Читать книгу "Мой белый"

Глава 24
Больше ожиданий

Так странно было сидеть с ним рядом на диване, запоминать мельчайшие детали: какой рисунок на обоях, какая футболка на стуле, какое постельное белье; какие книжки стоят в шкафу, какой вид из окна, какие плакаты на стенах. А мыло в ванной – нужно запомнить запах, купить такое же? А какое у него полотенце?

Леня сделал чай, и мы переместились к нему в комнату, я все ждала, когда же он начнет приставать ко мне, и даже села так близко, как только могла, но Леня упорно мучил свою гитару, пытаясь осмыслить мой сбивчивый монолог, который я сочинила по пути сюда.

Я могла бы просто сказать: я люблю тебя. Могла бы глубоко вдохнуть, как на флюорографии, задержать дыхание, зажмуриться и поцеловать его. Могла бы взять его за руку и сказать, какие прекрасные у него руки. Могла бы снять футболку и сказать, как чеховская героиня: если тебе нужна моя жизнь, возьми ее.

Но я ничего этого не делала. Наконец ключ в двери провернулся на два оборота, и в коридоре послышались шаги. Сначала тихие, потом все ближе: что-то неведомое шло спасать меня от моих терзаний.

– О, это ба, – коротко сказал Леня.

– Хорошо, что мы одеты, – пошутила я, и Леня вежливо хохотнул.

Бабушка вошла в комнату и оказалась нестарой, красиво одетой и с благородным лицом.

– Здравствуйте, – сказала она мне. – Лень, ты чего девушку в застенках держишь? Пойдемте на кухню чай пить – я пирожные купила. Шла из филармонии, по пути пекарню встретила.

– Сейчас, – сказал Леня и кивнул мне. – Ты иди, а я запишу этот кусок и приду. А то потеряется потом.

На кухне бабушка расставляла красивые фарфоровые чашки.

– Вы извините, что вам пришлось на полу сидеть, Леня не очень умеет красиво на стол накрывать, – сказала она, выкладывая варенье в вазочку. – Мать его не научила, слишком редко тут бывает, а отца у него и вовсе нет.

Я растерялась и не знала что сказать.

– Да вы не пугайтесь, – продолжала бабушка. – Есть я и вроде он неплохим вырос-то?

– Очень хорошим, – тихо сказала я, и бабушка засмеялась.

– Ну и славно. А у вас кто родители?

– У меня мама художница, – тут я запнулась и хотела поставить жирную точку, но по привычке вышла какая-то запятая.

– И врач. Но они в разводе.

– Как интересно! А ваш отец врач какой специализации?

А вдруг мы поженимся и на свадьбе все вскроется? Я не умела врать, поэтому начала густо краснеть. Почему у меня все не как у людей?

– У меня нет отца, – сказала я. – У меня две матери. Одна художница, другая – гинеколог. Возникла пауза, я слышала, как звенит пружинка в лампочке. Холодильник тяжело вздохнул и загудел. Бабушка взяла прихваткой заварочный чайник.

– Понятно, – сказала бабушка. – Что ж, двое лучше, чем никого, как бы там ни было.

Я кивнула, уронив глаза в пол.

Тут на кухню вошел Леня.

– Чай свежий заварила, – сказала бабушка. – Садись. Мы тут с девушкой твоей поболтали немного.

– Она не моя девушка, – сказал Леня, выбирая в коробке эклер. – А моя, можно сказать, самая способная ученица. Да ведь, Женьк?

Лучше бы потолок сейчас упал мне прямо на голову.

Лучше бы цунами смыло меня в океан.

Лучше бы пол пошел трещинами и я провалилась к соседям на разогретую сковородку.

Три тысячи чертей выломали дверь в мой стеклянный зверинец.

– Да, – сказала я.

Покорность – мое лучшее качество.

Глава 25
Старый Новый Год

На часах три часа ночи, и я снова онлайн. Сижу на кухне в трусах и майке, проверяю, онлайн ли Леня. Но нет, он спит.

