Читать книгу "Мой белый"

Глава 33
Путь лосося

Леня не знал, зачем устроился в эту школу – платили копейки, и единственный плюс у этого всего был один: бесплатная репетиционная база и бесплатные обеды. С ребятами он сразу договорился: берем себе два дня, ведем кружок, потом репетируем сами – хоть до ночи. Это экономило бюджет, еще и практика какая-никакая. Если не стану музыкантом, думал Леня, если по специальности работать не захочу, буду учителем музыки.

Песни он писал давно. Со словами у него как-то не ладилось, а с музыкой очень. Так что он находил в сети какие-то стихи, еще Борька-клавишник что-то писал, еще девушки его случайные, и все это во что-то да складывалось.

В детстве он и не думал становиться музыкантом, а когда подрос – тоже не думал, просто мать ему гитару на 11 лет подарила. Видела, что сыну нравится – вся комната в дисках, – ну и привезла из очередной поездки. Он сначала даже разозлился: зачем мне это? Я и не играю – лучше бы ролики. Бабушка тоже подлила масла в огонь: не знаешь ты сына, Анна. Кроссовки бы привезла. Смотри, у него уже пальцы торчат наружу. Но мама лишь улыбнулась виновато и сказала: ничего, он научится, ему это близко, я вижу. Леня потом долго еще мучился и ревел в подушку, вспоминая эту улыбку, как будто он ее предал тем, что не сразу согласился. Тогда и решил: научусь. Во что бы то ни стало, увидишь, мам.

Мама уехала, а потом еще mp3-плеер ему прислала. Чтобы выкинул диски, не собирал на них пыль. Мама вообще в его памяти о детстве все время уезжала, точнее, он хорошо запомнил все дни, когда ездили провожать в аэропорт, а как встречали – почти не помнит. Помнит себя до десяти, когда мама еще была рядом – пусть в депрессии, пусть выпивала, срывалась, но он-то помнит иначе: можно было подойти и уткнуться в ее живот так, что в его памяти это застряло счастьем. Мама, конечно, помнит это отчаянием. С отцом Лени, ясно, ничего не сложилось – да и не должно было складываться, – это была случайность, ошибка, нелепый шаг одиночества. Потом появился американский друг и вытащил ее из этой ямы.

«Съезжу к Стивену, посмотрю, как там что, потом и Леньку заберу», – беспечно сказала мама, уезжая впервые и оставляя сына с матерью. Просмотр затянулся на два года. Потом Стивен чужого сына-подростка не захотел – у него свои сыновья были, от которых он ушел – не для этого. А позже Леня и сам сказал: «Я не поеду, мама. У меня друзья, школа, бабушка. Зачем?» Решение далось ему сложно, мама плакала на кухне, но уговаривать не стала.

Мама приезжала нечасто: раз в полгода, иногда в год. Конечно, они созванивались. Сначала просто по телефону, потом – скайп. Посылки туда-сюда летали исправно. Но было понятно, что нет в этой связи главного – того ощущения счастья, которое Леня запомнил. Именно это ощущение он потом и искал – во всех своих отношениях. Хотелось снова почувствовать это желание – уткнуться в живот.

Он нашел себе самоучитель по гитаре, сам себе пальцы в кровь резал о струны, однажды швырнул гитару в стену – ничего не получалось. Но не сдался. Отчего, сам не понимал, но чувствовал: есть в этом какая-то магия.

Однажды – было ему лет 15 – Леня попал на вписку. Ребята часто ходили туда выпить и попеть, а Леня почему-то оказался впервые. Богом вечеринки был Витя, басист какой-то малоизвестной группы, вроде татуировщик и, поговаривали, гей. Леня внял этой характеристике шепотом, кивнул и приготовился ржать. Но смех никак не случался – вместо этого он начал страшно Вите завидовать. Сначала его коктейлям, потом татуировкам, манере курить, забрасывая горло, как будто он думает о чем-то великом и только ему доступном, потом привычке ходить в одних джинсах, с сыромятного ремня которых все время свисал мокрый хвост фланелевой рубашки. Как-то так получилось в одну из ночей, что все разошлись, а Леня остался. Было почти что утро – сизые сумерки постепенно скатывались за горизонт. Дворник вышел с огромной лопатой и начал громко ковырять снег на асфальте.

Витя взял гитару и сказал: покажешь, что умеешь?

Леня неловко коснулся струн и покачал головой: давай лучше ты.

В кухне стало светлее. Витя играл. Его пальцы гитару не мучили, а ласкали, и музыка лилась, как будто из горла, словно река разошлась по весне. Пел он об одиночестве.

