Читать книгу "Мой белый"

Глава 28
Назад в будущее

Воскресенье пришло, и Вера, стало быть, собралась на встречу с Красными Колготками по имени Маша. Более идиотское имя выдумать сложно.

Маша, только что окончившая интернатуру медицинского факультета, тянулась к знаниям и опытным врачам, так что их первым лобовым столкновением с Верой стало обсуждение последствий коронавируса и влияния вакцины на плод.

Чудесная тема для тиндера, для бара – не менее замечательная.

Так или иначе, в воскресенье – после первого свидания и букета цветов с доставкой в кабинет – Маша решила больше не поднимать профессиональных вопросов. Куда больше ее интересовало, какова Вера без одежды. До этого момента стоило дожить и продержаться, а пока они шли на ужин. Маша нервничала и не могла попасть рукой в рукав прозрачной рубашки, а Вера сидела дома на идеально убранной (на всякий случай) постели и думала о том, правильно ли она поступает.

Нет ничего страшного в том, чтобы пойти на свидание, думала она. В конце концов, я не обязана хоронить себя в 45 только потому, что моя взрослая дочь считает, что я стара для тиндера и секса. Но, боже мой, я точно стара для тиндера. А для секса?

И потом.

И потом, продолжала размышлять Вера, какой я была в 22? Наверное, такой же.

Жадной до впечатлений и жаждущей срочного расставания с иллюзиями. Разве мне не было 22? До встречи с Сашей я уже получила кое-какой опыт. И уж точно могу сказать, что я лучше, чем та женщина, с которой это случилось у меня. Пусть даже мне столько же лет. Ну или почти столько же. Как минимум у меня нет мужа.

Стоп, Вера, расскажи мне.

Хорошо, Вера, я тебе расскажу. Вспомню все, как было и сделаю с Машей все по-другому. Например, не сделаю ничего.

Так что там случилось, Вера? Почему ты боишься рассказать мне?

Я не боюсь. Я уже рассказывала Саше. В самом начале, у нее тогда все еще был жених. Впрочем, он быстро исчез за поворотом времени, но в тот момент еще был. И вот мы сидим в ресторане грузинской кухни. Я не могу смотреть, как она ест, не могу есть сама. Она очень красиво ест, на ее щеках – ямочки. Ее руки очень нежные и сильные одновременно. Я не могу объяснить. Это как предвкушать, что человек идеальный любовник, ориентируясь по тому, как он пишет карандашом. Нажим.

Грифель. Почерк. Подпись.

Саша рассказывает мне про свое бледное ленинградское детство, про свое загорелое лето, про сочные чебуреки. Саша рассказывает и закусывает хачапури.

– Мы приезжали в Гагру летом и по особенным праздникам шли в ресторан, – говорит она.

– У нас была бедная семья, и все, что мы могли себе позволить – хачапури без яйца, – говорит она, откусывая кусок сочной булки в горячем сыре.

– Мы никогда не ели там шашлыков, – говорит она и упирается вилкой в хачапури, яйцо растекается и заполняет тарелку желтым.

За окном пробивается неуверенное солнце, на улице странное холодное лето, так что мы в пледах. Капли вяло падают и мягко разбиваются об асфальт. Звонит Сашин парень и напрашивается поужинать с нами. Саша зовет официанта с огромными ресницами:

– Сейчас придет наш друг, – говорит она темным мигающим ресницам. – Принесите еще хачапури.

– Да, – говорят ресницы и удаляются.

– Боже, – говорю я и начинаю смеяться.

– Что случилось? – спрашивает Саша. – Ну что ты ржешь?

Я качаюсь на стуле и закрываю лицо руками. Этот смех – как рыдания.

– Наш друг? – в исступлении спрашиваю я. – Это просто невероятно.

– Ну а что, – пожимает плечами она. – Ну, а что, мне нужно было сказать «наш парень»?

Наш парень. Это мы уже проходили. Потому что до этого случилось вот что. Это случилось за три года до моей встречи с Сашей. И я рассказала ей.

Рассказала ей о том, как начинаются все эти истории. Как случается то, что называется страстью. Развратом. Неправильной любовью.

Хотите, я расскажу, на что вы на самом деле способны?