Как будто нет других вариантов. Но о них я думать не хочу.

Сегодня мы с Алей напились. Она стащила у отца из бара водку, и мы мешали ее то с колой, то с вишневым соком. Потом меня тошнило.

Мама в мастерской – у нее скоро выставка.

Вере я отзвонилась, пока еще трезвая была. У меня все продумано.

Передо мной стакан выдохшейся минералки, во мне – сердцебиение, несколько слоеных обид и жалость к себе. Еще во мне картошка «Айдахо» и непонимание. Еще во мне – отчуждение и слабость. Еще во мне – слова.

Море слов.

Знаете ли вы, что более 60 % людей на Земле живут в 20 минутах ходьбы от большой воды?

– Что будет потом? – кричу я Але, которая пытается заснуть в моей комнате. – Когда я признаюсь.

– Море, – отзывается Аля. – Это красиво.

Море слез? Море тепла? Море грусти? Море безумия?

Море безразличия.

«Это он мокрый от слез».

Новый год все же очень близко. С кем он проведет новогоднюю ночь?

Снова вспоминаю вчерашний вечер и его слова.

Кто забыл, что ему не ответят взаимностью? Кто боится признаться в этом себе? Кто думает, что достоин любви?

Я.

«Вы самое слабое звено, прощайте».

Говорят, вода успокаивает. Если вам плохо – выпейте воды, – так написано в глянцевых журналах из приемной Веры.

Если нервничаете – выпейте воды.

Если вас предали – выпейте воды.

Если вас не любят – выпейте воды.

Если у вас нет воды – убейте себя.

Я иду в комнату и по пути подцепляю с полки книжку в твердом переплете. В темноте я не вижу, что это, но у нее тканевый корешок с зазубринами букв. В детстве у нас с Алей была игра: мы открывали случайную книгу на случайной странице и рассказывали друг другу истории, которых никогда не было. Мы сочиняли их на ходу, делая вид, что читаем об этом в книжке, которая никогда не была нам интереснее, чем мы сами, создающие мир.

– Почитать тебе? – спросила я, усевшись возле кровати.

– Поспать ты мне не дашь, так что валяй, – согласилась она.

– Слушай. «Главный герой, пусть его зовут Жан Монье, 34-летний менеджер по продажам мелкой бытовой техники, сидит в своей съемной хате на 15-м этаже многоквартирного дома на окраине Фарго».

– Похудожественнее давай! – вставляет Аля и поднимается, чтобы покурить.

– «Его девушка бросила его ради богатого маклера из Нью-Йорка, потому что тот купил ей «Лабутены» и охуительные штаны, а также повез на выставку Ван Гога в Амстердам, которая проходила не в музее Ван Гога, а в пластиковом шалмане и была ее виртуализированной проекцией».

– Постмодерн! – комментирует Аля.

– «Жан Монье, имея французские корни, предавался известной французской рефлексии, не хотел работать, искал себя и ходил на курсы коучеров-эзотериков».

Аля смеется, а я продолжаю:

– «Однажды, блуждая в бессоннице по просторам Фейсбука, Жан наткнулся на таргетированный рекламный блок, который обещал ему избавление от всего гнетущего и счастье в новом дне. Жан решил, что лучше выключит компьютер и немного посмотрит порно. Он уже придвинул салфетки поближе к дивану, и тут увидел, что с салфеток на него смотрит красивая милая девушка, и внезапно осознал, как одинок».

– Пощади! – Аля хрюкала от смеха.

– «Тогда Жан снова открыл крышку ноутбука в надежде, что рекламный блок еще не смыло десятками статусов его воображаемых друзей. Реклама никуда не делась. В сообщении говорилось, что где-то, не то в России, не то в Украине, в общем, на берегу Черного моря, открыли отель под названием «Мартек». Ходили слухи, что много лет назад туда приезжали пионеры из всех возможных стран, а однажды там появился маньяк с горном, который по ночам выходил из леса и выл волком. Несмотря на такое сомнительное прошлое, сегодня «Мартек» предлагал спа-процедуры, полное избавление от геморроя, индивидуальные программы для похудания, бар, бильярд, боулинг и все такое. Причем бесплатно. Создатели «Мартека» взамен за свои многочисленные услуги просили только одно – душу Жана Монье или любого другого постояльца».