– Почему грустная такая? – спросил Леня. Он был уверен, что такой парень, как Витя, уж точно не может страдать от недостатка внимания.

– Так я ведь один на свете, – неожиданно серьезно сказал Витя. – Это вроде как не метафора.

– Странно, – улыбнулся Леня и почему-то решил признаться: я тоже всю жизнь один. Даже мать меня бросила.

Витя руку положил ему на плечо и легонько сжал. У Лени крылья носа сделали какой-то финт, будто бабочка. Сердце сжалось как-то невыносимо, хотелось заплакать – столько было между ними родства.

Леня смотрел на Витину грудь и живот – и сам не знал, зачем смотрит, просто понял вдруг, что хочет ладонь положить на татуировку с бумажным корабликом.

Положил – и легонько толкнул от себя, чтобы по-дружески вышло, а ладонь запомнила это – горячее, влажное.

Витя слегка улыбнулся. Поймал его за запястье, потянул к себе.

– Чего, нравится татушка?

– Нравится, – выдохнул Леня и инстинктивно попятился.

– Хочешь такую же наколю?

Леня кивнул – неуверенно, но Витя держал его крепко.

Бабушка убьет, подумал Леня, когда Витя повалил его на тахту и одним махом задрал свитер и майку.

– Отстань, блин, – для проформы сказал Леня, смеясь, но с тахты не встал.

Через мгновение Витя сидел на нем, как йог на иголках, и ковырял ему грудь жужжащей машинкой.

Мертвые, трупы, машина переехала ежа, думал Леня, вонючие бомжи, шлюхи с Курской, дерьмо в подъезде.

Что угодно – только бы не думать о том, что Витин крестик, когда тот склоняется с машинкой, щекочет ему живот. А пот капает туда же раскаленным воском. И вообще все слишком близко – нельзя же так.

– Готово, – наконец сжалился Витя. Соскочил с него и стоял, довольно рассматривая сверху свою работу.

– Спасибо, – сказал Леня, как можно быстрее напяливая майку.

– Что, не посмотришь даже? – усмехнулся Витя. – Вот, подойди. Он подвел Леню за плечи к зеркалу, просунул руки под мышки и задрал ему майку. – Ну че, художник я?

– Художник.

– То-то же.

Леня смотрел в зеркало на Витю и не мог ему простить, что он такой смелый, такой красивый, такой невозможно уверенный в себе. И как бы ему хотелось быть им, залезть в его шкуру и там и остаться. Или хотя бы прижаться к нему и заснуть. Но как же это мерзко – думал Леня, как все это только пришло мне в голову. И тут он с ужасом понял, что никакие мертвые белки и ссаные тряпки его уже не спасут.

Леня развернулся, не зная, что ему сделать – ударить Витю или поцеловать. Витя не двигался. Все та же усмешка зависла на его лице.

– Решайся на что-нибудь или вали, спать охота, – зевая, бросил Витя, заметив его терзания и комок из свитера, который Леня прижимал к своим джинсам.

Леня почувствовал себя голым, вспомнил тот день, когда мать принесла гитару, тот день, когда мать уехала, пообещав забрать его с собой, осознал, что сегодня впервые почувствовал то забытое желание, и это желание было ужасным, оно сломалось, испортилось, сбылось совсем не так, как он хотел.

Что он чувствовал тогда? Посмотрите в энциклопедии: львы и косули, гончие и дичь, киллер и жертва.

– Не художник ты, а говно! – закричал вдруг Леня. – Говно ты полное, понял? И поешь ты говно всякое!

И, борясь с подступающими рыданиями, пошел на таран, размахивая головой, как взбесившийся бычок. Витя взял его за плечи и тряхнул хорошенько, так что из Лени чуть все кости не высыпались по одной.

– Если хочешь чего-то – бери, а ссышь – так не выдавай себя, – миролюбиво сказал Витя. – Иди умойся, мокрый лосось.

Позже Леня подумал, что это был лучший совет, который ему давали в жизни. Витя стал ему за мать, Википедию и исчезнувшего отца – так просто и доступно он объяснил Лене, как нужно жить. И еще: предчувствие – лучшее из чувств. Это Леня тоже понял.

Год спустя он лишился невинности на вечеринке по случаю выпускного с одноклассницей – у нее была самая большая в мире грудь, самые длинные волосы и самая красная помада. С каждой секундой знакомства с этой нескончаемой женственностью он выбрасывал, вычеркивал из себя Витю, который был во всем – в небе, воздухе, музыке и дыхании, а кораблик нестерпимо жег.

