Читать книгу "Тёмная книга"

• МАМОЧКА •

Всегда, чтобы ни случилось, всегда винят родителей. Жестокое окружение – да, школу и травлю одноклассников – несомненно, но прежде всего винят родителей. И поверьте, себя они винят не меньше.

Кап-кап.

Я наблюдаю, как темно-алая кровь стекает с руки моего милого, прекрасного, единственного сына и капает на дорогущий ковер. Тот самый ковер, на котором он в детстве так любил играть в пластмассовые пирамидки. Ковер, на который он затем притаскивал мертвых птиц и с отвратительным хрустом выворачивал им суставы.

(также и на кухню)

(в ванную)

(даже в мою спальню)

Мое сияющее чудо, с кудрями русых волос, стоит посреди гостиной, с руками по локоть в крови. Теперь уже не птицы.

Сообщество Хороших Мамочек сожжет меня живьем за то, что я недоглядела момент, как мой ангелочек начал вырождаться в убийцу и садиста. Предаст вечной анафеме, потому что я посмела пропустить пару бокалов белого во время беременности и не пила достаточно витаминов.

(не любила ходить на собрания в школе)

(не запрещала жестокие видеоигры)

(не отвезла чадо к психиатру, когда впервые увидела, как он раздавил своей крохотной ножкой садовую мышь)

По всем законам жанра я – отвратительная мать и меня нужно как минимум лишить родительских прав, а как максимум сослать на остров, к таким же нерадивым, не слушающих подкасты про воспитание и не посещающих курсы про осознанное родительство. И пока в моей голове вихрем проносится список всех моих отложенных на потом обучающих видео на ютубе, всех возможных наказаний за халатное материнство, мой сладкий малыш, мой единственный сын делает шаг вперед. Также умилительно, как в самый первый раз. Если бы не кухонный нож у него в руке. Если бы не брызги крови на его новом джемпере и ботинках. Чуть затуманенный взгляд ледяных глаз устремлен прямо на меня. На его милом лице – ни тени улыбки. Вихрь не просмотренных лекций в моей голове сменяется раскадровкой его детских фотографий. Вот мы стоим напротив роддома, мой сын – лишь маленький укутанный кулечек на моих руках.

(розовощекий малыш был любимцем всего отделения)

Вот у него в руках первая книжка про животных, я будто до сих пор слышу неловкое, с запинаниями и по слогам, чтение вслух. Ба-бо-чка.

(их же мертвыми я вскоре нашла у сына под подушкой)

Вот общий снимок первого класса, мой ангел стоит посередине, улыбается во весь рот. За спиной – школьный портфель, чуть ли не больше его самого.

(месяц домашнего обучения после того, как он прокусил однокласснице палец)

Вот фото напротив моей машины – уже средняя школа, первые уроки вождения, сияющие от радости глаза.

(переехал дважды соседскую собаку)

И пока аллея моей памяти разрывается от самых счастливых и самых жутких моментов моего материнства, мой сладкий сыночек, мое чудо оказывается напротив меня, бесшумно ступая по паркету кухни, загораживая собой лежащее в гостиной тело: голова с копной каштановых волос повернута вбок. Ноги безвольно раскинуты, как у марионетки. Кремовый ковер под ними теперь темно-бордовый. Кажется, это его одноклассник. Я не уверена, потому что слишком редко ходила на собрания, чтобы знать остальные семьи – вторая работа для меня казалась важнее.

(возможно, собрания все же были важнее)

Сын смотрит в глаза, не моргая и не отводя взгляд. Я же смотрю на чуть отросший пушок над его губой в маленьких пятнышках крови, на выступающий кадык. Смотрю и не верю, что мой малыш вырос так быстро, что я и не заметила.

(не заметила еще многих вещей)

Кадык дергается вверх-вниз.

– Неужели ты совсем не боишься меня, мамочка?, – голос только начинает ломаться, и на слове «мамочка» выдает умилительный, почти детский фальцет.

Я расплываюсь в улыбке от обращения, хотя вся фраза пропитана ядом. Замираю в нерешительности, пока мой мальчик перекладывает нож в другую руку. Тот матово поблёскивает сквозь застывающую пленку темной крови.

Кап-кап.

В такой тишине даже звук падения капель крови на паркет звучит громче колокола.

– Мамочка, почему ты молчишь?