– Я б поехала, – шепчет Аля.

– «У меня и так уже нет никакой души и ничего за душой», – прикинул Жан и начал собирать рюкзак «РедФокс». Он взял ноут, айфон, зарядное устройство, портативное зарядное устройство, дополнительную батарею для зарядного устройства, переходник для международных розеток…»

– Ты издеваешься?

– Ладно! «Пять одноразовых станков «Жиллет», две майки, три пары трусов, утепленную жилетку «Юникло» и клетчатую рубашку на случай какой-нибудь важной встречи. В Крыму оказалось тепло и влажно, и, хотя был некупальный сезон, многие сидели по одному или по двое на лежаках и пытались сфотографировать на телефон ускользающий за розовую линию горизонта закат».

– Тонко про Крым. До сих пор ты называла его как-то изящнее.

– «В «Мартеке» было оживленно: люди в халатах спускались и поднимались на лифте в залы для массажа и фитнеса, а дамы в вечерних платьях спешили в панорамный ресторан на крыше. Сегодня там был концерт Адель. Жан Монье заметил в толпе русскую певицу Валерию и бывшего олигарха Ходорковского. И Клару Кирби-Шоу, которая представилась ему, когда заметила его долгий и полный безумия взгляд».

– Нормальная туса.

– «Клара Кирби-Шоу оказалась разочарованной лесбиянкой с тремя кошками и квартирой на Манхэттене. Ее богатая подруга – миллионерша и владелица сети салонов красоты «Тонкие ножки» бросила ее после того, как узнала, что Кирби ходит на собрания анонимных алкоголиков. Клара как-то сразу согласилась купить у Жана утюг и микроволновую печь с грилем, а также оценила его потрепанный кардиган, который в былые (и лучшие) времена был куплен в торговом центре «Лафайет» во время рабочей командировки на конференцию «Холодные звонки, горячие продажи» в Париже».

– Наворотила чего-то, но допустим.

– «Теперь я не люблю женщин, – заявила разочарованная Клара. – Впрочем, и мужчин я тоже не люблю, еще не люблю собак, кошек и вообще – этой планете я поставила бы ноль».

– Ты цитируешь Литвинову?

– Да. «Я влюблен», – тут же решил Жан. «Пойдемте завтра в боулинг, шары погоняем», – предложил он ей. «Если только вы не будете ко мне подкатывать свои шары», – игриво сказала Кирби и тут же обновила статус в своем Фейсбуке. «Я люблю тебя не за то, кто ты, а за то, кто я, когда я с тобой», – написала Кирби».

– Голожопая философша.

– «Жан повесил фотку: Клара на фоне моря, волосы развеваются под шапкой. «На небесах только и разговоров, что о море», – написал под фоткой Жан. После ресторана и боулинга немного отдохнули в джакузи. «Хотите я расскажу вам устройство шланга этой кофеварки», – спросил Жан, глядя на кофеварку капсульного типа, стоящую в баре бассейна. «Лучше поцелуй меня», – сказала Кирби, срывая с себя белое полотенце, пахнущее кондиционером «Зимняя свежесть».

– Помнишь, мы однажды нашли на твоих антресолях какой-то любовный роман, где член называли сапфировым жезлом? Вот же прикол.

– Помню, как такое забыть. Но слушай дальше. «После горячих событий в джакузи Жан твердо решил жениться и вообще во всем был тверд. Неслабой такой походкой он шел по рецепции отеля «Мартек» и вел за руку свою Клару, напевая песню Адель «Хэллоу», которая набрала 220 миллиардов просмотров на Ютубе. «Мистер Монье», – закричал ему вслед метрдотель Берстекер. «Должен вам сказать, что вы неплохо продвигаетесь в лечении своей депрессии».