Хотите, я расскажу, чем это заканчивается?

Вам точно есть 18 лет?

Ладно.

Эта женщина… Она обычно красива и осторожна. Она обычно врет мужу, да и вам – врет. Она обычно отчаянно смела ночью и забывчива в обществе мужчин. Она неизменно горька на вкус и сладка на запахи – у нее самые лучшие в городе духи и самые дорогие спальни. Она старше вас лет на двадцать и опытнее на все постели, кроме вашей собственной.

Она тонко улыбается, жадно дышит, коварно соблазняет и смеется в ответ на каждое ваше слово, пока вы не окажетесь вдвоем в двухэтажном пентхаусе на окраине. Ее зовут Анжела, или ее зовут Ирма, или ее зовут Джуди, в любом случае у нее прибалтийский акцент, синий BMW седан, обручальное кольцо на правой руке, и сегодня она станет вашей первой любовницей.

Покажите ваш паспорт.

Ах, вам все еще 18 лет.

Ну, вам же было 18 лет?

Вы плачете на троллейбусных остановках. Вы еще не привыкли к предательствам. И так хочется какой-нибудь запрещенной любви, чтобы потом рассказать подружкам. Вы хотите эту дорогую женщину, как новую, редкую игрушку, которая до сих пор была вам не по зубам. Вам недоступно. Не нужно думать, отчего все так случилось – вы сами выбрали этот путь.

Это классика жанра.

Вы пропали в тот момент, когда она улыбнулась, смерила взглядом, повела плечом, закинула ногу на ногу и спросила: поедем? В тот самый момент было уже поздно.

Ты помнишь, Вера. Ветер кусал летние пятки окон. Они бились друг о друга с грохотом парижских лавок. Часы вызубренно отбили четыре пополудни. Дети во дворе играли в футбол: мяч то и дело звонко ударялся в створки ворот.

Она стоит на расстоянии в несколько издевательских сантиметров и говорит, делая акцент на каждой оголенной букве: раздевайся.

Она говорит: научи меня чувствовать, ты сможешь, я знаю. Она просит, и я готова на все: вывернуть ее наизнанку, если понадобится, только бы выиграть бой: я такая…

Ты такая способная, выдыхает она.

Я целую ее так, будто делала это миллион раз.

Ты уверена, что делаешь это впервые, спрашивает она.

Ты уверена, что ты не умела этого раньше, задыхается она.

Ты уверена, что у тебя до меня не было женщин, кричит она, вырываясь из моих рук.

Она что, думает, я полоумная? Она думает, у меня амнезия. Она считает, у меня склероз. Она кончает.

На самом деле это просто.

Когда ты имеешь власть над кем-то, ты не можешь остановиться.

Когда кто-то имеет власть над тобой, ты не можешь остановиться.

Пока кто-нибудь не заставит тебя это сделать.

– Ты трахаешь мою жену, – однажды все равно приходит муж. Муж появляется так или иначе. Второстепенный герой.

– И что мне сделать с тобой? – интересуется он и подходит ближе.

Я молчу. И делаю шаг назад. Квартира двухэтажная. Сзади – лестница.

Он бьет меня по лицу.

Шаг назад.

Нет, кажется, в этой квартире все-таки три этажа. Еще одна лестница – ведет наверх, в спальню.

Он бьет меня по рукам, я, как могу, закрываю ими лицо.

Шаг назад. Я плачу.

Остановись, говорит она.

Удар.

Пожалуйста, прекрати, просит она.

Удар.

Шаг назад. Лестница. Я знаю, у него были причины. Я могу его понять.

Удар в живот.

Я не хочу его понимать.

Я люблю ее, кричит она.

Шаг назад. Я падаю с лестницы.

Она сидит на верхней ступеньке и плачет.

Мои руки в ссадинах – я пыталась поймать перила.

Он спускается вниз. И подходит ко мне. Одним рывком разрывает ремень на моих джинсах.

Может быть, хватит, интересуется она.

Может быть, ты прекратишь, спрашивает она.

Может быть, ты ее отпустишь, просит она.

Вот так. Не вставая с верхней ступеньки.

Он рвет на мне одежду.

И берет меня со всей своей обидой, злостью, ненавистью.

Ну что же.

