Читать книгу "Мой белый"

Глава 21
Если бы

Если бы Леня решил меня поцеловать, я бы забыла язык, на котором говорю. Но Леня пока не решил. После сегодняшней репетиции он просто пошел провожать меня до метро.

Точнее, как?

Просто пошел к метро, а я – туда же.

– Холодно сегодня, – сказал Леня и поежился, как мокрый воробей.

– Угу.

– Давно играешь?

– С детства немного.

– В семье музыканты есть?

– Нет.

– М-м-м. Мама твоя вроде художница? Видел объявления в школе про ее выставку. А кто отец у тебя?

Этот вопрос всегда ставил меня в тупик. Впрочем, мне его почти никогда не задавали, поэтому я так и не придумала на него ответ.

– Врач, – быстро сказала я, решив, что на этой теме я по крайней мере не завалюсь.

– Круто. Какой?

– Да так… Хирург, – и я тут же завалилась.

Но ведь Вера сама соврала, когда мама ее спросила?

А если мы поженимся? Как я покажу ему Веру?

– Неплохо. А я своего не знаю.

Я своего тоже, подумала я. Но было поздно.

– Я и гитарой стал заниматься, потому что мама говорила, что мой отец – музыкант, представляешь? Я иногда сижу, клипы смотрю и думаю: может, этот? Некоторые даже кажутся мне похожими на меня. Из тех, кто мне нравится, конечно.

Он сам засмеялся своей шутке и шмыгнул носом.

Это здорово, думала я. Это чертовски здорово, потому что я делаю то же самое. Но не с музыкантами, а со всеми – на каждого мужчину, который кажется мне симпатичным, я пару минут смотрю с мыслью – мог бы он быть моим отцом или нет. Хотя это вряд ли. Мама и Вера выбирали моего отца из сотен вариантов европейского банка спермы. У меня есть его детская фотка и даже голос. В том сообщении он по-английски говорит о том, что желает прекрасных детей всем, у кого не получается. У мамы и Веры, стало быть, не получалось, и мой отец им помог. Я, вероятно, никогда не узнаю, кем он был.

Может быть, музыкантом.

А может, садовником.

Кто вообще сдает свою сперму?

По крайней мере, с музыкой у меня как-то сразу сложилось. А вот цветы у меня не растут.

– У меня нет отца, – тихо сказала я.

– Что? – Леня посмотрел на меня удивленно.

– Ну, то есть у меня есть отчим. А мой отец – я, короче, тоже не знаю, кто он.

– А разве это важно? – Леня улыбнулся и пошел дальше. – Если он тебя любит, значит, он и есть твой отец, даже если он тебе не родной.

– Ну да, – согласилась я. – А ты знаешь, что человек – дракон? – спросила я, чтобы как можно скорее свернуть с этой скользкой дорожки.

– Что?

– Ну вот же, смотри, – и я выдохнула в морозный разреженный воздух.

Леня засмеялся, я тоже.

– Ты смешная, – сказал он. – Только зря без шапки ходишь.

– Да тут недалеко же… – сказала я, хотя уши мои ужасно замерзли, Вера бы меня убила, но я просто хотела ему понравиться.

– Ну ладно, давай, – сказал Леня и положил руку мне на плечо. – Посвящаю тебя в королеву драконов!

Он дыхнул огнем и шагнул в теплый желудок метро. А я достала из рюкзака шапку и стала ее нахлобучивать, подышала немного, потом тоже зашла в метро, расстегнула куртку, а шапку так и не сняла.

«Ничто не проходит бесследно», – сообщила мне мама в ответ на мое заявление, что я сочинила песню и буду выступать с ней на новогоднем концерте. «В каком смысле?» – спросила я. «В том смысле, что не зря мы в детстве заставляли тебя заниматься музыкой».