– Если они у тебя дальше поженятся, я разочаруюсь.

– Не гони. «Да, Гарри, я совершенно счастлив!» – подтвердил Жан. «Моя Надя приехала», – добавил он, хотя и подозревал, что метрдотель, скорее всего, не является утонченным поклонником таких мастеров авторского кино, как Иоселиани, Альмодовар и Рязанов. «Поздравляю вас, – сказал Гарри. – Но, к сожалению, я не могу вам позволить провести сегодняшнюю ночь вместе. По правилам нашего отеля вы должны ночевать в одиночестве или оплатите счет в 368 тысяч российских рублей за обслуживание».

– Ха-ха, но Клара же вроде богата?

– Не перебивай. «Да это же грабеж какой-то!» – вскричал Жан, понимая, что даже при всей деноминации рубля таких денег в пересчете на доллары у него нет. «Вы должны были прочесть это в договоре оказания услуг, когда въезжали сюда», – строго сказал Гарри и для убедительности покосился на охранника со шрамом в пол-лица. «Что же делать нам, любовь моя?» – вопросил Жан, с мольбой глядя на Клару, втайне надеясь, что у нее осталось что-нибудь от миллионов бывшей любовницы. «Хер его знает», – прошелестела Клара.

– Сюжет начинает мне нравиться.

– Я рада. «Жан поднялся в номер совершенно раздавленным. Лег на кровать и начал обдумывать план самоубийства, потом отложил его и стал смотреть билеты на самолет. «Нас не догонят, нас не догонят», – напевал себе под нос хит одной японской группы совершенно оживший Жан. На ресепшен пришел сигнал о попытке забронировать два билета на Антананариву. Гарри захлопал в ладоши. «Ты, Клара, как всегда, великолепно справляешься со своими обязанностями, в этом году жди тринадцатой зарплаты». – «Спасибо, миленький», – сказала Клара, доставая свою золотую банковскую карточку. «Не закажешь мне шлюху в номер?»

– Ну блииин! Она его кинула, что ли?

– Минуту. «Не проблема, детка», – сказал Гарри, набирая номер борделя в Коктебеле. Оставшись один, Гарри набрал номер службы утилизации неудачников. «Номер 113. Забирайте через пару часов и везите в вашу коллекторскую». – «А что, уже готов?» – лениво поинтересовались на том конце. «Ему конец», – подтвердил метрдотель. И вычеркнул из списка фамилию Жана». Все.

– Феерично, – говорит Аля. – Думаю, этот рассказ стоит записать. А теперь я могу поспать?

Аля смотрит на меня с мольбой.

– Ой, ну спи, достала, – я возвращаюсь на кухню вместе с коробкой своих воспоминаний. За окном уже оживают первые окна. Кому-то ведь на работу к пяти утра.

Достала наугад фото: лето, я в шортах и выцветшей майке, на которой написано «Ну и ну», в моей руке – теннисная ракетка.

У меня через всю голову проходит титр «август», как будто новости на центральном канале.

Я уже и забыла, как это здорово – перекидывать шарик в августе через рваную ослабленную сетку. Я чувствую, как напрягаются мышцы в каждом миллиметре моей правой руки. Это классно.

Свайп – на другой сюжет. Достаю другое фото, чтобы вспомнить что-нибудь еще.

Я сижу в Парке современной скульптуры, и небо надо мной похоже на простыню – синий шифон.

Передо мной сидит каменный Твардовский, утопает в Яблоневом саду, по ошибке засаженном кленами и жасмином. Вокруг – они застыли, как мошка в слюде, но я их как будто слышу – голоса и шелест детских мелков по брусчатке, скрип велосипедных колес и рапсодия птиц. Слева от меня изломанный железный скрипач, чья музыка – такая же железная – струится над его простреленной головой. За моей спиной – идеально выстриженный под машинку газон. Под ногами – клевер с таким количеством лепестков, что загадывать желания бесполезно.