Глава 34
С чего начался конец

Я помню, как мама впервые не пришла домой ночевать. Вера долго сидела на диване в гостиной и не ложилась, а под утро я застала ее там же – она спала, а в руке у нее был телефон. Из включенного телевизора лился поток утренних новостей.

Я дотронулась до ее плеча, и она подскочила.

– Что? – спросила она, испуганно глядя на меня. – Мама пришла?

– Я не знаю, – честно ответила я. – Сейчас посмотрю!

Я добежала до спальни, чтобы обнаружить там застеленную постель.

– Не пришла, – сказала я, вернувшись обратно с чувством выполненного долга. – Включи мне мультики?

Мама пришла через полчаса, чертыхаясь и спотыкаясь, она сняла сапоги и куртку, запутавшись в шарфе, а потом встала, держась за стену, готовая к удару. Вера молчала.

– Что скажешь? – спросила мама тоном, вызывающим на ринг.

– Ничего, – пожала плечами Вера и пошла собираться на работу.

– Совсем ничего? – мама продолжала ходить за Верой как тень.

– У меня нет слов, – сказала Вера и повернулась к ней. – Ты ведь не в общежитии живешь. И не одна. У нас ребенок.

– И? – мама взвизгнула, потому что Вера нажала на рычаг, который запускал крик. – И я теперь не могу вообще никуда выйти? Может, запрешь меня на замок?

– Ты ведь, кажется, только пришла? – тихо заметила Вера. – Вроде бы тебе даже не пришлось взламывать двери.

Тогда этот диалог показался мне совершенно лишенным смысла, и только сейчас я понимаю, что они пытались сказать друг другу.

Мама пыталась сбежать от ответственности и опеки над собой, Вера – пыталась получить все мамино время и внимание, как любой человек, который влюблен и не терпит конкуренции.

Оттого, что Леня сегодня утром зашел в школу вместе с солисткой школьного хора Лерой, у меня в груди проворачиваются раскаленные копья.

Дружи только со мной, говори со мной, будь моим.

И тут же чувствую, как это неправильно.

Вроде бы тебе даже не нужно взламывать двери, Леня, но не пытайся выйти, потому что ты причинишь мне этим страшную боль.

Я снова оказалась там, в той комнате, в нашей гостиной, в одной из многочисленных наших гостиных: Вера стояла в ослепительном своем халате, белом, как первый снег, а мама подпирала стену, не давая ей пройти в прихожую.

– Мама, дай мне попить, – сказала я, чтобы нарушить эту звенящую тишину.

Никто не отреагировал.

– Вера? – позвала я, подходя к кухонному столу. – Налей мне попить.

В прихожей ничего не изменилось – тишина была по-прежнему оглушительной.

Почему-то в этот момент меня сорвало, бурлящий поток энергии – от того, насколько огромна и непонятна мне жизнь; я вскочила, схватила со стола недопитую чашку кофе и, подбежав к их застывшей скульптурной композиции, начала с бешеным криком выплескивать на них кофе из чашки. И мама, и Вера стояли, в ужасе глядя на меня, пока обе не вышли из оцепенения и не сгребли меня в охапку. Не помню, кто нес меня в ванную и успокаивал. Помню, что Вера сняла свой белоснежный наряд – он был весь в брызгах от кофе – и плакала. Наверное, это был первый и последний раз, когда я видела, как она плачет.

Потом они помирились, конечно.

Штука была в том, что они всегда мирились.

Поэтому меня так удивило, что однажды все закончилось по-другому.

Глава 35
138 Непрочитанных писем

«Сегодня опять еду на английский, а значит, буду писать тебе в метро. Я так люблю смотреть, как ты улыбаешься, какой ты красивый. Я так скучаю по тебе, мне так тебя мало, мне не хватает 45 минут репетиций. Да еще и звонок дают на минуту раньше, это только на алгебре звонок – в срок. Что же мне делать? Без тебя не могу, и все мысли только о тебе. Сейчас Петя у доски. Он так нервничает, жуткие нервные флюиды распространяются по классу. Правда, когда я вижу тебя, у меня руки трясутся и голос дрожит – тоже. Петя так мнет слова, ничего непонятно. Хочу, чтобы этот урок закончился. Хочу к тебе. Хочу тебя. Идиотка. Сейчас мы пойдем с Алькой в столовку и будем есть бутерброды с сыром и кекс, лежащий у меня в рюкзаке с октября. Это такое интересное письмо, что я его лучше выброшу».