Кто это «мы», хотелось спросить мне. Но я знала, что под «мы» мама по привычке имеет в виду себя и Веру, а не себя и бабушку, например. Впрочем, бабушка никогда меня заниматься музыкой не заставляла. Если подумать, меня и не нужно было заставлять, просто и мама, и Вера следили за тем, чтобы я не пропускала занятия и хотя бы немного тренировалась дома.

Или не дома. Однажды я выступала в ординаторской у Веры: я пришла к ней после школы с гитарой, а ее коллеги спросили, не знаю ли я такую-то песню. Песни я не знала, но подобрала – анестезиолог мне напел, потом они все затянули слова, смысла которых я не уловила, но было классно. Врачи – веселые ребята, совсем не такие, как художники. На маминых вечеринках всегда было торжественно и скучно, все ходили из угла в угол красиво одетые и с бокалами, и я спрашивала:

– Мам, это что, и есть ваши знаменитые вечеринки?

– Ну да, видишь сколько народу пришло, все веселятся…

– Веселятся?

– Понимаешь, взрослые веселятся так.

– Как?

– Ну… Пьют из стаканов.

Но это, вероятно, было потому, что на настоящие вечеринки, точнее ночнинки, – мама меня никогда не брала. Оттуда она возвращалась под утро, шелестела юбками в прихожей, что-нибудь обязательно падало, она чертыхалась, а бабушка шипела на нее из гостиной. Ничто не проходит бесследно, и это тоже. Мама часто после таких вечеринок болела и несколько дней принадлежала только мне. Она разрешала мне пропускать школу, и мы целыми днями играли в настольные игры, в кукол и ферму, сражались в виртуальных танцах или пели. Мама включала мне свои любимые песни, а я угорала под них. Это были самые лучшие дни. Так что я всегда ждала маминых вечеринок, потому что знала: мама вернется и будет играть со мной.

После таких дней Вера, забирая меня из школы, спрашивала:

– Ну что, у твоей матери опять не сложилось с алкоголем?

– Почему не сложилось? – искренне не понимала я. – Наоборот. Сложилось.

– И, похоже, это единственное, с чем у нее всегда складывается, – ухмылялась Вера, подхватывая мои мешки со сменкой.

Ничто не проходит бесследно, и Вера не прощала маму с удивительным каким-то упорством, хотя однажды у нее на стене появилось фото, где мы втроем стоим на заснеженном берегу у серого юрмальского моря, меня почти не видно за шапкой и капюшоном, маме волосы ветер задул в лицо, а Вера стоит с очень серьезным лицом и делает вид, что ей не холодно.

– Повесила фото с мамой? – удивилась я.

– Это фото с тобой, – отрезала Вера. – И я там тоже есть, если что.

– Да, но там есть и мама.

– И что? Просто хороший был день.

Но это не просто хороший день. А очень счастливый день. И кроме того, наша последняя зима вместе. Или поздняя осень. Мы поехали туда на выходные, у Веры нечасто появлялось два выходных подряд, так что было решено не терять их даром. Уже там, днем раньше, мама и Вера разругались, и я с большим трудом помирила их для этого дня. Я думала, что они ругаются из-за того, что мама взяла мне не ту шапку. Раньше я всегда считала, что они ругаются из-за меня, да и вообще – снег идет, дождь, меняется мода и президенты, совершаются научные открытия, космос становится ближе – и все это, конечно, из-за меня. Любой ребенок так считает, я не исключение. Но они ругались не поэтому. Мама просто начала ходить на свои вечеринки и знакомилась там с разными людьми, а Веру с ними не знакомила.

Вера ревновала, а я думала, дело в шапке. Но я не помню, что мне было холодно, честно говоря, а вот какой был день хороший – помню. Ничто не проходит бесследно, да?

– Мама, ты помнишь тот день в Юрмале, когда ты взяла не ту мою шапку?

– Да, Вера сожрала мне весь мозг.

