Читать книгу "Мой белый"

Глава 14
Ради чего?

«Привет, моя дорогая, как ты понимаешь, меня можно только топором вырубить, а пером – нет. Я буду писать тебе письма, пока ты молчишь, а я боюсь – вдруг ты не пишешь потому, что стала совсем свободной и устроенной в быту; Женя говорит, ты хочешь завести собаку, далее – невнятно. Тем более и я тут вполне без тебя могу. Все друг без друга могут, чего уж там.

Вопрос только один: ради чего это мочь?

Я сегодня была у врача – ты бы не одобрила мой подход к выбору врача, к тому же он все равно не знает, что со мной. Он посоветовал проверить кровь, кости и сердце, просто так, чтобы ощутить деятельность, а вообще, сказал врач, лучше бы вы просто не делали МРТ и жили спокойно. Я живу спокойно, пью по вечерам вино и смотрю TV5Monde, там говорят по-французски. Этот канал напоминает мне гостиничные ночи, и это доставляет. Я все время думаю о тебе.

Ты, поди, заметила, что в моем обществе стало много мужчин. Если честно, они там всегда были, это меня там не было. Тебя, верно, порадует также, что среди них один мальчик с гитарой и влечением ко всем видам творчества (ко мне равнодушен, но хочет, чтобы я сделалась частью его культуры: например, позировала ему обнаженной), мальчик-который-спит-с моей-подругой (ко мне равнодушен, потому что я не она) и два гея (ко мне равнодушны по понятным причинам). И мне не хватает тебя.

Ты не ревнуешь, зачем бы тебе – у тебя ведь теперь такая чистая и свободная от вранья жизнь – лишь для тебя одной. Остальное и так понятно. А я абрикос в землю врос, и все такое.

Что бы еще тебе сообщить в этом письме?

Я постоянно убираю в нашей квартире, все – кроме кресла в спальне, на которое я сваливаю одежду. Когда-нибудь я аккуратно сложу ее обратно в комод. Я сломала сушилку для белья и всего лишь один раз стирала желтые тряпочки под тарелки. Как видишь, я не так уж железна: меня можно перевоспитать. Несколько лет – и я мою и вытираю тарелки, подаю приборы и пылесошу пол. Эти занятия не вызывают во мне желания чистоты, зато объясняют трепет: так было, когда мы тут были вместе. Мне ужасно не нравится, что наша уборщица все переставила и передвинула, но что же теперь сделать: не жить же на поле разбитых иллюзий, и мне все же, вероятно, скоро придется сменить постельное белье. Кстати, постель совсем расшаталась, я сплю на твоей половине.

Я хорошо сплю, спасибо. Пожелай мне доброй ночи на несколько месяцев вперед. И доброго утра. Всех этих мелочей – что люди говорят друг другу каждый день, чтобы чувствовать близость. Что люди пишут друг другу, когда им не все равно.

100 очков в пользу моей отрицательной кармы.

И еще: я никогда не думала, что мы станем теми разведенными родителями, которые могут общаться только об алиментах и графике праздничных дней. Поговори со мной о нас, пожалуйста. Я совершила ужасную ошибку, но неужели это стоило всей нашей истории?»

Вся их история – но это же и моя история? Я не могла понять, почему они приняли это решение без меня. Почему мама изменила Вере? Я не могла понять: мне казалось, у них счастливая семья. Моя семья. Мам, почему?

– Мне сложно тебе объяснить.

– Попробуй?

– Понимаешь, иногда, чтобы написать картину, нужно особенное вдохновение. Какой-то толчок, эмоция, импульс, электричество…

– Этот человек ударил тебя током?

– Можно и так сказать. Да, пожалуй, именно так. Я увидела его в музее. Он смотрел на картину моего любимого художника. И мне захотелось, чтобы он так же посмотрел на меня.

– На твою картину?

– На меня.

– Ты еще любишь Веру?

– Я очень люблю Веру. Я и не собиралась переставать ее любить.