Я ловлю взгляд его мутноватых, как у рыбы, глаз. В детстве они блестели, будто смазанные маслом, от переполняющих эмоций. Наверное, слишком бурных для ребенка.

(он всегда смеялся в голос, особенно над сценами насилия в мультфильмах)

(я не помню, чтобы он плакал)

– Мамочка, обними меня, мне страшно.

Его вкрадчивый голос уже второй раз выдергивает меня из забытья, им же и созданное. Я киваю на автомате, не задумываясь о ноже в его руке. Мой милый сыночек улыбается во весь рот, как на любой из своих фотографий, и подается вперед, распахивая руки для объятий. Прямо как в детстве, когда он бежал ко мне из детского сада.

(без ножа в руке)

(без брызг крови на его лице и одежде)

Он буквально падает в мои руки, слишком щуплый для своего возраста, и слишком сильный для своей комплекции – руки обвивают меня, точно лианы, затягиваются вокруг. Это потому, что я с детства учила его обнимать так сильно, как он меня любит или потому, что хочет сделать мне больно? Вне зависимости от правильного варианта, я крепко обнимаю его в ответ.

Рядом с нами – кухонная стойка и тот самый набор ножей, которыми воспользовался мой милый, перепачканный чужой кровью, прекрасный сын. Сбоку от меня – брошенный им окровавленный нож. Крови на нем так много, что она начинает стекать вниз.

Кап-кап.

Я прижимаю сына чуть сильнее к себе.

(словно не хочу, чтобы он убежал)

(словно пытаюсь его задушить.)

Я ведь уже говорила, что как бы общество ни ругало родителей, они всегда будут винить себя сильнее всех остальных? Так вот, это правда. И из этой бесконечной цепочки обвинений, вины, боли и стыда есть только один выход – прощение.

Мой сын приподнимает голову, смотрит на меня и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Его лицо так близко, что я чувствую запах крови. Запах душистых волос после мятного домашнего шампуня. Вижу каждую ресничку.

Нож скользит в мою ладонь так легко, будто я собираюсь нарезать салат на ужин. Ни одной лишней мысли, ни единого воспоминания, ничего – только простое, быстрое движение. Не сложнее, чем разделать индейку на День Благодарения. Его глаза распахиваются, смотрят в непонимании. Я в очередной раз замечаю, что у него точно такие же глаза, как и у меня. Мутноватые.

Мой единственный, чудесный сын медленно обмякает тряпичной куклой на моих руках, а я думаю о том, как сложно будет отстирывать вещи и особенно – ковер. О том, что все мои любимые розовые кусты перекопают в поисках захоронений. О том, есть ли в тюрьме десерт. И в последнюю очередь – о том, чья же кровь сейчас пропитывает мою льняную блузку – убитого одноклассника или убитого сына?

(я в детстве тоже никогда не плакала)

(яблоко от яблоньки, верно?)

• НЕ СМОТРИ ЕЙ В ГЛАЗА •

Ноябрьский ветер пронизывал меня с ног до головы, пробираясь под самую кожу. Остановка была пуста, и последний автобус, с которого я только что сошла, уже успел уехать за поворот. Отступать было поздно, хотя я была готова отдать что угодно, лишь бы сейчас не тащиться на праздник в старый дом, где полным-полно будет родственников, их теплых крепких объятий и неудобных вопросов. Единственной мотивацией была моя троюродная племянница, которую я последний раз видела только в роддоме. А сейчас ей исполнялось девять лет. Уже девять. Как же быстро пролетело время.

Я посмотрела на ярко освещенные окна, сияющие не хуже маяка среди тёмных монолитных зданий и паутины голых ветвей вокруг. Надсадно горланили вороны в гнездах и я поежилась также, как и много лет назад: с самого детства каждый визит в квартиру двоюродной бабушки вгрызался в мою память страхом, что меня заклюют птицы. Набросятся всей стаей и будут рвать мое лицо, пока на лицевых костях не останется лишь влажное месиво. Ватные ноги мгновенно занесли меня в подъезд, темный и тихий. Пахнущий старыми половыми тряпками и стряпней из-за закрытых дверей. Замерцала старая лампочка в мутном плафоне. Где-то у соседей был слышен треск телевизора за неплотной дверью. Подъезд казался живым существом, люди в котором были лишь паразитами, населяющими его в своих тесных, маленьких норках.