«Можно сидеть на литературе, широко расставив ноги, как баскетболист, и расстегнув до предела кофту, надетую на голое тело? Можно. Я так и делаю. Сижу так и пишу тебе, хотя ты это никогда не прочтешь. Зачем я живу? Чтобы увидеть тебя, а на следующий день увидеть тебя снова. И вот я жду завтра, потому что завтра репетиция. И я жду и желаю увидеть тебя. Жду и желаю – такие сильные глаголы. Училка по русскому и литературе ничего не знает о силе слов. К тому же она больше мной не гордится. «Я к тебе такой привыкнуть не могу», – говорит она, а что, собственно, изменилось? Ну, прическа, допустим. Ну, кофта эта. Ну, любовь к тебе».

«Что происходит? Я ведь не могу без тебя. Тебя нет в школе, сейчас физика, и мне от этого так плохо, хуже, чем если бы физика, а ты при этом в школе. В глазах одно – твои глаза, в мыслях имя твое – Ленечка. Вчера с мамой поругалась. Прости, это напоминает дневник малолетки, но что же делать, если я малолетка и есть? Так вот про маму. Я прихожу домой каждый день в 9 вечера – иногда остаюсь у Веры, но Вера меня тоже пилит. В девять вечера хочу только жрать, спать и думать о тебе, ну а как? Так вот, сначала я ем, а потом мне звонит Аля. Мы, конечно, виделись в школе, но после этого я ездила на английский, поэтому несколько часов все же не виделись. Мы совсем немного разговариваем, но мама уже бежит и орет, что мне нужно готовиться к экзаменам. Леня, какие экзамены? Еще ведь зима. Потом мне звонит Рома. Рома – это мальчик из актерской студии. Я туда еще в прошлом году закончила ходить, а Рома, видимо, не заметил. Рома звонит и спрашивает: «Когда встретимся?» Когда школу окончу – отвечаю я. А мама орет: «Да ты ее не окончишь!» Потом мы еще немного покричали, и я разбила себе губу кулаком. Это как называется? Совсем я псих?»

«Леня, привет, я еду в метро. Погода сегодня ужасная, и поезд следует в депо. Пишу и делаю вид, что действительно пишу тебе письмо, потому что люди, которые тоже едут в метро и могут это прочесть, удивятся, если это не письмо – поэтому пусть будет словно письмо. Хочется написать «ты же обещал», но ты мне ничего не обещал, ничего такого. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны: я сейчас освобожу вагон и буду писать тебе на колонне. Слова будут рвать лист, но это ничего, ты же все равно это не прочтешь, какая разница».

«Леня. Сейчас будет короткое, потому что поезд уже почти приехал. Хочу: тебя увидеть, с тобой говорить, тебя (это не то, что ты подумал, а просто писать лень), тебя (вот теперь думай что хочешь)».

«Сегодня вторник, и, как в любой вторник, мне пусто. У Лени по вторникам практика в конторе, он не приходит в школу, и я торчу тут одна. На перемене вызвалась дежурить на втором этаже у актового зала, потому что все тут напоминает о нем. Завтра он снова будет здесь, и границы между нами перестанут существовать, как будто бы растворятся. Я вернусь сюда же, сяду на пол и буду ждать».

«Сижу на уроке и жду: еще минута, еще, я вскочу и побегу вниз, и он распахнет с грохотом дверь, пружинистым шагом дойдет до зала, кинет мне свое «привет, Женьк» и, может быть, даже ударит меня по плечу, как старого друга, старого пьяного друга, который сидит на полу его сквота. Но я не в сквоте, я в секте – такое я себе выбрала божество. Какой поп, такой и приход, я весь приход его, настроенный решительно. И вот минута прошла – я преодолела две лестницы в один пролет и 16 непроницаемых стен. Теперь сижу на полу и продолжаю писать письмо, которое не отправлю. Я жду. Я жду, как преданная собачка на коврике, только без коврика. Потом звонок – и снова вырастут стены. Ну вот. Прошел. Кинул свой привет – я взяла. Алька посмотрела, что я пишу на уроке географии, и сказала: «Полная туча». В общем, ей не нравится, что я опять пишу тебе».

«Мама трясет над моей головой учебником истории: «Куда ты будешь поступать? Как ты будешь поступать?» А я никак не хочу поступать – только правильно. Правильно отправить тебе хотя бы одно письмо. Куртки зачем-то дорожают, ингредиенты для оливье – дешевеют, об этом сказали по радио. Что происходит? Боже мой, через две недели концерт, мы будем петь, я спою тебе – и все закончится или, наоборот, начнется».

«Сегодня мы встретились в столовой. Он сидел ко мне спиной и сосредоточенно ел. Было бы здорово обнять его сзади и прижаться щекой к спине. На обед, кстати, давали котлеты. Сначала они подают их с рисом, а потом то, что не съели, кладут на хлеб».