– Почему ты не скажешь ей?

– Я говорю это каждый день.

– Но почему ты не скажешь так, чтобы она услышала?

– Я боюсь, что она больше никогда меня не услышит.

– Попробуй кричать.

Наверное, это самый дельный совет, который я когда-нибудь давала: попробуй кричать. В раннем детстве я часто использовала этот прием – кричала так громко, что в конце концов получала то, что хотела.

Мама печально улыбнулась и потрепала меня по макушке, как собачку.

– Криком ничего не добьешься, малыш. Ты просто ей передай.

Восемь лет спустя я понимаю, что дело было не только в картинах. Точнее, совсем не в них. Что вдохновение – это следствие, а не причина. Сейчас, когда я так люблю Леню, я понимаю, что могу петь, танцевать, жить, и всего этого мне ужасно хочется – до того иногда, что невозможно просто сесть и сидеть, нужно бежать, бежать, бежать, чтобы можно было начать петь, иначе эта песня разорвет меня изнутри. Это значит, что мама уже не любила Веру, поэтому она ей изменила? Что она нашла кого-то, с кем внутри ей вот так хотелось бежать? Ломая все на своем пути.

Но тогда я передала Вере мамины слова. Вера кивнула и сказала:

– Посмотрим кино?

– Про любовь? – спросила я в надежде, что это станет продолжением темы, ее развитием, хотя бы каким-нибудь импульсом и током.

– Нет, милая. Давай детектив. Про любовь я, пожалуй, сейчас не выдержу.

Моя коробка – сую руку внутрь и выуживаю квадратный выцветший снимок. Там мама и я, стою в костюме Мальчика-с-пальчика на итоговом спектакле нашего кружка театрального мастерства. На фото нет Веры, поэтому слева от меня стоит наша классная. На ней юбка-карандаш и ярко-красные губы, я подумала, что это по-настоящему стойкая помада: через столько лет отчетливо видно только ее. Мама и я – обе блеклые, уставшие, взмокшие – выглядим нелепо и оттого счастливо-идиотски, и если не знать, что за этим фото год одиночества и перетягивания меня как каната, а также десять стадий принятия нашего нового статуса, можно решить, что это был классный вечер.

Вечер был классный. Вера не пришла.

Мама записала для нее видео на телефон, я переслала его Вере по электронной почте. Вера пересмотрела видео одиннадцать раз, причем одиннадцатый – при мне, похвалила меня и сказала, что это прекрасная роль и я подхожу под нее идеально – лучше всяких реальных мальчиков.

Я спросила ее, не придет ли она к нам на ужин, хотя бы по случаю окончания начальной школы, и Вера сказала, что будет этим вечером в больнице. Я спросила, может ли она прямо сказать, придет ли она когда-нибудь? Завтра? В следующий четверг? И Вера сказала прямо:

– Нет.

Я заплакала, и Вера сказала:

– Может быть.

Я заплакала еще сильнее. Тогда Вера сказала:

– Криком это не решить, малыш.

И я закричала:

– Да вы даже говорите одинаково! Почему вы не можете! Просто! Быть! Вместе!

– Это никогда не бывает просто, – сказала Вера и отвернулась к плите, где что-то отчаянно зашкварчало.

Так Вера стала первой женщиной в мире, которая стояла у плиты в момент, когда котлеты горели и превращались в угли, и не знала об этом.

Глава 15
Ждать

Всю жизнь я чего-то жду. Уметь ждать – одно из лучших моих умений. Сначала я ждала Деда Мороза, потом дня рождения, потом поездки в Диснейленд, потом когда мама и Вера помирятся, потом – поездки в финский лагерь, потом зимы – впрочем, зиму я жду всегда. Я люблю снег, это моя стихия, фон для самых важных событий, универсальный хромакей.

