Читать книгу "Мой белый"

Глава 18
Пастельные тона

– Алло? Привет, это Саша. Слушай, ты просил меня подумать про выставку, ок, я подумала. Ничего, если это будет фотовыставка? Несколько акварелей, по большей части фото. Сейчас это модно. Тут Женя напомнила мне одну историю… В общем, я только что придумала, что выставка будет про те постели, которые я фотографирую. Ты же знаешь, что я фотографирую всякие постели? Сейчас уже меньше, но раньше… Когда мы с Верой… Мне кажется, это красиво – все эти складки, тени, облачные такие геометрические конструкции. Об этом стоит поговорить. Сейчас покажу.

…Вот эта постель, как незаконченный абзац, ничем не примечательная деревянная кровать, которую я сфотографирую на пленку, уходя, которую забуду, фотография которой окажется засвечена, потеряна, забыта, однако я буду знать, что у меня это есть: серия фотографий наших постелей – гостиничных, фермерских, дачных, московских, парижских, стамбульских, деревенских – со скомканными простынями, невзбитыми подушками, помятыми одеялами, из которых сочатся перья, простая, обычная, большая, широкая постель, одна из тех, на которых ничего не было, кроме снов.

Зачем я их фотографирую?

Не знаю. Чтобы запоминать?

Эту фишку придумала Женя.

Например, здесь. Дождь у моря начинается внезапно, падает на оставленные на террасе кресла, оставляет на них масляные пятна – это сначала они такими кажутся – жирные, темные, потом исчезают, оставляя неровный след, сморщивая поверхность, как подушечки пальцев после долгой, выматывающей ванны. Однажды я видела сон: в нем мы лежали, как вафля с джемом, в постели, а за окном одинокий таджик из крупного змеиного шланга поливает клумбы. Я слышу шелест воды и тупой звук струи, которая ударяется о плотную землю. И еще раз, и еще. Вода шумит и шумит, что неудивительно – год был засушливый, все небо в дымке, ночной тариф дешевле. Прошло три года, и, встав с постели, я оказалась по щиколотку в воде, и это очень смешно, и я смеюсь до тех пор, пока в дверь не начинают звонить соседи, потому что в их супружескую морскую раковину течет с их потолка вода – наша вода с нашего пола, из нашего крана, который, очевидно, хотел сбежать из ванной, – падает вода и делает звук «ква-ква», и соседи что-то там говорят про ремонт. Хороший был сон, я бы повторила.

Или другой раз. Я работаю прямо в постели. У меня нет кабинета, нет дел в городе, нет города, потому что нынешний – чужой, грязный, прямолинейный, пропахший собачьим дерьмом, путаный, тяжелый, не мой. Чтобы уйти из дома – нужно катиться вниз к морю без всяких препятствий, только ветер в спину. Чтобы вернуться домой – нужно преодолеть гору. Однажды мне снилось, что надо бежать. Что я стою одна посреди дома, упавшего в тишину, а надо встать и открыть дверь, чтобы попасть на тайную вечеринку, где восемь человек уже стоят и снимают на айфон друг друга, потому что каждому не терпится выложить в Инстаграм и Фейсбук, как классно мы все проводим время в стенах закрытой ночью библиотеки тайваньской литературы. Совершенно непонятно, что хорошего было на той вечеринке, как и на всех других вечеринках, когда все стоят такие с айфонами и видны только четыре пальца правой руки, а лица не видно, и вообще.

А это. Мою любовницу зовут Селин. Она крепкая, как сосновое бревно, у нее ловкие маленькие руки, а губы все время красные от вина. Она некрасива, как все француженки, или, наоборот, красива – той естественной обветренной и грубоватой красотой, которая почти безлика. Куда дует ветер – там ее неуложенная прядь волос, какой сегодня повод для встречи – такая на ней одежда – всегда свободная, как мешки для мусора, – длинная неглаженая рубашка – просто белая; длинный непонятного цвета кардиган – просто кардиган, что ниже, даже и сказать-то сложно: вряд ли джинсы, скорее свободные брюки, наверное, еще сапоги, а может быть, и кроссовки. Селин – чистая, как лист бумаги. Ее кожа пахнет ничем. Ей 46 лет. Она работает с 9 до 18, а в середине дня два часа обедает и пьет красное вино, в это время она и приходит ко мне.