Я поднялась на этаж выше, пропитываясь забытыми запахами старого дома. Кнопку дверного звонка по привычке вдавила пальцем через свитер – не хотела, чтобы смрад подъезда касался моей кожи. От мысли о том, как маслянистая, полная микробов грязь расползается по телу, меня бросило в дрожь. Я нервно нажала на кнопку ещё раз.

Под оглушающую трель дверь передо мной распахнулась, окутав густыми запахами домашней кухни, бесконечных салатов и недорогого шампанского. На пороге стояла моя троюродная племянница: невысокая девчушка в ярко-розовом платье с пайетками и блёстками. Русые жидкие волосы заплетены в косички с такими же яркими розовыми бантами. В руках у племяшки была волшебная палочка с блестящей звездой из пластика и фольги. Выглядело мило, если бы не огромные темные круги под глазами у ребенка. Будто моя племянница уже очень давно не спала. Девочка оглядела меня, явно не узнавая до конца, и выдавила из себя подобие улыбки.

– Тетя Наташа?, – звонкий детский голос отразился эхом от лестничной площадки, разбился где-то о забитый вонючий мусоропровод.

За соседней дверью закопошились муравьями люди: незнакомцы были редкими гостями здесь, и порой были интереснее телевизора.

Я кивнула и шагнула вперёд, спешно закрывая за собой массивную дверь, уже ощущая, как в соседней квартире мне начали перемывать кости. С кухни послышался звон посуды и шаркающие быстрые шажки, будто с идущего спадали маленькие тапочки. Голоса и смех стали громче – ко мне спешили со своими удушающими объятиями все остальные скрытые в квартире родственники. Яркие шлейфы духов вперемешку с легким алкогольным душком, липкими поцелуями и десятками пальцев на моих плечах, спине и щеках пронеслись ураганом перед глазами, я едва успевала поворачиваться от человека к человеку, кивать да улыбаться. Большая все-таки семья. «Много похорон будет» – странно мелькнуло в голове. Хотя я и опоздала, на кухне всё ещё активно готовилась еда: что-то булькало, жарилось, нарезалось, раскладывалось по тарелкам. Влажно и смачно шлепалось в посуду, как шматы сырого мяса. Послышался громкий хлопок открываемой бутылки шампанского, и вся толпа родни, вьющаяся вокруг меня, как мухи, тут же улетучилась на кухню, неизменно громко и шумно.

– Проходи, не стесняйся, вон тапки!

Я посмотрела туда, куда толстой рукой махнула мне тётка. Внизу, около груды разномастной обуви, лежала последняя пара тапочек. На два размера больше моей ноги, и видимо, в два раза старше. В этот момент я пожалела, что опоздала на день рождения племянницы. И что не взяла вторую пару носков – засунуть ноги в старые засаленные тапки для меня было ещё большим испытанием, чем прикоснуться к дверному звонку. Сейчас я была готова облизать его, лишь бы мне дали новую, чистую обувь.

– Спасибо..

Я сняла сапоги, встав ногами на пол, который был не сильно чище. Липкий настолько, что я ощутила это даже через носки.

– Хочешь, возьми мои.

Девчушка всё ещё стояла рядом, сжимая в руках звёздочку с волшебной палочки. Огромные зеленые глаза смотрели по-доброму и почему-то на удивление серьёзно. Смотрели оценивающе, как только могут смотреть дети на незнакомцев. Мне стало не по себе. Племянница открыла скрипучую дверцу тумбы и выудила оттуда пару маленьких детских башмачков.

– Прости, милая, у меня ножка уже большая. Но спасибо.

Зашуршало платье: девочка пожала плечами и тоже убежала куда-то вглубь квартиры. Очевидно, я интересовала её не сильнее салатов на кухне. Так даже и лучше: меня не было здесь уже лет двадцать, ностальгия медленно, но верно брала свое. Воспоминания прошлого давили на голову, заполняли легкие знакомыми запахами, которые ничуть не изменились за столько лет: деревянный паркет, старые шали, запах книг. Вечный запах чего-то варёного с кухни. Кислый, бьющий в нос запах стариков. С каждым новым вздохом воспоминания становились всё ярче. Засунув всё же ноги в тапки, мысленно пообещав себе за это горячую ванну и полную стирку всех вещей, я пошла в комнату подальше от кухни: в толпе родственников я ощущала себя маленькой несмышленой девочкой, которую случайно пустили к взрослым. Удивительно, но даже в тапках ноги всё равно липли к полу. Я не смогла вспомнить, мыли ли когда-то при мне полы. Высокие деревянные комоды стояли по бокам от стен, точно стражи. Загораживая солнечный свет, который пытался проникать в комнату днём. Сейчас же единственным источником освещения была пыльная, массивная люстра из толстого стекла. Пыль и мутное стекло делали свое дело: свет был такой, будто мы были в больнице. И судя по запаху, в морге. В нос снова ударил тёплый густой запах вареного мяса, и меня замутило.