За конусами деревьев стоят кирпичные фасады элитных домов и крест маленькой церквушки. Город, в котором так много церквей, явно не создан для святых. Здесь у тебя всегда есть шанс раскаяться.

На бронзовом шаре – символе ушедших столетий, на стыке которых встретились мама и Вера, – надпись: «СССР – оплот мира».

На самом деле оплот мира – это любовь. Ты стоишь на земле тем крепче, чем сильнее ты цепляешься за того, кто, быть может, стоит там еще неувереннее. Только тогда все это имеет смысл.

Я пишу, и слова льются из меня и заполняют страницу кириллицей. Это всего лишь буквы алфавита, склеенные между собой.

Следующее фото. Я лежу на кровати и снимаю себя сама с вытянутой руки. Ноги мои в синяках. Хорошо помню этот день в начале прошлой зимы. После уроков мы с Алей и другими одноклассниками отправились на каток. Я хорошо катаюсь, но в этот день – вероятно, он был не мой – три раза упала на ровном месте. Оказалось, лед – это больно и холодно. Оказалось, ровное место – как лед.

Потом я упала еще и на эскалаторе в метро. Аля хохотала. Вечером я пришла домой и отправилась смывать с себя этот ужасно длинный день, в котором вместо воздуха все дышало ожиданием снега, и только это спасало от желания вычеркнуть его из календаря навсегда. Кафель, наверное, больше похож на лед, чем эскалатор. Видимо, поэтому я снова упала и вывихнула руку. За этот день я так привыкла к падениям, что даже не обратила внимания на боль. Поднялась, поправила руку и пошла спать.

Предварительно сделав фото. Странный был день.

За окном – всполохи огней от новогодних елок.

В детстве я очень любила Новый год – это был рубеж, новая жизнь, совершенно священный трепет. Я с трудом дожидалась полуночи, кидалась под елку за подарками, потом распаковывала их с пылким нетерпением под плохую музыку «Голубого огонька».

Однажды в новогоднюю ночь – мы были, кажется, в Петербурге – мама и Вера взяли меня в центр города. Навстречу нам двигалась веселая, разноцветная толпа, люди поздравляли друг друга, рисовали в воздухе яркие золотые дуги бенгальскими огнями, мы тоже смеялись, точнее – мама и Вера.

Я очень хотела купить какой-нибудь сувенир – маску, елочку, хлопушку или символ года (не помню, что это был за символ, допустим, лошадь или крыса). А потом увидела лоток с сердечками. С пластиковыми значками, внутри которых мигала, как заведенная, маленькая красная лампочка.

Мы купили их три и нацепили на куртки.

Мы шли сквозь толпу, в радости, темноте и новой жизни, а наши сердца горели одновременно.

Я просеяла коробку и нашла это фото: мы стоим втроем, улыбаемся, кто-то снимает нас, наверное, незнакомец – сделал кадр, поздравил с Новым годом, подмигнул и исчез навсегда за поворотом.

Глава 26
Как это сделано?

Много лет подряд я думала о том, как бы сложилась наша жизнь, если бы мама не изменила Вере. Наверное, мы бы уехали жить за границу. И я бы никогда не встретила Леню. Когда я была маленькой, они постоянно хотели уехать куда-то жить, но, благо, просто не успели договориться.

Получается, что моя встреча с Леней – история одной измены. Одной ошибки длиной в восемь лет.

Кем вообще был этот мужчина? Откуда он взялся в нашей жизни? Почему Вера это упустила? Была на работе? Слишком много времени отдавала работе?

– Вера, как это случилось? – спросила я ее однажды посреди ужина в маленьком ресторанчике, куда мы заехали после школы. Снега все еще не было. С моих ботинок стекала грязная вода.

– Ты же знаешь, – сказала Вера, выискивая вилкой в рыбном филе невидимые косточки. – Я пришла домой, а мама не одна.

– Нет, я спрашиваю, как так получилось, что мама была не одна? Что она вообще пошла на это? Это же не очень на нее похоже.