А это самая любимая. Мы ложимся спать в постель, которая похожа на нары: четыре плоские доски под тонким матрасом больно упираются в бока. Все овечки пересчитаны, ветер с моря кидается на дверь, как последний псих, и ты просишь рассказать тебе сказку. Сказки я рассказывать не умею, поэтому молчу, и ты говоришь: вот был сон, в котором время как будто пошло назад. Там был человек, продолжаешь ты, он зашел в мой сон на «Динамо», потом вышел из леса в Нью-Йорке, а время пошло вспять. Он идет, а вокруг бушует война, предположительно, Вторая мировая, и, в общем, пока он был в лесу, история начала идти как будто отсюда туда, понимаешь?

«Расскажи лучше про пряничный домик», – просишь ты.

Потому что так тепло в этом ватном коконе из одеяла, и снег как-то странно падает, как будто он тяжелый, и воздух под ним подкашивается, пропуская его внутрь, как холодная река в Ленобласти, когда ныряешь, создает воронку и звук.

Сейчас никакого снега нет, это я придумала. Лежу, горжусь собой.

«Ну я слушаю, слушаю, – говоришь ты. – Продолжай. Люблю твой голос, можно сказать, что это лучший из голосов, известных мне, если не брать в расчет певиц, например Аллу Борисовну, когда она поет, скажем, «Верю в тебя», или Нину Симон, когда она поет «Дикий ветер».

И я говорю: однажды ты шла по лесу и увидела пряничный домик, в самом-самом глубоком лесу, на самом его дне, где у медведя и зайца кладовка и ночлег, и вот он стоит там в лапах еловых, окруженный весь лунным светом, который пробивается сквозь шторы, почти что оттягивая их, и снег, снег падает на крышу, и звенит за окном мороз. И ты говоришь, что велик соблазн зайти туда, и он тебя туда заводит, и ты туда заходишь, точнее, сначала дергаешь крепкую дверь, она не поддается, примерзла, видимо. Дверь такая тяжелая, из обшарпанного дерева, от старости уже непонятно, какого домик цвета, а может быть, просто темно.

Хотя может ли быть старым и цветным пряничный домик?

И я говорю, и оттого, как я говорю, ты понимаешь, что домик бежевый с белой бисквитной крошкой, и терракотовым кремом на нем написаны резные окошки. Внезапно дверь поддается, и ты заходишь внутрь, и тут появляется волк – откуда появляется волк?

– Ну откуда в лесу может появиться волк?

– Нет, а что в домике?

А в домике, говорю я, ты видишь стол, накрытый на пятерых, и белоснежные чашки и блюдца, поражающие своей белизной. И снег уже даже не кажется таким фарфоровым, когда видишь настоящий фарфор. Но касаться его нельзя – все рассыплется, рассохнется, развалится и станет прозрачным. Еще ты видишь кровать – «кинг-сайз» с воздушным одеялом цвета сливочного йогурта «Страчителла».

– Как в отеле в Амстердаме кровать?

– В каком отеле?

– Ну помнишь, в прошедшем декабре, мы еще встретили лису на улице.

– Ну.

– А на кровати еще плед, и мы ногами запутались, как в одной колготке.

– Ну, наверное. Да, видимо.

– И тут тоже такой клетчатый плед поверх оде яла?

– И плед.

Тогда нельзя ничего трогать. Пойдем дальше. Так откуда взялся волк?

Ясно одно: волк пришел из леса, постучал в дверь, сказал, что это его домик, был зол и удивлен: почему это ты зашла туда без разрешения?

– Зачем же волк стучал в собственный домик?

– Это был вежливый волк, к тому же он всегда стучал в свой домик, прежде чем войти, так он здоровался с домиком.

– И с чашками?

– И с белыми-белыми чашками.

– Которые нельзя трогать.

– Именно.

– Какая странная история.

Пряничный домик, говорю я, сам по себе не слишком обычная история, поэтому удивляться не надо. Хорошо, не будем удивляться – так что же сделал злой, но отчего-то вежливый волк?

И я говорю, что волк пообещал тебя съесть.

– Зачем это волку меня есть?

– Волк был зол.

И вот он пообещал тебя съесть, а за окном звенящий мороз, и снег падает так, будто он проваливается сквозь воздух, прожигает его, делает в нем дыру, плавит его как металл. И выходить из пряничного домика совсем не хочется, особенно если из-под одеяла, а еще меньше хочется заходить в пасть к волку, которую он приветливо открыл. Кроме того, у тебя на спине есть Большая Медведица из родинок, и Малая тоже есть, и Орион – и вообще, тебя совершенно нельзя есть, потому что это не так уж часто бывает, чтобы у кого-то на спине было так много созвездий сразу, и спина была бы такая горячая, как кастрюля с только что сваренной картошкой, и гладкая, как сатин.