Взгляд упал на старое бабушкино кресло напротив выпуклого, как аквариум, телевизора: двоюродная бабуля вечно сидела там, окутанная мягким свечением очередной программы. Сидела там часами, загипнотизированная новостями и рекламой. Делая звук громче, прибавляя себе дозировку. Расплывшаяся, как медуза – мясистое лицо, покрытое пигментными пятнами и волдырями, опухшие кисти рук, бесформенная поношенная одежда с желтоватыми пятнами пота. Раздутые варикозом ноги в старых галошах, в которых двоюродная бабуля громко шаркала по квартире. В те редкие моменты, когда она вообще вставала с кресла. Двоюродная бабушка Зинаида всегда делала усилие над собой, чтобы начать говорить со мной: топорщила чуть верхнюю губу, обнажая коричневатые гниющие зубы, и скрипела несмазанной дверью:

– Подойди, внученька, дай поцелую.

Слезящиеся старческим гноем глаза щурились в гневе, если ты задерживался на пороге чуть дольше положенного. Изъеденные артритом пальцы били в праведной ярости по набивке. Щёлкая суставами так, что каждый раз я ждала, как руки бабушки отвалятся, точно у шарнирной куклы.

– А ну подойди, бабуля позвала!

И она кричала так неожиданно громко для немощной старухи, что мне казалось, я ощущаю капли её слюны на своем лице, прожигающие, словно кислота. Я всегда убегала в страхе и отвращении, и долго отмывалась ледяной водой из-под крана. И лишь затем, заслышав почти припадочное хрипение и кашель из комнаты, приходила к ней. Хрипение прекращалось только тогда, когда я возвращалась, и я отчаянно старалась не думать о том, что это было наигранно. Моменты, когда её обмякшие руки крепко обвивали меня, как щупальца, я постаралась забыть. Через несколько лет двоюродная бабушка Зина умерла, и я была избавлена от необходимости её навещать.

Из воспоминаний меня выдернул детский голос: в дальней комнате что-то напевала племянница. Тихонечко, только для себя, на каком-то причудливом, очевидно выдуманном языке.

В несколько быстрых, скрипуче-липких шагов я дошла до комнаты, где когда-то тоже играла ребёнком. Ничего не изменилось и там: племянница сидела на продавленном бордовом диване, напевала и играла в пластмассовых динозавров. Волшебная палочка с серебристой звездой валялась на полу рядом. Странное чувство захлестнуло меня, ударив в голову. Точно я смотрела на саму себя в детстве: нарядный ребёнок одиноко играется в самой дальней комнате, пока взрослые напиваются шампанским в честь его дня рождения. Не хватало только трескучей музыки из колонок и завываний уже подвыпивших родственников. Взамен музыки в гостиной гудел телевизор. Почти также, как и при двоюродной бабушке.

Я присела рядом с девочкой, наигранно весело улыбнулась ей, подбирая слова: сложно общаться с ребенком, когда даже не помнишь его имени.

– Во что играешь?, – мой голос прозвучал глухо. Это из-за постоянного курения или плотные обои поглощали любые звуки?

Племяшка пожала плечами, продолжая тыкать динозавров друг в друга и напевать непонятные мне слова.

– Да так, ни во что. Скучно просто.

Я понимающе кивнула. В квартирах, подобной этой, не чувствовалось жизни, они удушали, как зыбучие пески. Ребёнку здесь и вовсе должно было быть невыносимо. Даже мне тут было невыносимо.

– Ну, сейчас за стол уже будем садиться, а там уже и торт со свечками будет. С фруктами, с кремом. Вкуснющий!

С кухни громко крикнули.

– Аня! Руки мыть!