Я стояла в прихожей и собиралась идти в школу, посмотрела в телефоне прогноз погоды (не запомнила). Потом спросила:

– Маам. Ты еще любишь Веру?

Мама вышла из гостиной и посмотрела на меня так, будто меня подменили в роддоме и она только что узнала об этом из анонимного письма. Потом сказала:

– Шапку надень.

Глава 22
Одно отправленное письмо

Леня, сегодня опять нет снега. Что это за странная зима? Мне всегда нравился снег. Я ненормальная? Ты знал, что, например, в Норильске снег лежит 244 дня в году? Однажды мама рассказала об этом за завтраком мне и Вере, а Вера засмеялась:

– Это восемь месяцев: можно было бы выносить ребенка.

Ношу шапку, потому что ты мне сказал. Мама тоже сегодня сказала про шапку, но это для меня не так важно. По крайней мере сейчас. Мне ужасно хочется тебя поцеловать. Еще хочется обнять тебя сзади и прижаться щекой к тому месту, где сходятся лопатки. Мне вообще очень нравится стоять у тебя за спиной: я ничего не вижу из-за твоей спины, ничего совершенно лишнего, так и должно быть.

Утром я стащила мамино свежее письмо. То есть как стащила, оно лежало в мусорке, но я не постеснялась – вынула его, стерла йогурт и крошки, стряхнула слезы и положила в карман джинсов. С годами я привыкла к тому, что любые скомканные листочки в мусорке – письма. Мама часто писала и не отправляла, и я не могла понять, почему она делает это на бумаге, тогда как гораздо удобнее было бы писать в телефоне и стирать.

Писать и стирать. Писать и стирать. Я так часто делаю: пишу Лене, пишу, а потом стираю.

В общем, мама предпочитала писать на бумаге, потом комкать и кидать в мусорку. «Вера, очередная зима без тебя. Почему я должна жалеть об этом до конца своих дней? Как ты живешь? Кто греет тебе молоко по вечерам? Кто стирает твои чертовы халаты?»

Халаты – это мамина слабость и боль.

После Вериного ухода она долго не могла начать ходить к врачам, потому что все в них напоминало ей о Вере, а также все они были недостаточно хороши. Она часто называла их «этот идиот» или «эта идиотка», потому что не доверяла ничему тому, что они говорят. «Этот идиот опять прописал мне какую-то чушь, куча побочных эффектов – не стану пить. Ну вот беру я, допустим, таблетку от головы, а там написано в побочных эффектах: головная боль. Нормально? Идиот».

Еще иногда она говорила подругам о Вере: «Хуже всего, что я потеряла действительно хорошего врача».

Когда Вера ушла, мама написала ей только одно стихотворение, и оно тоже было об этом:

 
«ты же врач. остуди меня, вылечи, дай мне совет,
                                                                               рецепт,
чтобы я не хотела смотреть в тебя, будто бы ты
                                                                         на приеме,
словно я побежала с ума, изменившись в лице,
рассмеявшись в лицо стоящим в дверном проеме
запрещающим «нет». ты же врач.
прекрати быть моим врачом,
будь моим встречающим в здании аэропорта,
сохрани меня в тайне, как будто бы мы ни в чем
не узнали ни смысла, ни слова, ни поворота,
это все, что прошу. оставайся в моем нутри
среди сотен ослабленных и обреченных
                                                                   желаний
не смотри мне на руки, все файлы мои сотри
ты же врач, подними меня, если приду
                                                в сознанье узнать ответ.
ты же врач. будь любимым моим врачом,
будь связным моим с тем, что у нас потерялось,
                                                                         пропало,
будь письмом моим, склеенным сургучом
будь всем тем, чего мне чертовски мало,
                                                               вернись ко мне.
 

Я не знаю, отправила она его или нет. Мне оно очень понравилось. Если бы я не пела свою песню, пела бы эту.