Я вздрагиваю и закутываю нас в одеяло, оно слишком зимнее для местного декабря, на нем пододеяльник с узором «азиатская плитка», я купила его на «солдах». Правильнее всего покупать все на «солдах» – можно отхватить реально дорогие вещи реально дешево. Ну, не важно. На бисквитную крышу тем временем падает снег, и я не слышу его, но чувствую.

Снег я придумала. Круто.

Вообще снег бывает очень красивым и очень приятным на вкус, правда, вкус быстро тает, и остается только послевкусие от талой, пресной воды. Пряничный домик никогда не растает, я надеюсь на это, а твои волосы такие упрямые и путаются между пальцев.

Ты говоришь: я скажу волку, что сама его съем.

– Домик съешь?

– Волка съем.

И волк пугается. Волк – вежлив, зол, пуглив.

Волк говорит: «Ну ладно».

– Так и говорит: «Ну ладно»?

– Да.

Волк: вежлив, зол, пуглив, покладист.

Ты говоришь, что завтра надо испечь булочки с марципаном.

Ты говоришь, а потом спишь, и пряничный домик тоже спит, и очень становится жалко волка, который скребется в дверь и даже пищит, но поделом, потому что вел себя плохо и поцарапал мне бровь.

Глава 19
Время Икс

Не могла заснуть – думала про Леню. Он сегодня был в клетчатой красной рубашке. Стоял с ребятами из музыкального кружка на крыльце школы в распахнутой куртке, я слышала его смех, а сердце мое прыгало так, что, кажется, видно было издалека. Когда я поравнялась с ними, он кивнул мне, и я сказала «привет», но голос остался где-то в горле. Успокоилась, только когда в класс пришла. Была самостоятельная работа, нам раздали листочки, но я просто смотрела на свой.

– Жень, ты че, – Аля толкнула меня локтем.

– Ниче, – сказала я и написала на листочке свое имя, дату и вариант.

Мой вариант был первый. Судя по тому, что у Альки второй. Хотела спросить у нее, что делать нужно, но тут листочки стали собирать. Я написала: «Простите, я пропустила задание, потому что думала о любви». И сдала. Мама говорила: нужно быть честной, и люди тебя простят. Не то чтобы я в это особенно верила: Вера маму так и не простила. Но ведь и мама не была достаточно честной с ней. И что теперь?

По крайней мере, я могла проверить гипотезу.

Ночь все длилась и длилась. Я вздохнула и полистала Инстаграм. Новых фото Леня не выложил, но я видела, что он в сети. Открыла нашу переписку, в которой не было ничего особенного: даты и время репетиций, сухие строчки, даже без смайликов. Могу ли я рассчитывать хоть на один лайк?

Я зажгла свет, взяла гитару и подняла ее над собой ногами, как кубок. Сфоткала и написала: «Руки устали, играю ногами».

Выложила и стала ждать.

Нам ведь досталось хорошее время? Мы всегда можем выложить фото и ждать одного-единственного лайка. А другие люди будут лайкать и не знать, что они – не те. А один человек лайкнет и не будет знать, что он – тот. Или не лайкнет и тоже не узнает, что ты ждала. Или подумает: не буду так часто лайкать, чтобы не показалось, что я особенно как-то к ней отношусь. Или наоборот: не буду лайкать, чтобы не давать напрасных надежд. А может быть еще проще: на самом деле понравилось фото, и никаких двойных смыслов. Или еще: это ловушка и ты в эту ловушку попал. Если человек достаточно тебя изучил, он всегда может сделать фото, которое понравится именно тебе.

И тут прилетел лайк. Его лайк. Лене понравилось мое фото. Это была ловушка, дружок.

Я смотрела и смотрела на это уведомление, боясь, что оно исчезнет. Что он отзовет свой лайк, потому что у него, например, случайно палец соскочил. Я сделала скрин экрана и на мягких лапах прокралась внутрь аккаунта. Лайк на месте. И комментарий: «Красивые ноги)) И кстати не ты первая – есть чуваки, которые только ногами и играют».