– Иногда люди делают не свойственные им вещи. А потом оказывается, что все это лишь вопрос времени.

– Ты же знаешь, что это была ошибка.

– Ошибкой можно назвать что угодно, но за людей говорят их поступки.

– То есть ты не допускаешь, что человек может просто глупо ошибиться?

– Женя, дорогая, я врач. Я не допускаю, что человек может ошибиться. Ошибки врача могут стоить человеку жизни, как говорили в одном известном фильме, который мы скоро будем смотреть под оливье.

– Но ведь мама не врач.

– И это слава богу!

Разговоры об этом с ними обеими всякий раз заходили в тупик.

Мне хотелось к Лене, хотелось снега, все раздражало. Тогда я решила поехать за подарками и попросила Веру высадить меня у большого торгового центра. Я не знала, куда идти. Вокруг сновали счастливые парочки – они смеялись, путались в пакетах, их тележки были нагружены и перегружены, с них свисали кричащие дети и огромные коробки, в глазах рябило от «дождика» и огней. Если и есть на свете место хуже для одинокой души, то это оно. Я пошла в ювелирный и купила кулон-сердечко с двумя половинками: это когда разделяешь его, одну половинку оставляешь себе, а другую кому-то даришь. Я подумала, что подарю одну половинку Лене на память, даже если он мне просто друг, у друзей ведь тоже есть память. Потом я еще подумала и купила Лене носки с принтом птички из «Простоквашино», которая все время спрашивала «кто там?».

Кто там? Это я, все время думаю о тебе.

Кто там? Это я, покупаю тебе дурацкие подарки, потому что не могу иначе – мне нужно куда-то вылить свою любовь, опрокинуть, рассыпать, чтобы хоть немного легче было идти.

Кто там? Это я, твой друг, твоя ученица, твой случайный партнер по сцене, твой буксир, твой помощник, твой комнатный цветок, твой свидетель, твой биограф, твой единственный настоящий автор и твое лучшее же произведение.

Потому что все, что я знаю о тебе, – моих рук дело.

Я тебя придумала.

Наполнила тебя всем, а теперь рассматриваю: хорошо ли это сделано?

Хорошо.

Ты сделан лучше всех.

Вот тебе носки и половина сердца.

Единственное, чего я не могу понять: если Вера сама «сделала» маму, а мама – Веру, как так получилось, что они оказались недовольны своими творениями?

Глава 27
Всегда мечтай

Меня всегда учили верить в настоящее.

Ну типа: я рано узнала, что Деда Мороза не существует, потому что услышала, как он обсуждает с мамой какой-то квартирник, пока я, доверчивая душа, бежала в комнату за игрушками, которые он попросил меня принести. Сценку я отыграла и себя не выдала, но перед сном попросила маму сказать мне правду. Она сказала, что этот – конкретный – конечно, актер, ее друг, но есть и настоящий, далеко на Севере.

Я сказала:

– Мама, но я же знаю, что мои письма каждый год никому не уходят.

– Как это? – искренне удивилась мама, как будто она и правда верила в то, что Дед Мороз существует.

– Ну ведь я ни разу не писала на конверте адрес, и я знаю, что ты купила эти подарки, ты и Вера.

Мама еще посопротивлялась, а потом сдалась. Она учила меня всегда говорить правду.

Вера, врач доказательной медицины, учила меня верить только тому, что доказано, исследовано и подтверждено.

Но это не помешало мне видеть волшебное там, где никто не искал. Миккеле, моя первая любовь, в лагере у озера сказал мне, что стоит загадать желание, когда первый раз за лето заходишь в воду. Я поверила, потому что невозможно не верить, когда любишь, и, заходя в холодную воду, зажмурилась и нырнула, потому что знала, что это мой единственный, последний и самый правильный шанс – помочь моему желанию исполниться. Я попросила, чтобы мама и Вера снова начали жить вместе. Желание не сбылось, но я подумала, что просто сделала что-то не так. О том, как правильно загадывать желания, инструкций нет. Так что я пробовала это еще и еще, еще и еще, а потом решила, что ладно вода, но есть же снег.