Секс – это самое примитивное из желаний.

Послушай, говорит она.

Прекрати, говорит она.

Пожалуйста, говорит она.

Ну да: почему бы нам просто не поболтать? А я смотрю наверх. Там стеклянный потолок, и в нем – небо. Я так мечтала, что однажды проснусь с ней, а по стеклу бьет дождь. Ходит голубь. Светит солнце.

Сейчас там темно.

Я ухожу с ней, говорит она.

Мне кажется, она даже переоделась. И, конечно, накрасила губы.

Хорошо, говорит он, отпуская меня. Уходите к черту.

И мы уходим.

На улице дождь. Я думаю: он ведь бьет по стеклу сейчас, этот дождь. Как я хотела.

Ну, как ты, спрашивает она.

Да ничего, говорю я.

Мы ловим машину, хотя нам совершенно некуда ехать.

И мы едем в отель: мансарда, белоснежная постель, золотые запонки у портье, одиннадцать тысяч – ночь. Я очень дорогая блядь. Вам недоступно.

Все будет хорошо, обещает она, я тебя зацелую.

Она думает, этого хватит.

Она думает, это как отойти от похмелья.

Она думает, любовь – это то же изнасилование.

Она думает, что секс с ее мужем не самое страшное из событий.

Она спрашивает: да ведь?

И я говорю: да.

Так вот это было со мной, и я ни с кем так больше не поступлю.

Так думает Вера, сидя на идеально заправленный кровати.

Потом берет телефон и пишет: «Маша, милая, прости, совершенно забыла, что сегодня у меня внеплановое дежурство. Давай в другой раз?»

Например, через 20 лет. 20 лет тебя устроит?

Глава 29
Нет

20 лет меня не устроит, наверняка сказала бы Маша, но написала она другое. Она написала: «Наверное, тебя смущает разница в возрасте? Дай мне шанс».

В эту минуту ее охватило жуткое желание стать злой и противной. И добиться своего. Диагноз она поставила верный. Наверное, будет хорошим врачом.

Вера слаба, а соблазн велик, и она согласилась на встречу. «Обсудим новинки фармакологии», – пишет Вера то ли в шутку, то ли серьезно, но защищаясь. Как бы то ни было, знакомый доктор гештальта Костя утверждает, что за каждым действием человека кроется сексуальный подтекст. «Ни одной дружбы, ни одного сотрудничества не может состояться без взаимного сексуального влечения, – сказал как-то он, опираясь на теорию бисексуальности юного самоубийцы Отто. – Ну, только это происходит там, в подсознании».

Встретившись возле клиники, поехали в кафе на обед. На часах – одиннадцать, до ланча еще далеко, а для завтрака поздно. Маша всю дорогу маячила на границе с хамством, Вера отбивалась, а потом устала. В кафе вошли молча.

Да и кафе выбрали какое-то дурацкое, несовременное, безлюдное, со шведским столом.

Затем.

Вера и Маша садятся за столик, заставленный тарелками с супами, салатами и основными блюдами. Никто из них не голоден. И обе злы.

– Если хочешь переспать со мной, давай переспим, – говорит вдруг Вера тоном, которым обычно желают приятного аппетита.

– Ну что ты… Я же не животное, – тихо мямлит Маша, глядя на фрикадельку и внезапно растеряв всю свою злость.

Конечно: мы всегда хотим показаться лучше, чем есть на самом деле.

– А чего конкретно ты от меня хочешь? – интересуется Вера тоном, которым обычно спрашивают у официанта, какой сегодня суп дня.

Маша пожимает плечами, чувствуя, как по спине стекает кипяток. Люди вокруг – переводные картинки, в уши врезается музыка, во все горло кричит посуда. Санитары из общества чистых тарелок рвут ей руки, связывая их рукавами.

– Это ты всем предлагаешь? – спрашивает Маша, чтобы соскочить.

Конечно: нам крайне важно чувствовать свою исключительность.

– Только тем, кто мне нравится, – говорит Вера, аккуратно отрезая ножичком кусочек отбивной.

– А что ты делаешь обычно с теми, кто тебе нравится?

– Сплю с ними, – говорит Вера, разводя руками как бы «я что-то непонятное говорю?».