Он написал комментарий. Обалдеть. Я же должна что-нибудь ответить? Если отвечу слишком быстро – он решит, что я сидела и ждала. Если не отвечу – это вообще невежливо. Не отвечать нельзя. А что тут ответить? «Какие чуваки?» Стерла. «Спасибо:)» Стерла. «А ты умеешь?» Стерла. «Да просто не спится». Стерла. «Чего не сделаешь, когда не получается заснуть))». Отправить? Ок. Что за идиотскую фразу я написала? Блин! Сейчас он точно решит, что я дура. Тупая малолетняя дура. Телефон молчал. Я несколько раз порывалась стереть свой комментарий, но это ж будет совсем глупо, если он уже прочитал?

«И что не спишь?» – сообщение в мессенджер. Уши мои горят огнем. Пылают даже. Вера, если бы сейчас зашла в комнату, сказала бы – Жень, электричество, между прочим, стоит денег. А мама сказала бы – давай спи уже, завтра утром опять будет не поднять. Но в комнате только я. И Леня. С зеленой точечкой. «Да кино смотрела», – отчаянно соврала я, чтобы не выглядеть идиоткой, которая не ложится спать, потому что ждет лайка. «Какое?» Какое, блин? Поисковая строка: культовые фильмы. Нет… Авторское кино? Так, если он тоже смотрел это, а я нет, то что? «Главные режиссеры». Ну ок. Тарковский, точно – это всегда хорошо. Мы что-то смотрели однажды с мамой, там было ноль действия, все как в тумане, но про космос и любовь, я запомнила. Там один герой говорил другому, что человек не желает завоевывать космос, потому что человеку нужен человек.

Это сильная мысль. Мне нужен человек Леня, поэтому я пишу: «Да, Тарковского пересматривала». Пересматривала! Конечно, ведь кончилось уже все то, что я могу посмотреть впервые. Что ж я за дура!

«Мощь, – ответил Леня. – А я просто бренчу».

Разговор завял, и я стала судорожно думать, что бы еще написать. Вера называет это «сюжет». Когда ей звонят пациенты, она говорит: а сориентируйте меня по сюжету своей карты? Леня, сориентируй меня. Точечка горит, Леня молчит.

«Песню сочиняешь?» – спросила я, зацепившись за тонкую мокрую ветку.

«Нет, – ветка хрустнула, а руки заскользили вниз. – Я люблю иногда добавлять «лишние» аккорды в уже готовые мелодии, чтобы посмотреть, что будет. Это не сочинительство – так, редактура».

«И какую песню редактируешь?»

Я нащупала под ногами твердую землю и отпустила ветку.

«Твою». Но оступилась и улетела в обрыв.

«Хочешь послушать?» Внизу проплывало облако, подхватило меня и вытащило наверх. «Наберу тебя в фейстайме?» Наверху – жара. «Да».

Принять звонок? Леня в домашней футболке. На ней нарисованы собаки. Одна из них – я.

«Минуту, – сказал Леня и поставил телефон на пол, прислонив его к чему-то. – Ну смотри. В этом моменте могло бы быть так…»

За спиной у него – разобранная кровать, хаос из одеяла, подушек, книг и одежды – все комом. На стене какой-то винтажный плакат «Пинк Флойд». На горке хаоса спит кот, спрятав нос в шерстяные лапы. Леня играет мою песню ночью, сидя возле постели по-турецки, а я смотрю на его шерстяные носки – крупным планом в камеру – серые, вязаные, с оленями и бубенцами.

Я думаю: как же я люблю тебя. И говорю: «Круто получилось. Давай так и оставим?» Давай так и оставим: ты сидишь в носках, играешь мне, а я слушаю. Он спрашивает: «Серьезно? Тебе правда нравится?»

Я говорю: «Огонь!» И думаю: как же я люблю тебя.

Он говорит: «Ну ок. Тогда завтра вместе попробуем». А я слышу только слово «вместе».

«Классный плакат», – говорю я, только бы не нажимать «отбой». Снова хватаюсь за хрупкую мокрую ветку.

«Аа… Этот. Купил на блошке. Ну я отключаюсь, а то тебе завтра вообще-то в школу. Пока!» Ветка ломается, и я падаю вниз.

«Пока», – говорю я, но знаю, где-то внизу проплывает облако. Он нажимает красную кнопку и улыбается. Я думаю: ну точно. И падаю. Мягко.