Так вот как её зовут. Племянница, тут же отбросив пластмассовые игрушки, убежала, топая башмачками. Звёздочка тоже осталась лежать на полу. Одинокий, брошенный артефакт забытого веселья. Я огляделась вокруг: по стенам были всё ещё развешены плакаты, календари пятилетней давности и даже гирлянды, позабытые с Нового Года. Всё в квартире навевало тоску. Затертую, пыльную, как и всё здесь. Захотелось распахнуть окна. Я уже было поднялась, как тут в дверном проёме снова показалась Аня. Подбежала ко мне, забрала в одно движение волшебную палочку с пола. И перед тем, как снова упорхнуть на кухню, поманила пальцем к себе. Я присела на корточки перед ней, стараясь не касаться коленками пола. Шлепнулись тапки, отлипая от паркета.

– Не смотри ей в глаза.

Я замерла. Пальцы обдало жаром, сердце ударилось гулко в груди. Ноги налились свинцом, притягиваясь к грязному полу. На секунду в комнате стало пронзительно холодно и я порадовалась, что не успела открыть окна.

– Что?

Девочка смотрела на меня серьёзно и строго, гораздо старше своих лет. Глаза потемнели в тон кругов под глазами. Лицо словно осунулось и побледнело. Маленькие пальцы до хруста сжали звёздочку. Шепотом, чеканя каждое слово, она повторила:

– Когда игра начнётся, не смотри ей в глаза.

Я резко выдохнула, ощущая, как тело снова становится лёгким и невесомым. Облегчение разлилось теплом по груди. Значит, это какая-то детская игра или страшилка. Дети могут быть очень жуткими. Захотелось улыбнуться. Стараясь не выдавать себя и не расстраивая племянницу, я насупила брови и сказала как можно более серьезно:

– Разумеется. Не посмотрю.

Девочка прищурила глаза и через секунду просияла – поверила. Тёмные башмачки снова с топотом умчались на кухню.

– Наташа! Тебя долго ждать ещё? Все садятся уже!

– Иду уже!, – пришлось поднапрячь легкие, чтобы докричаться до кухни, где праздничная суета всё больше набирала обороты: послышался очередной звон бокалов. Кажется, открыли ещё бутылку шампанского.

Я зашлепала тапками в сторону кухни. Скрипнул позади старый диван, возвращаясь в свою прежнюю форму. Медленно, точно давай ещё шанс вернуться на нагретое место. И в тот момент, когда я уже почти вышла из комнаты, послышался негромкий глухой стук. Словно кто-то просился войти. Я обернулась к окну, но там было пусто. В темном оконном стекле было только мое чёрное, искаженное отражение. Мурашки пробежались по затылку. Через секунду я поняла: звук шел из стены. «Наверное, соседи», – подумала я, бредя по коридору на запах закусок. И только дойдя до кухни вспомнила, что там, за стеной, никого нет. Там находится ванная.

Запоздалый страх, прошивший тонкими иглами мою кожу, тут же смели громкие, шумные разговоры родни: кто-то быстро сервировал стол, а кто-то, не дождавшись всех, уже начинал есть салат прямо из мисок. Аня сидела на стуле, болтая ногами. Чёрный башмачок почти сваливался с ноги. На девочку никто не обращал внимания. Она увидела меня и медленно кивнула. Видимо, наша с ней игра продолжалась. Сдерживая улыбку, я кивнула ей в ответ. Девочка была единственным глотком свежего воздуха в этом пыльном, изъеденном молью царстве, и меня тянуло к ней. По крайней мере, она была искренней среди всех. Хоть и немного жуткой.

Мне всучили в руки салатницу, от одного взгляда на содержимое которой меня вновь замутило: размокшие от майонеза кальмары в рисе выглядели как кишки, лопнувшие от опарышей. На что были похожи остальные плавающие в миске ингредиенты, я старалась не думать. За разговорами и смешками весь стол с кухни был наконец перетащен в гостиную.

Громко шумел телевизор, родня пыталась перекричать друг друга. Одна только Аня сидела на табуретке и потихоньку таскала оливки со стола, поглядывая на взрослых. Я улыбнулась ей, и пошла на кухню за позабытыми в суматохе салфетками. Не успела я вернуться за стол, как снова раздался одинарный гулкий стук. Такой же, какой я слышала в дальней комнате. Я застыла с пачкой разноцветных, ярких салфеток. Сухих и распушившихся, как букет мёртвых бабочек. Аня посмотрела на меня и кивнула снова.

Все замерли. Застыли, как на пожелтевшем снимке. Разговоры стихли. Ко мне бесшумно подошла тётя Валентина, накрыла мою руку своей сухой тонкой ладонью.