Вечером я собрала все скомканные бумажки, включая это стихотворение, все письма, все рваные листочки с пятнами от йогурта. Положила их в конверт. Написала на нем Верин адрес. Я не знала, зачем это делаю. Просто уже восемь лет прошло – может, теперь им пора поговорить?

Это, наверное, плохая идея. Но иногда с плохих идей начинается что-то хорошее. От себя я написала: «Мама всегда говорила: «скажи». А сама молчала. Может, это неправильно, что я собирала ее письма тебе, письма, которые она сознательно не отправляла, но между вами уже все настолько неправильно, что этим уже ничего не испортить».

Утром перед школой я пошла на почту и попросила две марки «по России». Тетенька в окне заулыбалась и спросила: «Пора поздравлений?» – «Пора», – согласилась я. Потому что уже действительно было пора.

Я наклеила марки и засунула письмо в прорезь синего ящика. «Лети, не теряйся», – сказала я письму и толкнула его.

Глухой стук упавшего на дно конверта – и чья-то жизнь может измениться. А может и нет.

Через пару дней Вера приехала забрать меня из школы.

– Я получила твое письмо, – сказала она. – Спасибо.

– Это не мое письмо, – сказала я.

– Разве не ты его отправила?

– Я.

– Тогда это твое письмо.

– Может, я только… Посредник?

– Между кем и кем? Между мусорным ведром и мной?

– Вер.

– Все очень просто, Женя: если бы она хотела, она бы отправила сама.

– Она тебя боится.

– Ты не думала стать адвокатом?

– Я хочу стать певицей.

– Это хорошо. Это действительно хорошо.

– А стихи тебе хотя бы понравились?

– Я ничего не понимаю в стихах.

– Я не прошу писать рецензию, я спрашиваю, понравились ли они тебе?

– Мне кажется, твоя мать не очень хотела, чтобы я их читала.

– А зачем тогда писать?

– Чтобы не сказать.

Я не знала, что еще спросить, поэтому просто уставилась в окно.

– Леня сегодня снова проводил меня до метро, – сказала я, чтобы сменить тему.

– Напиши ему письмо, – сказала вдруг Вера. – Не надо больше песен, не надо намеков, просто скажи ему правду.

– Какую правду?

– Скажи, что любишь его.

– А вдруг он меня отвергнет?

– Разве ты не хочешь получить ответ? Разве главное – только сказать?

– Хочу.

– Тогда скажи и получи ответ. А потом стань певицей. Потому что ты хорошо поешь, а не потому, что боишься сказать.

Тут она права. И я стала думать, что напишу Лене. Я писала это письмо круглыми сутками: ходила и писала его в своей голове, писала и переписывала, комкала, бросала в мусорку и начинала снова. У меня получалось все время слишком глупо, или слишком умно, или чересчур пафосно, или, наоборот, небрежно. Я не знала, как начать и чем закончить, и наконец решила спросить совета у мамы (эксперта по неотправленным письмам).

– А что ты хочешь сказать ему? – спросила мама.

– Что я его люблю.

– И все?

– Ну да.

– Ты знаешь, есть очень простая формула, как это сделать.

– Как? – обрадовалась я.

– Бери листок и пиши.

Я взяла листок.

– Готова? – спросила мама.

– Да, – ответила я и взялась за ручку покрепче.

– Пиши: я люблю тебя.

Я записала под диктовку.

– Ну вот, – сказала мама. – Все.

Это было самое короткое и самое объемное письмо на свете.

Глава 23
Что-то пошло не так

Письмо Лене я так и не отправила. Ходила и думала, как мне поступить: сделать и не жалеть или не сделать и жалеть, но страх сковывал меня по рукам и ногам. Я встретила его в коридоре – на нем был синий бадлон, черные джинсы и белые кроссовки. Я притворилась, что проверяю что-то в своем телефоне, и сделала кривую расплывчатую фотографию. На ней было синее пятно, но я смотрела на него весь урок географии.

