе нужно. Или можем втроем». Я на него смотрела и думала: идиот. Как ты не понимаешь, что мне нужно с ней все – что я хочу ходить с ней в супермаркет и катить тележку, читать одну книгу, смотреть кино, положив голову на ее плечо, держать ее волосы, когда ее тошнит после вечеринки, покупать ей прокладки и дарить цветы.

А не вот это вот все, хотя и это все тоже.

И там же, посвистывая в видавшей виды кастрюле, парилась свежая сладкая кукуруза, чтобы потом застревать в зубах и оставлять голодными тех, кому сегодня целоваться. «А тебе, что ли, не целоваться?» – «Нет». Тут все засмеялись. А Ваня заплакал. Его звали не Ваня.

И запахи по квартире вились узорчато, коптили потолок, лизали лампочку, и его – такое чье-то, такое неважное – «давай уедем вечером, не могу я в чужих постелях» упало в мое самое обреченное «но ведь они уже постелили, неловко, я же с тобой, какая разница?», да там и осталось. И сразу захотелось плакать или зацеловать его до обморока – одно из двух, как бы прощаясь – и я выбрала смешанное.

Потом настало самое время разлить по чашкам из кофейного набора – чешский хрусталь и полпинты болгарского фарфора – не разбейте, бабка убьет! – остатки «Алазанской долины» или ненавистного брюта. На заметку: «Алазанская долина» – вино для монахов, «Алазанская долина» – чертово красно-белое пойло, «Алазанское долина» – не маркированное ни в одной из стран, «Алазанская долина» – от нее ни разу никому не было дурно, «Алазанская долина» – грош цена бесценному этому продукту – 102 рубля отечественных денег, спасибо, это был конец рекламного ролика. И еще – никогда, никогда не пейте ужасный этот брют.

Мы выпили, и как ни тянули время – пришлось ложиться спать. Я глаза не могла закрыть, оттого что все плыло и плясало, и открытыми не могла оставить – формалиново тянуло спать. Одна надежда была: скоро утро и вновь зашастают троллейбусы – дребезжащие стеклянные леденцы с горящими адресами назначения.

И я уже знала, что мой адрес назначения – твой.

«Ты так странно вчера на меня смотрела, мне казалось, что ты меня ненавидишь», – сказал он мне, а я и не знала, куда прятать свои измученные ожиданием глаза, как рассказать, что все, что мне нужно, – чтобы он наконец отпустил меня.

«Что ты делала сегодня ночью?»

Все просто: я обнимала тебя, как в последний раз, потому что именно в последний раз это и было.

«Много пили вчера. Не помню», – сказала я. Но я помню, конечно. Помню, как руки болели от желания тебе написать. Как теряла сознание и нить беседы от одного случайного упоминания твоего имени. Как я купила тебе открытку в ларьке у метро со всяким барахлом – с прикольным котом в зеленой шерстяной шапке и приклеила к ней письмо. И подумала еще: даже если тебе не понравится текст, то по крайней мере открытка довольно милая.

Там было написано «Вера, верь мне».

Глава 39
Глобус мира

«Здравствуй, Саша. Я часто вижу тебя во сне. Вижу неотвратимо. Иногда мне кажется, что это безумие, иногда дает эффект глюкозы. Почему мысленно я каждый вечер ложусь в постель с тобой? Почему не могу сделать так, чтобы снились драконы с хвостами из папье-маше? Политические деятели? Космические пространства? Я вижу сны или страшные, или сладкие, но их потом все равно хочется запить, зажевать, засмотреть телевизором. Я уязвима и не то чтобы сильна, как мне казалось раньше. С каждой минутой я люблю тебя все сильнее, хоть мне и странно теперь думать о тебе как о любовнице. Ты всегда была очень хрупкой, и мне жаль, что я так и не уберегла тебя от себя.

Помнишь, однажды мы ели квашеную капусту и спорили, какого цвета у меня глаза. Ты зашла с солнечной стороны, попросила меня снять очки и долго смотрела в мои глаза. Мне казалось, что они кончатся – слишком много света сразу. У тебя мягкий и бархатный взгляд, он всегда меня возбуждал. Я пишу это и думаю, могу ли я так писать.