Глава 20
Искусство случайной встречи

Перед тем как встретить Веру, мама и не думала ни в кого влюбляться – у нее был отличный жизненный план, что она окончит свою художественную академию, переедет в Париж и будет там писать картины, сидя на белых камнях Монмартра. Она даже пошла учить французский и упорно продолжала его учить некоторое время после встречи с Верой, та приходила и стояла под окнами школы, где шли вечерние курсы всякой всячины – от китайского до макраме. Вера топталась на морозе, сжимая поникшие красные розы, а мама выбегала, едва звенел звонок, – распахнутая, без шапки, в длинном свитере до колен.

Вскоре французский она забросила.

В Париже мы были раз пять, два из них – в Диснейленде. Ходили в основном по музеям, было холодно, толпы везде, в ресторанах очереди и нет детского меню, я так и не поняла, почему нужно любить этот город.

Перед тем как мама встретила Веру, она собиралась жить в Париже, открыть там мастерскую, бросить своего парня и выйти замуж за современного Ван Гога или Гогена. Парня она бросила, все остальное пошло не по плану.

Перед тем как я встретила Леню, я собиралась окончить школу, поступить в институт и не петь никаких песен. Любовь всегда меняет наши планы, как погода. Снег заставляет нас одеваться теплее, а любовь – постоянно чувствовать себя голой. И сверкать, как замыкающие провода.

Мама сначала не понимала, что происходит между ней и Верой. Вера была свободная, спокойная, немногословная, холодная, практичная. Как любой врач, наверное? Ей многое нравилось в этом ее незнакомом спокойствии, оно ее к себе влекло. После того знакомства и глупого разговора они встретились еще раз – случайно возле метро. Вера удивилась, выглядела недовольной. А мама уже прочно думала о ней. Встреча была неловкой: Вера торопилась на смену и не знала, о чем говорить, мама краснела и пыталась тянуть время. От того лета осталось одно письмо – мама отдала его Вере, когда они уже начали встречаться. Вера сохранила его в том же чемодане, где и все остальные свои остывшие воспоминания.

«Из духоты летнего метро – на прохладные голубые простыни, прохладные и легкие голубые одеяла, босиком – по холодному паркету (то там скрипнет, то здесь). Распахнуть настежь форточку – пусть и в эти десять квадратных метров залетает лето. В городе душно, в метро нет сил дышать еще и оттого, что где-то в глубине тоннелей, на пересечении станций, быть может, и она тоже – куда-то спешит. Как бы я хотела положить голову ей на плечо, сидя бок о бок в дымном вагоне, – и спать. Очень хочется спать. Утро пришло неожиданно, ночь не успела кончиться: едва закрыла глаза, и уже пять на часах, а потом – семь. Полночи читала конспекты, выполняла самой же себе данное обещание: не прочитаю все – хотя бы через слово – ничего у нас не будет. Но выполнила, а значит – будет. Вставать и уже бежать, бежать, бежать – мимо домов, и ее дома, наверное, тоже, должны же мы жить рядом, иначе почему мы встретились? Но что-нибудь забыть и снова – мимо ее дома – назад. Возвращаясь туда, сюда, потратив уйму денег на автобусы и маршрутки, лететь с удовольствием, с шансом на встречу. На это мимолетное острое столкновение глаз, за которое бы отдала всю себя, лишь бы это длилось вечно.

За сегодняшний день – третий раз выхожу на «Баррикадной», а ее, как ни хотела, не встретила. «Еще увидимся», – ты так мне сказала и пожала мне руку, а я от этого прикосновения вся загорелась внутри, как от выстрела».

Третья встреча произошла на той же квартире, что и первая. Встречали Новый год. Там уж Вера пошла ва-банк и спросила маму про любимых художников. Мама час распиналась, потом махнула рукой и позвала Веру в Третьяковку.

– Там тебе все и покажу, – сказала она. Вера послушно кивнула. В картинную галерею она пришла с пакетиком, в котором лежал белый халат. Ну а куда его деть? Мама потом долго вспоминала ей этот пакетик и смеялась.

– Ты бы еще стетоскоп надела вместо бус, – хохотала она. Но тогда она, конечно, вида не показала. Они шуршали пакетиком по пыльным музейным залам, мама рассказывала про картины, обмирая, а Вера смотрела на нее.

– В тот вечер я поняла, что хочу тебя поцеловать, – говорила она.

– А что Левитан был мастером «пейзажа настроения», ты не поняла?

– Что?

– Понятно!

После долгого испытания музеем Вера повела маму пить кофе, но та осмелилась и взяла еще коньяка. А потом они гуляли по набережной, взявшись за руки, и снег покрывал длинные мамины волосы, потому что она не надела шапку.

– Я просто хотела тебе понравиться, – говорила она.