Главное желание в первый снег – разве может это не сработать?

Я пробовала этот фокус несколько лет подряд, и каждый раз получалось. Может быть, конечно, у меня с тех пор желания стали проще, но кто мог бы со мной поспорить? Я хотела поцеловать Леню и ждала снега, а снега все не было и не было.

Я все так же приходила на репетиции, и мы садились рядом, он что-то говорил, объяснял, а я не слушала, не понимала, будто он говорит на неведомом языке, потому что мне хотелось только одного: чтобы он до меня дотронулся. Я в мельчайших подробностях рассматривала его руки, пальцы, колени и шею. Мне страшно нравилось изучать его затылок, представляя, как здорово было бы обнять его ладонями за шею. Я думала о том, как весело было бы запрыгнуть ему на холку и как он обхватил бы мои ноги, прижав их к себе. Я думала о родинке на ключице, видимой через треугольный вырез футболки, о выцветшей татуировке с бумажным корабликом, которую хотелось накрыть рукой, а потом смотреть на нее сквозь пальцы, как в замочную скважину.

Я прожигала глазами бледные вены на его висках, я дышала рядом с ним, как собака на охоте – часто и глубоко, чтобы запомнить, набрать побольше в легкие, запастись его запахом, который тут же вызывал у меня асфиксию и цунами в области живота и ниже, – и мне хотелось воткнуть себе нож в живот, чтобы только избавиться от этого зудящего ощущения.

Я думала об этом и сгорала со стыда, представляя, как он меня обнимает, сжимает, просто держит за руку. Как он снимает с меня одежду, или, что уж там, – я сама снимаю свою одежду и встаю перед ним. И он говорит мне: ты совершенна.

Хотя я совсем не совершенна, даже близко.

Хотелось бы просто взять его за руку. Ощутить, как впиваются в кожу его массивные грубые кольца или стучат о мое колечко, которое Вера подарила мне на 15 лет.

Она сказала тогда: носи его, и все будет хорошо. Кольцо мне не очень понравилось, но я его ношу – я привыкла верить всему, что говорит Вера. Потому что я не помню, чтобы она хоть раз соврала мне.

Так вот – его руки. Как мне хотелось в них!

Ночью, в постели, я сама брала себя за руку, сама вела себя сквозь одеяло, майку и зловещую тишину, сама задыхалась в ватных сумерках и открыла то, ради чего все так стараются: я трогала себя так, как мне хотелось, чтобы он меня трогал, а точнее – так мне хотелось бы трогать его, – я научилась делать это молча и по-солдатски быстро, будто бы датчик движения мог уловить мою руку под одеялом и вызвать полицию нравов. Я крепко зажмуривалась, так что перед глазами мерцали желтые стереокруги, потом высвобождала его из себя, выталкивала, сердце мое билось, как мотылек о стекло, а я коротко выдыхала, потом открывала глаза, из которых тут же лились слезы отчаяния: нет, это был не он. Снова не он. Нет, глупое тело, я снова тебя обманула.

За эти полтора месяца он лишь один-единственный раз меня обнял. Это был порыв, случайное движение, как будто он мне наконец подчинился. Я твердила про себя: обними меня, обними меня, обними меня, и он, повинившись, коротко и быстро прижался ко мне, прощаясь после удачной репетиции, у меня подкосились ноги, и я повисла в воздухе, как пальто на крючке. Он этого, конечно же, не заметил. На мгновение его ладони соединились на моей спине, он ошеломительно пах своим сандалом и сигаретами, вечность прошла прежде, чем я смогла распрямиться и выдохнуть.

«Ты навсегда, – кричал мой внутренний голос. – Ты навсегда! Ты навсегда».

Он вышел в двери актового зала и исчез, а я осела на рассыпавшийся паркет, на стертые елочки, и, как после бессмысленного и болезненного оргазма, зарыдала из последних сил.

Хотя что тут такого страшного, если подумать?

Это всего лишь на всю жизнь.