В детстве я очень хотела глобус. Однажды не выдержала и украла его из школы. Глобус был круглый, с надломанной подставкой и немного выцветший от солнца. Я несла его осторожно, перед собой, как древнюю вазу, и в набитом троллейбусе он больно упирался мне в живот. К сожалению, у меня не было своей комнаты. Я всегда делила пространство с братом. Так что существовал заваленный хламом угол и кресло-кровать, под которую ссыпались все бывшие в употреблении вещи. Там они терялись и забывались до Нового года, когда меня с криком и скандалом заставляли отодвинуть свое пристанище и вымести тонны пыли. Глобусу я отвела место на шкафу. Пришлось подвинуть книги и встать на цыпочки. Не думаю, что ему кто-то обрадовался. «Очередную шарманку приволокла пыль собирать», – откомментировала бабушка. А я гордилась собой. В моих мечтах, воспитанных советскими фильмами про школьников, у человека должен быть стол с лампой, глобус или карта полушарий на стене. Конечно, карта полушарий – это более объемно, но мне не разрешили портить эстонские обои. Зато глобус крутился. И я его крутила.

На голубом пространстве своего пыльного круглого мира я видела только горы и моря, остальное меня занимало не очень сильно – географию я никогда не любила. Весь смысл глобуса состоял в том, чтобы обладать им.

Наверное, так и с тобой.

Ты спрашивала, в моей ли это привычке – обладать чем-то?

С тобой мне казалось, что важнее принадлежать.

Но ты видела это иначе.

Возвращаясь к глобусу: географичка у нас была помешанная, мы все время рисовали какие-то контурные карты, и единственным светлым воспоминанием оказался момент, когда мой сосед по парте нарисовал член в границах Южной Америки. Я так смеялась, что меня выгнали за дверь, но мне это понравилось. И все последующие уроки мы с упоением рисовали все самое неприличное. Особенно хорошо мне давалась Африка.

Африка – это там, где жарко, где слоны, обезьяны, мальчики с вывернутыми наизнанку ладонями. Нет. То есть в моей Африке всего этого нет. Поначалу меня даже настигло разочарование и обида: в детских книжках, пользуясь моей неосведомленностью и тройкой по географии, меня обманывали как последнюю дуру. Потому что Африка – это там, где мы были вместе. Мысленно я всю жизнь крутила этот глобус и везде хотела побывать с тобой.

Возможно, нужно было остановиться?

Меня не научили этому на географии.

Мы видели с тобой одновременно так много и так мало мира.

Простудилась тут и вспомнила, как ты впервые поцеловала меня. Ты ходила без шапки, заболела, и я пришла тебя лечить – это был предлог, повод, потому что вряд ли я могла бы сделать для тебя больше, чем заварить чаю с медом. На следующий день на губе выскочила простуда. До сих пор я считала, что у меня полная резистентность к этому – я целовала и других с простудой, но с тобой-то вышло не так. Я смотрела на себя в зеркало, и мне ужасно нравилось, что у нас теперь есть что-то общее. В том, что ты заразила меня, было что-то интимное, близкое, семейное. Я была инфицирована тобой в сердце, что уж удивляться какой-то простуде. Когда открываешь кому-то шлюзы, всякая резистентность проходит и вас начинает объединять инфекция.

Ты тогда посмеялась над тем, что у меня всему есть диагноз.

Всему, кроме того, что случилось с нами потом».

Глава 40
Балки сзади

«Самое лучшее утро, Вера, начиналось с твоего звонка. Слышать любимый голос с утра до вечера – а дальше хоть трава не расти, а дальше я старалась держать себя в руках, а дальше я просто сходила с ума, потому что еще никогда не была настолько счастлива.

Наверное, самая страшная болезнь – это пустота Альцгеймера, когда ты забываешь все, что было дорого. Воспоминаниями можно жить, их можно раскатывать пластилином, ими можно дышать, потому что воспоминания – это не только образы, не только встроенный просмотровый режим, это кнопка «плей» на запахи, от которых меня бросает в жар, на ощущения в кончиках пальцев, которые помнят грифельную текстуру карандаша, которым я рисовала тебя по утрам в своем блокноте.

Сегодня дождит, а на площади Тверской заставы снова пробка минут на тридцать. Светофор очень несправедлив: он дает пятиминутку съезду с Ленинградки и тридцать секунд с Грузинского Вала; «восемнадцатый» троллейбус затих и погрузился в сон. Моя маникюрша считает, что главное – это сообщать судьбе о своих намерениях, мол, говорить ей почаще: «Двери – там, где я». И тогда – все двери открыты. Люди находят разные способы поверить в чудо. Я скороговоркой произнесла: «Пробок нет, где я», но это не помогло. Видимо, я недостаточно сильна в импровизациях.