Внутренняя география – ты.

Вечером решила поехать к Вере. Эта дурацкая моя привычка все свои намерения прогонять через двойной фильтр: сначала с мамой обсудила, теперь с Верой надо. И хотя я знала, что поступлю все равно иначе, мне было важно знать, что они думают. Хотя думали они все время разное. Такой стиль: ни в чем друг с другом не соглашаться. Наверное, из вредности.

Я пошла к Вере на работу и решила ее там подождать. Под ногами было жидкое скользкое месиво из вчерашних листьев и грязного дождя, так что, когда я натянула на ботинки бахилы, внутри них образовалась вполне ощутимая лужа, которая расплескивалась, когда я шла по белым кафельным коридорам.

У Вериного кабинета, как обычно, скопилась очередь. Я увидела красную лампочку у двери и тоже села на диванчик. Люди смотрели на меня странно: думали, скорее всего, что я залетела от парня и пришла на аборт. Или заразилась чем-нибудь. Первое время я чувствовала себя неловко, но чем старше я становилась, тем большее получала удовольствие от этого спектакля: я специально делала трагическое лицо, сидела, воздев очи к потолку, звонила Альке и говорила громким шепотом: «Алечка, я у гинеколога, мне пиздец, не говори маме», иногда даже одевалась так, чтобы казалось, что я скрываю живот.

Вера однажды вышла в коридор во время моего бенефиса, пригласила в кабинет и сказала строго: «Переигрываешь. К матери твоей придет опека, и будет не до шуток», потом завела меня в ординаторскую и сказала коллегам: пусть эта девочка тут посидит, чтобы людей не пугать. И кто-то спросил ее: юная пациентка? «Взрослая дочь», – засмеялась Вера, и врач засмеялся, и я тоже.

Вера умела вот так – разрядить накалившуюся атмосферу. Именно поэтому я никак не могла простить ей ту звериную серьезность, с которой она не прощала маму.

В общем, я села у кабинета и стала ждать – как обычно. Я могла прошлепать в своих чавкающих бахилах до ординаторской, меня там давно уже знали, но не хотелось ни с кем разговаривать. Я рассматривала грязное месиво на своих ботинках, а тетеньки в очереди смотрели на меня с сожалением и брезгливостью, и я для пущего эффекта спросила: кто последний? Теперь, когда я достигла возраста согласия, я даже была согласна на все – если бы только Леня мне предложил, и за год до совершеннолетия я, наверное, перестала быть интересной для органов опеки. Мысли мои свернули куда-то не туда: я стала думать о том, что может произойти, если Леня мне что-нибудь предложит, я подумала, что нужно бы купить презервативы, никто же не знает, как там оно повернется после концерта, может быть, он скажет: а поехали ко мне продолжать вечеринку? Или он скажет: поцелуй меня? Хотя нет, что за дебилизм, он так не скажет – он просто возьмет и поцелует меня, и я его обниму, а потом он скажет: пойдем ко мне? И я пойду.

Несмотря на бахилы, под моими ногами растеклись две бесформенные лужи. Как если бы мои ботинки были в снегу, но они были в грязи. Считается, что двух снежинок с одинаковым узором не существует. Как уверяет физик Джон Нельсон, вариантов геометрических форм снежинок больше, чем атомов в наблюдаемой Вселенной. Так и с лужами, если честно: иногда они похожи на озера, а иногда на яичницу, а иногда на бегущие реки, исчезающие в расщелинах паркета.

«…Кто последний?» – спрашивала девушка, и вся очередь смотрела на меня и ждала ответа, потому что последняя, как известно, я.

Я подняла руку, как будто готова ответить урок, она улыбнулась и села рядом: красные колготки, зеленое платье, белые волосы, огромный букет роз.

«Ни хрена себе», – только и подумала я.