– Ты мне уже нравилась, но шапка бы спасла тебя от болезни.

– Зато тебе не пришлось бы потом меня лечить, и кто знает, как бы у нас все сложилось.

После той прогулки мама слегла с ангиной, позвонила Вере и сказала, что нужен врач. Вера примчалась, как доктор ее тела, с банкой варенья, целебными порошками и без пакета. Халат был на ней. Точнее, на этот раз – зеленая футболка с бейджиком. Там-то все и произошло.

Мама не знала, что делать, но действовала, Вера знала, но первые пять минут не могла даже пошевелить рукой.

Почему я полюбила Леню? Он красивый. Талантливый. Странный. Круто играет на гитаре. У него особенная манера говорить: он так немного растягивает слова и еще не выговаривает букву «р». В моем имени нет этой буквы. Это кстати. У него синие глаза, сквозь которые льется свет – холодный, как в операционной. Он носит длинные кофты, которые развеваются, как плащ супермена, и узкие джинсы, как скандинавские музыканты. У него красивые руки, особенно когда он перебирает лады. И светлые волосы. И бирюзовый шарф.

А что я могу сказать о себе?

Я умная.

Это все.

Мама говорит, что этого достаточно. Ей легко говорить – она красивая.

Вера говорит, что этого достаточно. Ей легко говорить – у нее авторитет.

А что я? Я умная и как-то сразу поняла, что Леня вряд ли ответит мне взаимностью. Он стоял у окна, лучи пробивались сквозь его длинную челку, он читал книжку и выглядел как король солнца. Или как солнца этого принц, я не знаю. Словом, этот парень не для меня. В нем все было «слишком». Но это же не повод не пробовать?

Я могла бы подойти и сказать: «Я люблю тебя». Но я бы никогда не осмелилась. Я могла бы отправить записку или написать ему сообщение. Но как бы я потом смотрела ему в глаза?

Петь песню – это делать что-то с ним вместе. Я лучше буду что-нибудь делать с ним, чем издалека любоваться и ждать, что он придумает для меня ответ.

Так и вышло, что теперь по понедельникам и четвергам мы стоим с ним рядом на одной сцене и я фантазирую, будто мы одна музыкальная группа, поженились, прославились и ездим на гастроли.

Поэтому вот: репетируем.

Вера тоже не думала, что мама ее полюбит, поэтому она долго ее изучала, не решалась подойти, смотрела, как она смеется или обнимается с ребятами. Вере казалось, что этот уровень ей недоступен. Что ей нужно подняться еще на ступень, потом еще на ступень и тогда уже подойти и выпить кофе. Но мама ее опередила, протянула руку и сказала: пойдем. Но Вера все равно не перестала подниматься по ступенькам. Внутри она всегда чувствовала себя недостойной. Поэтому она все время доказывала свою любовь: зарабатывала деньги, брала на себя ответственность, строила планы на будущее, вила гнездо.

Почему Вера полюбила маму?

А что мы вообще знаем о тех, кого любим?

Вера всегда говорит, что любовь – это химическая реакция. Точнее, реакция одного существа на запах другого. Она говорит, мы все животные и ничего возвышенного тут нет. Говорит, что с точки зрения биологии – мы просто выбираем партнера получше.

– Но почему ты выбрала маму? – однажды спросила я. – Она ведь встречалась с парнем.

– Все просто, – ответила Вера. – В живой природе бобер же точно знает, что ему нужно найти другого бобра, а утка – не подойдет.

– Иначе бы мы жили в картине Иеронима Босха, – вставила мама.

– Да, – кивнула Вера. – Но вокруг нет боброуток. Это значит, что природа не ошибается – и мы всегда выбираем правильно.

– Даже если бобер еще не подозревает об этом и думает, что он утка, – засмеялась мама.

– Даже если так.

Несмотря на это, мама говорит, что любовь – от Бога. Что Бог дает талант и вдохновение, а заодно любовь. И что любовь – это двигатель, иначе бы талант и вдохновение не могли функционировать. Это такое топливо – чтобы что-то оставлять после себя. Вера говорит, детей. Мама говорит, искусство. Но обе они соглашались, что это в целом одно и то же.

Так что получается? Веру к маме привел Бог, чтобы она писала картины. Маму к Вере – какая-то химическая реакция, чтобы появилась я. Столько всего, и все напрасно: теперь они восемь лет друг с другом не разговаривают, а я между ними – безответно влюбленная.

Дожили.