– Принесите счет, – обращается она к официанту, не меняя тональности.

– Итак, – говорит она тоном, которым обычно спрашивают «сколько оставим на чай?». – Вот я скажу тебе: делай со мной что хочешь. И что ты будешь со мной делать?

Просто представим.

Маша думает: я тебя убью. Но молчит.

Они выходят и садятся в машину. У Маши все еще дрожат руки. Стоит признаться: она переоценила свои возможности. А Вера переиграла жестокость. Обе смущены.

Маша смотрит в окно через темные очки и пытается поймать хоть что-нибудь, на что можно быстро отвлечься. В тот момент, когда она наконец замечает на ступеньках «Макдоналдса» женщину, поющую песню «Мы желаем счастья вам» под аккомпанемент магнитофона на коленях, Вера перегибается через коробку передач и целует ее в деревянные губы.

– Нет, девочка, – говорит она и смеется. – Ничего ты со мной не сделаешь.

«Да пошла ты, Вера!» – вроде бы кричит Маша, но на самом деле не произносит ни звука, инстинктивно хватаясь за ручку двери, чтобы открыть ее.

– Выходи, выходи из машины, – одной рукой Вера держит руль, а другой гладит ее по затылку. – Выпрыгивай на полном ходу. У женщин это место такое приятное, совсем не такое, как у мужчин, не замечала?

Глава 30
Самая красивая

Платье для новогоднего концерта я отправилась выбирать с мамой.

– Ты уже знаешь, что мы ищем? – спросила она.

– Мне бы хотелось быть снежинкой, как в детском саду, – сказала я. – Но только чтобы это была рок-снежинка.

– Чего?

– Ну, я бы хотела длинное белое платье, нашить на него дождик, на голову корону, а внизу лакированные черные «Мартинсы», колготки в сетку, такое. И я хочу покрасить волосы.

– В какой же цвет?

– В синий.

– И нашить на них дождик?

– Ха-ха. Очень смешно.

– Извини. А что тогда?

– Ничего. Я поставлю их дыбом. Они будут торчать из белой короны.

– Сногсшибательно.

– Тебе смешно.

– Я не смеюсь, это в самом деле здорово придумано. Прямо акционизм.

– Просто хочу, чтобы он меня запомнил.

– О, тебя запомнит вся школа!

– Очень на это надеюсь.

Потом мы стали искать это платье. Ходили из отдела в отдел, и все мне казалось недостаточно подходящим. Все, потому что я смотрела на вещи с позиции Великой Миссии. Или Больших Надежд. Иными словами, я смотрела на платья, а видела это: как я выхожу на пыльную темную сцену, луч света на меня, и в нем горит, сияет мое белое, подвенечное платье, а волосы кажутся каменными и тянутся вверх. Я как бы взлетаю. А он смотрит на меня, и колки бликуют, и свет касается его пальцев. Он трогает струны, и все заполняет звук. Звук почти не помещается в зале, выходит за рамки, распирает стены…

– Может быть, это? – мама держала в руках ослепительно белый кусок ткани. Я взяла это платье, подняла его перед собой, и оно стекло вниз волной.

– Померю, – с надеждой сказала я, не веря, что оно может мне подойти – все, что хорошо в руках или на манекене, совершенно необязательно так же смотрится на тебе.

Скорее наоборот.

Я пошла в кабинку и несколько минут постояла, глядя на свое отражение. Все же красота мне при раздаче не досталась. Может, и не стоит так напрягаться из-за платья? Я дунула на челку, и она красиво подлетела и упала обратно на правый глаз.

Иногда у меня получается быть похожей на рок-звезду с плаката, но фотографии это не передают: только зеркало, только определенный свет, только надежда.

Мама заглянула за шторку:

– Ну чего?

– А, сейчас.

Я очнулась и стала снимать все свои сто одежек, чтобы напялить волшебное платье. Платье село на меня как влитое. В нем было все: и прохлада, и мягкость, и совершенные формы. У меня – у которой никогда и не было никаких форм. Я сделала селфи, боясь, что это уйдет.

В просвете шторки опять появилось мамино лицо.

– Вау, – сказала она. – Надо брать.

Я отправила селфи Але.

Отправила селфи Вере.