Дверь открылась, и вышла Вера. Красные колготки порхнули к ней со своим веником и закрыли ей весь обзор. Я хотела оттолкнуть колготки и сказать, что вообще-то я единственная здесь могу вот так врываться к ней в кабинет, но, кажется, кто-то меня опередил.

– Девушка, я вообще-то в очереди перед вами, – сказала женщина с пучком и начала оттеснять красные колготки, которые смотрели на Веру не отрываясь.

– Все в порядке, – сказала Вера. – Это по личному вопросу. Одну минуточку.

И они с красными колготками растворились в кабинете.

– Черт знает что, – сказала женщина с пучком. – Я же записывалась на 17, а сейчас 17.30 вообще-то. Чего она пролезла-то?

– Это любовница ее, – сказала я и пошла к выходу из клиники, представляя, как вся очередь смотрит мне вслед.

О эти взгляды.

Что ж, я достигла возраста несогласия с жизненным выбором моей матери. Обеих моих матерей.

Когда я вышла на улицу, зазвонил телефон. Это была Вера.

– Жень, ты приходила? Ты где? Что-то случилось?

– А что, теперь все любовницы ходят к тебе на работу?

– Женя.

– Просто это так глупо – все же видели.

– Это могла быть просто бывшая пациентка.

– А она бывшая пациентка?

– Нет.

– Тем лучше для тебя – иначе бы тебя уволили.

– Женя, ты несправедлива.

– Ну-ну.

– Смирись с тем, что у меня тоже может быть личная жизнь.

– Тоже? У мамы сейчас никого нет.

– Это не имеет значения.

– Еще как имеет.

– А мы что, соревнуемся?

– Я переспала с Леней и залетела.

– Что?

– Что слышала.

– Хорошо. Пожалуйста, вернись, и мы все обсудим.

– Я пошутила.

– Женя, черт бы тебя драл. У меня сейчас просто волосы дыбом встали.

– Но я планирую с ним переспать, если хочешь знать.

– Не делай этого. Его посадят.

– А тебя нет?

– Женя, у меня может случиться личная жизнь, хочешь ты того или нет.

– Звучит как угроза.

– Но я всегда буду тебя любить.

– Звучит как прощание.

– Я не прощаюсь, и я очень надеюсь, что ты сможешь меня понять и однажды познакомиться с Машей.

– С кем, с кем?

О господи. Это последнее, что я хотела знать. Теперь еще это: «Маша».

– Маша хочет познакомиться с тобой.

– Перехочет.

– Ты груба, и, скорее всего, чуть позже тебе станет стыдно.

– Я хотя бы не сплю со своими пациентками, Вера.

– Я с ними тоже не сплю, Женя.

– Пока.

– Пока.

Я повесила трубку и разревелась. А что, так можно было? Просто завести роман. Идти домой ужасно не хотелось. Я села на лавку и стала думать, что делать дальше. Сейчас я хотела бы оказаться только в одном месте, и я решилась. Наверное, от злости. Это еще один двигатель прогресса и вдохновения – как любовь. Я открыла чат и написала Лене: «Привет, может, встретимся и попробуем еще один вариант припева? У меня есть мысли». Он какое-то время не отвечал, и я уже собралась исчезнуть в метро, как вдруг телефон завибрировал. Трясущимися руками я вытащила его из кармана: «Это как дополнительное занятие?)) Ладно, забегай ко мне, есть все, что нужно».

Все во мне запело и засверкало, руки пошли мелкой дрожью, а рот растянулся в улыбке. Я побежала по бульвару и даже не ощущала, как скользят ботинки – я летела, сначала невысоко, над скамейками, а потом над деревьями, крышами, пробками, отблесками фонарей. Маленькие снежинки острыми уголками бились о мои щеки с характерным звуком рассыпающегося зерна.

Снежинки на 95 % состоят из воздуха. Я знаю о снеге все.

Так здорово было лететь к тебе.

Презервативы я, конечно, так и не купила.