Пока стоим, вспомнила: утро, начало осени, видимо, я вытираюсь твоим полотенцем, оно так потрясающе пахнет, и тут к ногам падает огромный шмель. Черный от воды, он тяжело плывет в направлении слива, но застревает в нем – он толще решета для воды. Скорее всего, прицепился к полотенцу во время сушки на балконе, но где он был несколько минут назад? За завтраком я демонстрирую тебе шмеля, а ты брезгливо морщишься, и такое хорошее, черт возьми, утро.

Ты знаешь, я просто вспоминаю, что мне в нас нравилось – нравилось быть счастливой. Нравилось, когда у нас была цель или совместный план, когда мы касались друг друга плечами; когда кто-то сразу понимал, что мы любовницы; когда гладила тебя по волосам; когда мы бездельничали, когда ветер дул в мою сторону твоим запахом; когда наша дочь говорила: «Я скажу тебе секрет, только Вере не рассказывай», и это был секрет о том, что надо подарить тебе цветочек; когда кто-то спрашивал меня, где ты; когда нас путали по телефону – постоянно; когда мне говорили: ты сейчас паузу сделала, совсем как Вера; когда нагло пялилась на твою грудь; когда ты босиком, и я смотрела на твои пальцы; когда можно было проснуться среди ночи, чтобы увидеть, как ты спишь; когда я вдруг получала твое сообщение с работы: «Ну что там?» И я отвечала: «Холодно».

Кто-то не выдержал и начал сигналить. Я вспомнила, как очень давно, совсем давно, мы впервые ехали куда-то в машине. Ты за рулем – такая легкая и красивая, что у меня кружилась голова, температура была, как у собаки – чистокровна и высока. Мы скользили по неровным и холмистым улочкам Москвы, где только дворники да тихие листья, по громким шустрым трассам с винтажными и ультрамодными заголовками магазинов, витрины контрастно мелькали у меня перед глазами: глаза слезятся, и я зажмуриваюсь от наслаждения. Вверх-вниз, вверх-вниз.

А куда и зачем мы ехали? Кажется, мы везли стальные трехметровые балки от баннера на какую-то медицинскую конференцию. Балки занимали половину твоей машины, так что на заднем сиденье, перевернутом вверх дном, можно только лежать, да и то в не очень приличной позе, учитывая мою дурацкую привычку напяливать каблуки и чулки в сетку в самые неподходящие для этого моменты.

Твои руки на руле и твои глаза в зеркале. Удивительно красивые руки и бесконечно красивые глаза. С таким оружием нельзя выходить на улицу, нельзя вообще ничего. В конце концов вечером в лифте ты сняла перчатки и, придавив меня собой к стенке, сказала: «Пиф-паф, ты убита, сердце или кошелек?» И укусила меня в шею, как вампир. «Сердце, – выдохнула я. – Конечно же, сердце».

Вера, это глупо, но именно тогда я подумала впервые: вот бы у нас с тобой был ребенок».

Глава 41
Краски

После школы пошли с Алькой красить мне волосы. До концерта – три дня.

Чтобы темные волосы стали синими, нужно сначала сделать их белыми, поэтому мы полтора часа выбирали в хозяйственном краску для блондинок. Синий пигмент я заказала еще две недели назад, должно было получиться умопомрачительно. После Нового года меня, вероятно, не пустят на порог школы, но кого это волнует.

– Вот, держи, – сказала Аля. – Тебе это пригодится.

И достала из рюкзака тюбик с серебряными блестками. Она сказала, что это глиттер и нужно наносить его под глаза, что в ТикТоке таким пользуется каждая вторая, а еще мне обязательно нужен хайлайтер. Все это звучало по-китайски, но я прислушалась – Аля вела популярный блог в Инстаграме и вообще знала многое о моде и красоте.

Не знаю, почему мы дружим – мы такие разные.

Хотя, наверное, знаю.

Когда мы вернулись в Москву после всех своих путешествий, я пошла в третий класс. Я была новенькой, и, как все новенькие, тут же подверглась шуточкам и всеобщему любопытству. Одноклассники проверяли меня на прочность – лидер я или жертва? А я была ни тем, ни другим. И, будучи домашней девочкой с двумя матерями, имела крупные шансы попасть во вторую группу.

Но вышло иначе.