Хотела отправить селфи Лене, но испугалась.

Аля прислала кучу смайликов с огнем.

Мы пошли на кассу. Мы и мое новое платье. Оно как будто было полноправным участником и несло себя как королева.

– Ты будешь самой красивой на этом концерте, вот увидишь, – сказала мама, протягивая карточку на кассе.

Оставалось покрасить волосы и найти Гудвина, чтобы он дал мне храбрость.

Пришла смс от Веры. «Ты будешь самой красивой!» – написала она.

Не сомневалась.

Глава 31
Письмо, которое не объясняет

«Здравствуй. Я завтра улечу на конгресс, так что связи какое-то время не будет. В общем, не отвечай. Я долго не знала, нужно ли вообще это писать. Женя прислала мне твои стихи. Я просто хотела сказать тебе спасибо и еще, что я тебе за многое благодарна. Счастья тебе в новом году. Вера».

Как настоящий трус – написать и сбежать.

Утром получила нагоняй от мамы за то, что отправила Вере письма из мусорного ведра. У Бротигана, американского битника, было такое стихотворение: «Она меня не любит, и я болтаюсь по дому, как швейная машинка, которая уже пристрочила кусок дерьма к крышке мусорного бака». О чем я и сказала маме, пока она замахивалась на меня сковородой.

«Это глупо, сказала мама, просто глупо». А сама улыбается. «Ясно, – сказала я. – Ну извини». А потом мама дала мне почитать это письмо и гордо удалилась в ванную. Думаю, она там прыгала до потолка.

Я не знала, что значит это письмо – что Вера готова ее простить? Все же первое письмо за восемь лет. Или, наоборот, что и это не помогло и Вера ее отпускает. Спросить у Веры я не могла – будь она на конгрессе или нет, она бы ни за что не стала мне объяснять ничего про это письмо – как минимум потому, что оно было не мне.

Были дни, когда мне казалось, что все напрасно. Такой день был и сегодня. Леня не смотрел на меня, не говорил со мной и не отвечал. Я часто думала тогда: стоит ли это того? Я говорила: да ну его к черту! Пошел бы он. Козел. А потом сразу становилось ужасно стыдно, что я так о нем говорила, потому что лучше его не было на всем белом свете, это же очевидно. Наверное, я сама виновата – так я думала. Мне и в голову не приходило, что у него просто могли быть другие дела. Или что он мог вообще обо мне не думать. Это очень плохо укладывается в голову: тот, о ком думаешь ты, может вообще не думать о тебе. Это как же так? Ты же посылаешь ему волны и стрелы, прожигаешь его глазами, постоянно вызываешь у него икоту своими вздохами, а он просто – просто живет своей жизнью. Поразительно.

Вера на конгрессе стояла у микрофона и постоянно смотрела на свой перевернутый телефон. Она знала, что мама напишет ей все равно, даже если ее телефон съели акулы или суд запретил бы ей это делать.

Ждать смс на перевернутый телефон в беззвучном режиме – какой в этом смысл? Не проще ли признаться себе, что это важно?

На кофе-брейке Вера с ужасом взглянула на экран. Так и есть. «Верочка, дорогая, я хотела убить Женю, но потом передумала. Я хочу сказать, что рада получить письмо от тебя. Желаю тебе только одного: будь счастлива всегда. И удачи тебе на конгрессе».

Вера ответила: «Спасибо».

А через минуту получила еще одно сообщение. «Ты мне, кстати, сегодня снилась, – прочла она. – Не расскажу».

Мы с Леней столкнулись на лестнице. Точнее, как? Он шел куда нужно, а я специально выбрала кривой маршрут, согласно его расписанию. Так что это только кажется, что мы столкнулись случайно, на самом деле я все продумала, как настоящий шпион. От радости меня даже затошнило, хорошо, что с утра я ничего не ела.

Он кинул мне свой «привет», хлопнув по плечу, и от плеча вниз побежала волна. Что он этим имеет в виду?

Самое страшное в жизни влюбленного – узнать, что все это ничего не значит. Точнее – значит только то, что есть. «Спасибо» – это просто спасибо, а «привет» – это просто привет.

Но я не теряла надежды.