Снег все делает красивее, тише и торжественнее – любое ожидание кажется не таким уж и долгим, когда вокруг снег. Посудите сами: весь город и магазины переодеваются к Новому году уже с начала ноября, как раз после первого снега. Ноябрь – короткий месяц и проходит быстро. Потом декабрь – ожидание каждого нового дня вместе с адвент-календарем, а ну как в окошке покажется новая игрушка, более заковыристая шоколадка? Все время ждешь завтра, и оно наступает. Потом январь – месяц длинных праздников, а праздники пролетают быстрее всего, вы знаете, несколько длинных будней, в самые жестокие, крещенские, морозы, и вот – февраль. Атавизм, ускользающий хвост зимы, двадцать восемь дней ожидания среди снегов.

Что-то еще?

Еще: мчишься на санках с несерьезной горки, сразу после уроков французского, варежки в подтаявших липких комках, губы свело морозом, а я кричу Альке, кубарем летящей в своих красных штанах: «Кувыркайся, кувыркайся, жопа rouge!» и никто не грозит в окно, потому что окно на восьмом этаже и оттуда не видно.

Зима! Зимой я всегда веду себя как-то не так.

Приходим с Алькой с улицы и сразу же делаем лужи, как подтаявшие щенки: никто не кидается вытирать, растечется само, а потом застынет – бесформенной угольной пенкой посреди линолеума. Мы бежим в комнату, ждем, пока мама согреет борщ, и в руке у меня разноцветная мятая радуга – пластиковая пружина всех китайских цветов. Пружина – существо бессмысленное, но я отчего-то рада, я хотела ее – переливать из руки в руку несколько минут, чтобы она трещала, издавала такой звук, словно рис разлетается по полу. Мы рвали ее с Алькой и так, и сяк, хотели проверить на прочность, и смяли тонкие дуги. Желтое перестало литься в зеленое, зеленое – в синее, рисовый звук тоже куда-то исчез, безмятежность пропала.

По физике двойка, и мы решили пружину варить. Поставили на плиту большую кастрюлю, заплясала в ней белая кружевная вода, кинули мы туда податливый пластик, и пружина превратилась в разваренные бледные макароны. Достали ножом и вилкой: и смешно, и страшно. Потом, отвлекая чем-то, что-то выдумывая, выбежали на лестничную клетку, захотели спрятать. Вдруг найдется еще один способ, как все исправить? Гениальнее первого. Вызвали лифт и бросили туда свои пластиковые макароны. Конечно же, мама это быстро обнаружила – выйдя в магазин за соком. Тогда нам досталось. Теперь мы с Алькой всегда смеемся, вспоминая это.

Что-нибудь еще? Зимнее солнце, может быть?

Да, еще какое: к полудню выходишь из квартиры, а на лестнице солнечно. Холодные белые лучи полосами раскрасили стену с обшарпанной краской. Круглые стеклянные окошки лифта забрызгали светом. Стоишь в шапке, шарфе, куртке, варежках, сапогах, штанах и колготках и руками вообще не можешь пошевелить. Это страшно бесит. Держишь бабкины саночки за веревку. Санки скользкие, деревяшки некогда голубые, полозья широкие, как ножи для хлеба, и по позвоночнику тоненький холодок, если вспомнить, что уже падала с них, и губа была красной, и кровь, несмотря на зиму, такого же вкуса, как летом, если разбить коленку. А на улице сразу снег ослепляет, как дальний свет.

Очень белый. Мой белый.

Еще я ждала поездок в горы. Когда бабушка приедет. Когда придет подходящий троллейбус, звеня цепями. Когда наступит конец четверти. Когда кончится урок. Когда зазвенит будильник. Когда курьер принесет мои новые санки. Когда найдутся варежки. Когда человек, которого я люблю, услышит мою песню и все поймет. Или не поймет. Разве это важно?

Я просто хочу сказать.

Вот подожду еще немного и все скажу.