– Ты не переживай главное, ладно? Три стука услышишь, и после по сторонам не смотри. Лучше вообще глаза закрой. И чтобы не почувствовала и не услышала – не открывай. Оно обычно быстро проходит. А там и за стол сядем. И я тебе всё объясню, хорошо?

Сказала – и отошла к другим. Я настороженно оглядела лица родни, но все как один были бледные, нервные, напряжённые. Не похоже это было на детскую Анину игру, в которую все заигрались. Нервно прокручивались в руках вилки, кто-то мял краешек воротника. Те, кто был постарше, поспешил присесть на стулья. Послышался ещё один стук. В руках у тёти Вали дрогнул бокал. В тишине комнаты даже под треск телевизора было слышно, как лопаются пузырьки в её фужере. Она обернулась быстро на меня, подтянула к себе рукой притихшую Аню.

– Пока ещё три стука не услышишь, глаза не открывай.

И прикрыла ладонями лицо маленькой Ани. Я вдохнула и залпом допила стоящий рядом чей-то бокал с шампанским – спирт ударил в нос, опалил резко нёбо. Зато в груди стало не так холодно от страха.

– Садись ко мне, спокойнее будет, – поманила меня на диван двоюродная сестра.

Я аккуратно присела к ней, всё ещё не веря глазам: шумные и говорливые родственники замерли, как невзрачные тени, вдоль стен и стола. Замерли в напряженном ожидании.

Едва я села, и тут послышались три коротких, громких стука: непонятно было, доносятся они с потолка или с пола, звук был гулкий, словно кто-то невидимый бил по самой голове кувалдой. Шумно сглотнул дядя, выпил залпом заметно дрожащую в пальцах стопку.

– Ну, началось.

И все, как по команде, застыли и закрыли глаза. Меня затрясло. Происходящее казалось нереальным: ломящийся от блюд стол, запах еды и алкоголя, громкий треск программы телевизора и рядом замершие, с закрытыми глазами люди. Кто-то с бокалом в руке, кто-то держался за руки. Жуткий флешмоб живых статуй.

Меня одернула сидящая рядом сестра, зашипела в полголоса:

– Пора, закрывай уже!

Я закрыла глаза, цепляясь ногтями в обивку дивана. Голова кружилась, тело подрагивало от ударов сердца. Всё происходящее казалось нереальным, происходящим словно в кино. Пока я не услышала звук, выдернувший меня оголенным проводом в настоящий мир. Опаливший не хуже молнии.

Послышалось шарканье из дальней комнаты. Той самой, где я играла ребёнком. Где играла недавно Аня. И где точно не было никаких людей.

В комнате стало затхло и душно, будто кто-то принес забытый пакет с мусором. Тошнотворный сладковатый запах забивал нос, к горлу подкатил кашель. Закрытые глаза заслезились. Я стиснула зубы так сильно, что заболело в висках, не рискуя кашлять: все нутро вопило, что нельзя двигаться. Нельзя даже дышать.

Шарканье стало ближе, замерло где-то у стола. И затем я услышала то, от чего сердце ухнуло вниз со скоростью сорвавшегося лифта. Скрипучий болезненный голос двоюродной бабушки разрезал тишину:

– А бабулю не пригласили…

Рядом ощутимо вздрогнула сестра. Под ней скрипнул диван. Старые галоши повернулись и зашаркали не торопясь по паркету в нашу сторону. Смрадный тепло-кислый запах стал сильнее. Я почувствовала, как меня тошнит.

– А кто это тут у нас?, – голос стал ближе, заворковал где-то над ухом, – даже на могилку не пришла, внучка…

Дыхание ошпарило лицо, брызнуло на щёки каплями слюны. Захотелось вскочить, поскорее умыться.

Захотелось открыть глаза.

Я зажмурилась изо всех сил, царапнула ладони ногтями. Это всегда помогало. Было слышно, как тяжело дышат родственники вокруг. Кто-то всхлипнул тоненько. По телевизору началась реклама, радостный голос под музыку предлагал купить универсальное моющее средство. Покойница дышала мне в лицо, стоя прямо передо мной. Казалось, что кончики моих тапок касаются её галош. Я поджала пальцы.

– Она скоро уйдет, Наташа, не бойся, – прошептала сквозь зубы тётя Валя.

Галоши дернулись.

– Никуда я не уйду, Валя, всегда здесь буду!