«Желтая пятиэтажка. Окна в занавесках и цветах. Я пробираюсь сквозь низкие ветки деревьев, сквозь глубокие лужи – к тебе. На меня – сверху – как зажженная спичка – солнце опустило лучи. Протяну ладонь – и сквозь пальцы свет потечет. На моем лице – тень пятиконечная распласталась. Задираю голову и вижу холодное синее небо. «Видите, какое, черт возьми, небо? – говорю я случайным прохожим. – У него – честное слово! – такие же точно глаза». И зачем я так хотела увидеть тебя сегодня? Мне снова хреново. Очень хочу к тебе. И еще эта твоя рубашка…»

«Спросить – всегда очень страшно. А некоторые вещи особенно. Нравлюсь ли я тебе? Мог бы ты полюбить меня? Испытываешь ли ты ко мне влечение? Как об этом спросишь? И что за слово такое ужасное «влечение»? Когда мама и Вера не знали, как задать друг другу тот или иной вопрос, они всегда играли в «Правду или желание». Какие там были правила? Ты знаешь эту игру: можно крутить по кругу бутылочку и стать ее жертвой, можно выкидывать кубик, и проигравший по количеству очков выбирает – отвечать ему на вопрос или исполнять желание. «Правда или желание?» – спрашивала Вера, когда выигрывала. И мама отвечала: «Желание». Никому не хочется отвечать на вопросы. Всем страшно эти вопросы задавать. Тогда они поставили ограничение: не больше трех желаний по ходу игры. Стоит однажды устроить вечеринку, пригласить тебя и предложить эту игру. По крайней мере, я узнаю, хватит ли у меня смелости обойтись без «желаний».

Глава 36
Где остальные

Я вешаю – ты не лайкаешь. Пишу – и не отправляю. Для таких, как ты, есть специальный невидимый лайк – «понравилось молча». Всегда выбирай его, если не хочешь спалиться. Рассказала об этом маме. И добавила: «Вот почему Вера никогда не лайкает твои фото». – «Ясно, – сказала мама. – Теперь понятно. А как быть со всеми остальными?»

«Ну а что остальные», – спросила я. Остальные ничего – какое нам дело до остальных. В любви нет и не может быть никаких остальных, как будто стоишь одна посреди пустой площади, и в мире есть только еще один такой человек, и хорошо бы вам встретиться. Мама говорит, что это максимализм. Но ведь это прожиточный минимум.

Завтра у нас будет репетиция. Как это я научилась так удобно жить – от репетиции до репетиции. Время тянется долго, когда чего-то ждешь, хотя иной раз кажется, что дни пролетают мгновенно – только начну тебе писать, а уже вечер.

В одном из своих неотправленных писем мама писала Вере о том, как все начиналось. Я понимаю, зачем она писала: чтобы запомнить все до мелочей, чтобы и через восемь лет не забыть. Не забыть и через двадцать. Говорят, память устроена так, что через минуту ты уже не помнишь, как все это было, тем более не помнишь и через год. При этом ты не замечаешь, что что-то забыла, а что-то выдумала, просто один кирпичик воспоминаний незаметно замещается другим, и правды уже не знает никто. Поэтому я и делала свои фотографии – на память я не надеялась. Мама тоже хотела запомнить какие-то мелочи – что шарф был голубой, а не синий, что мрак был темным, как во дворе-колодце в ноябре, что собака лаяла, как в деревне, такая случилась тишина. Всего минута – и это прошло. Стоит запомнить. Там, на заиндевевшей лавочке, мама впервые поцеловала Веру, потому что в орешке-предсказании ей выпал ответ: «Все двери открыты, выбери правильную». И мама выбрала.

Расстаться – тоже было выбором. Просто другая дверь на этот раз была правильной.

Завтра увижу тебя и буду петь.

Текст для песни я написала на уроке истории за девять с половиной минут. Он был в меру рок-н-рольным и в меру трогательным. Леня так и сказал: всего в меру. Вот он:

 
Когда я снег соберу в ладони,
когда я перестану чувствовать
                                                    холод,
я буду в черном, подобно вороне,
а ты будешь в белом
и, видимо, молод.
Когда я дожди
выпью по капле,
когда для меня перестанешь
                                                значить,
я попрошу меня
ведьмою черной
по неизменному блату
назначить.
Когда я войду в твои
в твои белые стены,
когда я оставлю
следы на паркете,
тогда наконец я останусь
довольна,
что хоть на минуту
меня ты заметил.
 

Эта песня должна быть легкой. Это не мелодрама.

Вся мелодрама у меня внутри. Хватит и этого.