Глава 16
Свободный вечер

Снега нет, но я заболела. Ну то есть как заболела: заложило нос, горло как-то странно стало скрести. Больше всего я испугалась, что теперь не смогу петь. А в следующую минуту – что пропущу репетицию. Несколько дней без Лени, и я с ума сойду.

Мама оставила меня дома и сообщила, что вызвала врача.

– Веру? – спросила я.

– Тебе нужен гинеколог? – не без удовольствия спросила мама.

К сожалению, гинеколог мне пока не был нужен. Об этом я тоже подумала не без удовольствия, тотчас же представив, что было бы, если.

Так, довольные друг другом, мы расстались – мама отправилась в мастерскую доделывать карантинную трилогию к выставке – весна, лето и осень – мир в красно-белых лентах, – а я легла в постель. В постели было хорошо, но скучно. Я написала Альке, и она согласилась прогулять алгебру и физкультуру, чтобы потусоваться со мной.

Аля принесла имбирь и сказала, что я должна намазать на него мед и грызть.

– Давай поиграем в буриме, – предложила она, закуривая стик, а я открыла все окна, чтобы сигаретами не пахло.

– Тебе не кажется, что так ты заболеешь еще больше? – спросила Алька.

– Я закаляюсь, – сказала я и завернулась в ватное одеяло, как шаурма.

Алька взяла мою тетрадь по всем предметам одновременно – 90 страниц отрывистых записей с уроков, в которые иногда врывались стихи и неотправленные письма Лене, вырвала чистый листок и поделила его на две полоски.

Она написала слово, и я написала слово, мы завернули эти слова внутрь листа и обменялись свертками. Потом проделали это снова. Мы отвечали на вопросы: «кто?», «что?», «какой?», «что делал?», «зачем?», «кто пришел?», «что сделал?», «чем кончилось?»

Я отвечала так: Леня, самый красивый, обнял меня, потому что нравлюсь, пришла Алька, спросила: «Вы что, идиоты?» – а потом мы жили с ним долго и счастливо.

Что ж. Я неоригинальна.

Аля развернула бумажку. Посмотрела на меня как на дуру.

– Читай, – согласилась я.

– С тобой неинтересно играть, – скривилась Аля. – Директриса нашей школы, самая красивая, пришла в ночной клуб, потому что ты ей нравишься, потом пришла продавщица из «Пятерочки», та, что в синей шапке торгует колбасой, обняла тебя, а потом случился большой взрыв.

– Ну почему неинтересно, – сказала я. – Нормально вроде вышло.

– Тупо вышло. Но ладно, читай свой.

– Леня…

– Понятно. Можешь дальше не читать.

– Ну почему же. Ты там его обосрала.

– Я его не обсирала. Я думала, мы играем. А ты как всегда.

– Леня. Урод с кривыми ушами. Обнял меня. Потому что был пьян в говно. Пришла ты. Спросила: «Вы что, идиоты?» А потом мы жили с ним долго и счастливо.

– Все так.

– Все так.

– Может, лучше посмотрим телик?

И мы стали смотреть «Магазин на диване». В этом выпуске тетка и мужик, перебивая друг друга, тараторили, пытаясь продать ужасно некрасивые тряпки за неадекватные деньги, с такой бешеной скоростью, что, казалось, им некогда было вдохнуть. Я подумала, что так же разговариваю с Леней. Делаю вид, что мне легко, а на самом деле воздух в горле стоит.