Глава 32
Возвращение блудного никого

Я очень ждала возвращения Веры с конгресса, потому что мне казалось, что теперь-то все изменится. Теперь, когда они начали с мамой переписываться. Я надеялась, что это продолжится, что они захотят встретиться и поговорить.

По средам я ездила на английский. Садилась в метро и ехала по кольцу вниз, потом пересаживалась и выходила у Воробьевых. Деревья стояли тощие и голые – как звенящая паутина в хрустале изо льда.

Учительница по английскому, Изольда Марковна, открывала мне дверь профессорской своей квартиры, которая напоминала портал в прошлое столетие, застывший во времени музей, теплую домашнюю библиотеку. Изольда подвигала мне мягкие тапочки, ставила чайник, я падала в кресло, вокруг меня грудились книги.

Между рамами старых окон еще проглядывали из пыльной завесы серебряные нити новогоднего дождика.

Позже, за чашкой чая с чабрецом и блюдечком с вишневым вареньем, Изольда проверяла мое домашнее задание: длинные сочинения с использованием перфект континиуса.

– Женечка, – наконец произносила Изольда. – Джейн. Будьте любезны, расскажите, как прошла ваша неделя.

– Ну, обычно прошла. Было грустно.

– Используйте перфект континиус, пожалуйста.

– Я грустила и надеялась.

– Используйте словарный запас.

– В понедельник я ждала Леню в школе, но он не пришел. Во вторник я ждала Леню, но он все еще был простужен. В среду Леня пришел, но у него не оказалось времени со мной встретиться. В четверг Лени снова не было в школе, а я сидела и думала о том, какой же он красивый. Смотрела бесконечно долго на его аватарку (перфект континиус здесь). И с каждой минутой он казался мне все более красивым. Завтра пятница, и, может быть, мы встретимся с Леней…

– Это будущее.

– Будущее.

– У нас упражнение на перфект континиус.

– Но как же без будущего?

– Джейн, это урок английского, а не философия.

– Тогда давайте представим, что уже суббота?

– Ок.

– В пятницу я ждала его так долго, что, когда он наконец пришел, – я его поцеловала.

– Это хорошая история, Джейн, но несколько однообразная.

– Вы не представляете, о каком спектре чувств идет речь.

– Поделитесь же со мной.

– Я даже не знаю.

– Может, обсудим Лондон?

– Лондон?

– Скажем, музеи Лондона. Сколько музеев Лондона вы посетили во время поездки?

– Не помню.

– Не помните?

– Я забыла все, что было до Лени.

– Садитесь, два.

– Изольда Марковна, моя голова похожа на огненный шар.

– Давайте разберем это предложение.

Мы разбирали предложение, мою голову, мою глупую жизнь, потом разбирали книги: Изольда хотела дать мне один роман о любви, в котором все кончается хорошо. Потом Изольда показала мне фото: на нем она и стершийся временем молодой человек. Бледное лицо его озаряла неуместная вспышка. На его шее был бант.

– Мы познакомились в театральном кружке, – сказала Изольда. – Я думала, нас свела судьба. Как Валентину и Валентина. Но у него оказалась невеста, тонкая, чудесная девушка. Она встречала его у студии, а я стояла у куста акации и смотрела им вслед. Не все в жизни складывается как в кино.

– А Всеволод Сергеевич?

– Всеволод Сергеевич пришел, взял табуретку и сказал: ну что, будешь моей женой. И это не вопрос был, а утверждение. Потом он встал на эту же табуретку и вкрутил лампочку в люстру, чем окончательно покорил мою мать.

– Но зачем же вы согласились, если выбрали не его?

– Мы здесь не затем, чтобы выбирать.

Изольда сложила учебники в стопку. Чай остыл. Я так и не поняла, почему выбор ничего не значит.

– Изольда Марковна, – сказала я, одеваясь в прихожей. – Если бы у вас была возможность вернуться туда и все переделать. Подойти, признаться, узнать ответ? Вы бы сделали это?

– История не знает сослагательного наклонения, Джейн.

– Но мы можем же представить?

– Можем.

– Вы бы сделали это?

– Без сомнения, Джейн.

– Может, еще не поздно?

– Поздно. Уже полдевятого. И я даже не знаю, как вы поедете домой по такой темнотище.