В тот день – мы еще должны были после уроков отправиться на автобусную экскурсию – я стояла у батареи на перемене и читала книжку (делала вид, что читала, чтобы ко мне не приставали). Но ко мне, разумеется, пристали.

– Эй, дочь гомосятины – сказал мне один из одноклассников и выбил ногой книжку из моих рук. – Умная, что ли?

До сих пор не понимаю, откуда ему стало известно устройство моей семьи.

Он подхватил книжку и стал перебрасываться ею с другими парнями, улюлюкая и крича что-то о том, что я вшивая и от меня нужно держаться подальше, чтобы не заразиться.

Я стояла и молча на это смотрела. Слезы падали мне на новенькое клетчатое платье, и я испытывала невероятный стыд за то, что я и правда не такая, как все.

– Тушков, придурок, – сказала какая-то девочка. – Тебе заняться нечем?

– О, – Тушков с моей книгой на минуту замер. – Гляньте, кто вышел из тумана!

– А ты вышел из жопы! – отрезала девочка и вырвала у него из рук мою книжку. Все заржали, а девочка спросила: – Чья?

– Извращенки, – довольно сказал Тушков, чем вызвал новый приступ смеха у окружующих.

– Моя, – сказала я, ожидая следующего удара.

Но его не случилось.

Девочка подошла ко мне, вернула книгу и спросила:

– Это правда?

– Что?

– Ну, это. Что у тебя две матери.

– Правда.

Девочка посмотрела на свои часы. Они были огромными и висели на запястье как гиря.

– Вот, – сказала она. – Взяла у отца, чтобы посмотреть, сколько будем по музею шляться.

– Красивые, – сказала я, потому что не знала что сказать.

– Хочешь? – и она отщелкнула их одним уверенным движением. – Бери.

Я не знала что делать. Мальчишки все еще смотрели на нас, затаив дыхание.

– Бери, бери, – сказала она. – Ты ж такие небось и не видела.

У Веры, конечно, были часы. И тоже достаточно тяжелые, но мне и в голову не приходило надеть их на себя. Я подумала, что эта девочка очень смелая. И что дома ей, наверное, влетит.

– Будем дружить? – спросила она, с интересом разглядывая меня с головы до ног, как инопланетянина.

– А ты разве захочешь? – неуверенно спросила я, ожидая подвоха.

– Люблю чокнутых, – сказала девочка и добавила с сомнением: – Ты же чокнутая?

Я кивнула слишком быстро даже для чокнутой.

Лучше быть такой, чем извращенкой. Хотя в сознании восьмилеток это одно и то же.

Так мы и стали дружить.

Я не знала девчонки круче, чем Аля.

Она таскала меня на концерты и дискотеки, знакомила со своими многочисленными друзьями и всегда могла постоять за себя. И за меня.

В отличие от меня и всех моих знакомых, у Али был отец, она отца любила и проводила с ним много времени. Отец учил ее быть сильной и смелой, она умела прыгать с тарзанки и управлять катером, стрелять по мишени и нырять с аквалангом, она вообще была совершенно бесстрашной, а зимой по выходным они с отцом ездили на рыбалку.

Однажды я спросила ее, было ли ей когда-нибудь по-настоящему страшно. И Аля сказала после колебаний: «Было. Когда мы подружились». Потому что ей могли не простить и мы стали бы изгоями вместе.

– Тогда зачем ты впряглась за меня?

– А кто?

И правда. У Али всегда был ответ на все: а кто, если не я? Она – прирожденный друг.

«Аля, пойдешь со мной на двойное свидание? – А кто?» «Аля, дашь списать домашку? – А кто?»

Вот и сегодня. «Аля, ты же покрасишь мне волосы в синий? – А кто?» Так что она взяла черную щеточку, окунула ее в белую краску и начала меня осветлять. Сначала все получилось желтым, а потом – обратилось в синий.

Мы выпили банку пива и полезли на крышу. Я не боялась, потому что мы были вместе.

– Спасибо, что стала моей подругой, – сказала я в приливе нежности, глотая пиво на морозе.

– А кто? – привычно сказала Аля. – Кто еще будет возиться с тобой, чокнутой. Ну давай – рассказывай, что там твой лосось. Я же вижу, ты не можешь молчать.

И как она всегда знает?

– Люблю.

Ночью мы с Алькой всегда переписывались.

Женька (00:54:23)

Я так люблю его. Просто жопа!

Алька (00:54:36)

Говно!

Женька (00:54:55)

Ставки сделаны, ставок больше нет.