«Перед вами платье «Свободный вечер». Надеваешь такое платье из ткани долгого ношения, дождь на улице, а у нас сразу солнце светит, потому что такой цветок через всю правую часть тела, потому что качество, потому что цена хорошая, потому что обратите внимание на плечико, какая незаметная строчка, бывает, что рукой резко дернешь, и вещь приходится выбрасывать, но не это платье. Слегка открыли ножку кулиской, сразу экстравагантно, сразу лето, сразу Золушка, эти белые и зеленые горошки, мне нравится! А такой фасон платья подходит под любой поясок! А не каждое платье подойдет под поясочек. Заодно закажите сумку «Орхидея». У вас осталось шесть минут, выбирайте розовый вариант платья, вариант бутона, посмотрите на внутреннюю кулиску, которая создает переливы, можно выше, можно еще выше, и получится такой зазывной вариант. А притом что это вискозное волокно, ничего не видно! Белье любого цвета скрывается нашим платьем! Хороший вырез без неудобства! Платье хорошо расстегивается по вертикали, по диагонали, вы легко в него входите по линии выреза. В этот вырез хорошо поместится любое украшение, хотя этого гороха достаточно, чтобы вы смотрелись презентабельно, как женщина, которая хочет свободный вечер посвятить себе. Вы можете гулять, можете прогуливаться, можете в деловую ситуацию, можете молодая мамочка, можете с внуками. А если оно помнется? Сели мы с вами в транспорт после рабочего дня, а оно не мнется! Будто вы после химчистки! А если вы вспотели? Ничего не видно! Скандинавы любят вот это, такое бесформенное, создающее вам поперечный тренд, создают полную свободу передвижений, нам нравится, оставьте нам! Такую форму вам это придаст: подчеркнет и скроет! Если вы хотите получить лучшую версию самой себя, звоните! Если вы не пробовали, так попробуйте, даже в 80-м размере вы будете казаться себе на несколько размеров меньше, это крой такой (кричит), материал такой! Можно поправиться, оно тянется! И есть возможность комбинаторики! На запястье часики, сюда – бусики. И все! А то скроем все, и мы уже не женщины, а мы в двадцать первом веке живем! Мы в космос летаем! Что ж мы, с платьем не поработаем? У вас есть две с половиной минуты. Талия может быть выше или ниже, под стиль ампир! С лицевой стороны, с изнаночной, здесь вообще структура подчеркивается, акрил создает выработку, и принт кажется объемным, достаточно декоративного вида, сейчас такие цветы еще и модны, марокканские такие, эмоционально-душевный синий цвет, плющ этот цветочный, вьется, вьется, создавая богатую вертикаль…»

Мы с Алькой хохотали, я чувствовала себя хорошо.

Тут и врач пришел. Посмотрел меня и сказал: «ОРВИ, но в школу лучше пару дней не ходить».

Кому это лучше? Я кивнула, а сама прикидывать начала, что завтра надену.

Разумеется, я пойду в школу. Босиком по льду пойду, если нужно.

И увижу Леню.

Глава 17
Вера обещает

В пятницу вечером Вера выставила на стол бутылку вина к ужину. То есть не то чтобы до сих пор я никогда не видела ее с бокалом, она и раньше так делала, как и мама, но впервые она выставила его со значением. И поставила на стол второй бокал.

– Ждешь Колготки? – съязвила я, хотя знала, что это не так. У нас было негласное правило: когда я прихожу к Вере, больше к ней никто не приходит. И она никуда не уходит. Иногда ей все-таки приходилось срываться – на срочный вызов в больницу, например, но это было редко.

– Нет, это тебе. Составишь компанию?

– Мм.

– Хочешь сказать, что никогда не пила вина? Ой, не строй из себя человека, который на вечеринках потягивает сок.

– Ну.

– Красное пойдет?

– Пойдет.

– К мясу будет хорошо.

– Я слышала, что это миф и нет никаких правил.

– Каких правил?

– Ну, что красное к мясу, а белое – к рыбе.

– Хочешь белое?

– Нет, я просто говорю, что нет правил.

– Правила каждый придумывает себе сам, милая. А вообще они существуют, чтобы тебе было проще жить.

– Да ладно.

– Конечно. Иногда ты не знаешь, как лучше поступить, а на помощь тебе спешит правило.

– А иногда правило есть, но нужно его нарушить.

– Затем оно и существует.

– Может, тебе тоже пора нарушить свое?

– Мы говорим о каком-то конкретном правиле?

– Я бы хотела, чтобы ты пришла на мой концерт.

– Разумеется.

– Что это значит?

– Что я приду.

– Но там будет мама.

– Женя, я знаю, как важен для тебя этот концерт, поэтому я приду.

– Ладно.

– Ты знаешь, что во Франции дети пьют вино с четырнадцати?

– Тогда ты опоздала.

– И все же я хочу, чтобы ты научилась отличать хорошее вино от плохого и не пила всякую дрянь.

– Ну, на школьных вечеринках мне вряд ли предложат вино из древнего шато с пятнадцатилетней выдержкой.

– Этого и я тебе не предложу. Но нет ведь ничего плохого, если ты попробуешь сравнительно хорошее вино и в случае чего откажешься от сравнительно плохого?

– Это правило?

– Считай, что да. Но ты можешь его нарушать.

– Понятно.

– В меру.

Вера налила мне вина, и мы чокнулись. Я вспомнила, как они это делали раньше: Вера и мама, как они сидели на диване с бокалами вина, как их губы становились фиолетовыми, как будто они перекупались в осеннем озере, вспомнила я и осеннее озеро – воспоминания наслаивались, как слои крепдешиновой юбки, – одно на другое – белый туман над ним, я вспомнила, как выглядит озеро, когда вот-вот пойдет снег, а вода уже покрылась тонким, хрустальным слоем первого льда, я вспомнила, как мы приходили замерзшие и уставшие с горы, грели руки возле камина, Вера варила глинтвейн, а мама ставила музыку. Это всегда был блюз, или джаз, или просто старые американские рождественские песни, и они разливали свое горячее вино по чашкам, над ними взвивался пар, мне наливали чай с корицей и гвоздикой, и она постоянно щекотала мне губы, когда я осторожно глотала.

Почему так не могло продолжаться вечно? Почему я вообще это помню? Какое-то озеро, какие-то чашки, какая-то гвоздика. Я засыпала под шепот снега, под лай собак, под свет луны, плясавший у меня на подушке. А утром я вскакивала, смотрела в окно: солнце слепило, все было синим и белым, штаны болтались на батарее каменными палками, казалось, если уронить их, они разобьются вдребезги о кафель. Я стаскивала штаны, собирала по пути носки и колготки, кофты и майки, охапкой тащила все в постель маме и Вере. Забиралась со всем этим и вопила:

– Утро! Утро! Утро!

Они злились, а я смеялась. Такое простое счастье.

Вечером следующего дня я спросила маму:

– Ты помнишь, как я приносила штаны вам в постель?

– Штаны?

– Зимние штаны и носки. Когда мы были в горах.

– Наверное.

– Это было весело.

– Да?

– Ты не помнишь.

– Расскажи?

– Я приносила штаны и носки вам в постель. Вы смеялись и кричали, чтобы я не таскала в кровать грязную одежду.

– Все?

– Все.

– Удивительные вещи ты помнишь.

– Удивительно, что ты – нет.

– А должна?

– Это было счастье.

– Возможно, это было твое счастье?

– А есть разница?

– Женечка, ты знаешь, что я хотела бы, чтобы все сложилось иначе.

– Завтра снег обещают.

– Здорово.

– Мы с Верой вчера пили вино.

– А вот это не здорово.

– Она хотела, чтобы я попробовала хорошее.

– Может, в следующий раз принесет тебе покурить хорошей травы?

– Мам.

– Какой-то бред. Я поговорю с ней.

– Поговори. Спроси, помнит ли она про штаны.

– Чего?

– Штаны и постель.

– Женя.

– А что?

– Я не стану говорить с Верой про постель.

– Пфф.

– Спокойной ночи, Женя.

И я пошла спать, но спать мне совсем не хотелось. Я легла и думала о Лене. О том, что завтра у нас снова репетиция, и я его увижу, и мы снова будем стоять близко, и я буду смотреть на него не отрываясь, а он спросит: чего? И тут я спою свою песню. И он поймет. А может, и нет. Разве это важно?