Двоюродная бабушка рявкнула громко, почти также громко, как и кричала при жизни. Только вот в горле у неё что-то булькало, утробно и гулко, как засор в старой трубе. Я рефлекторно задержала дыхание и отвернулась, точно боялась, что комок неведомой слизи из горла покойницы может попасть мне на лицо.

– А стол-то у вас какой красивый…

Дыхание отстранилось. Галоши прошаркали мимо меня, унося шлейф смрада за собой. В нос вновь просочились запахи салатов. От теплого запаха майонеза к горлу подкатил ком, такой же влажный и липкий, как и вся еда на столе. Но даже она пахла приятнее, чем двоюродная бабка.

Вновь зазвенела посуда, бряцнули жалобно вилки. Сквозь шум неумолкающего телевизора послышалось отвратительное чавканье. Покойница ела со стола, причмокивая и урча. Звучало так, будто бабуля пыталась заполнить бездну едой. На секунду я представила, как её гниющий желудок мягко лопается, и по кишкам расползается салат с кальмарами. Голову повело, перед закрытыми глазами стояла сцена, как мёртвая бабушка Зина пожирает салаты в метре от меня. Ладони ныли от воткнутых в них ногтей, и были влажными, то ли от холодного пота, то ли от пота. Хотелось вскочить и бежать. Всё вокруг было неестественно тихо, никто не шевелился. Казалось, все стараются не дышать. Под треск телевизора покойница продолжала опустошать стол, гремя и чавкая, как оголодавшее животное.

Внезапно упал бокал: звон разбитого стекла загудел по комнате колоколом, отдаваясь в ушах противным тонким писком. Зашипело по полу разлитое шампанское. Коротко вскрикнула Аня, тоненько, как котёнок. Чавканье у стола тут же прекратилось. Было слышно, как покойница причмокнула ещё пару раз и затем провела мясистым языком по перепачканным губам, облизываясь. Галоши захрустели по битому стеклу.

– С днём рожденьица, правнучка.. Большая такая.. дай я тебя поцелую.

Меня передернуло. Это была та самая воркующая интонация, угрожающе-тихая, прямиком из самых жутких моментов моего детства. Больше я не могла сопротивляться и приоткрыла глаза. Медленно, с ощутимой дрожью в теле. И уставилась строго в пол перед собой. Вот мои серо-чёрные тапки, вот туфли, ботинки, ещё пара старых больших тапок, таких же, как и на моих ногах. Вот чёрные галоши. Потёртые, пыльные, с торчащими из них синюшными лодыжками. Такими же раздутыми, как и прежде. С варикозными венами чёрного цвета под коричневато-зеленой кожей. На вид мягкой, как перепрелая груша.

Я задрожала. Перед галошами два маленьких, чёрных лакированных башмачка. Стояли близко и совсем не шевелились. От звука, что последовал затем, у меня на затылке приподнялись волосы, скрутило в узел позвоночник. Покойница поцеловала маленькую Аню. Влажно чмокнула то в одну, то в другую щёку с таким же звуком, с каким только что жрала салаты. Девочка стояла тихо. Рядом перешёптывались и судорожно вздыхали родственники. Кто-то шепотом читал молитву. Двоюродная сестра тихо плакала, приглушенно шмыгая в ладони. До меня дошла жуткая мысль: это происходит не первый раз. Гнев опалил меня, раздул мехами грудную клетку. Племяшка не должна была переживать всё то, что происходило. Но никто из родственников даже не шелохнулся. Пальцы задрожали, впервые за весь вечер не от страха.

– Отцепись от неё!, – мой голос чуть дрогнул, отражаясь от бокалов. Кто-то рядом охнул, прикрывая рот рукой, – Пошла прочь!

Я увидела, как чёрные лакированные башмачки чуть вздрогнули: покойница отпустила племянницу из своих объятий. Бабка развернулась, и снова медленно поползла ко мне. Стало тихо, как в склепе. Молитва раздалась чуть громче, но очевидно, что это никак не влияло на мёртвую. У носа вновь повеяло трупным, чуть тепловатым, смрадом. Мелькнули на краю периферии чёрные потрепанные галоши и я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали красные круги. В ушах зазвенело от напряжения, но даже сквозь него я услышала всё тот же мерзкий, воркующий голосок:

– Ну посмотри на меня, внученька.

Мёртвая бабушка Зина наклонилась ко мне, провела рукой по моим волосам. От прикосновений её ледяных, чуть подрагивающих пальцев в животе всё стянуло узлом. Я в очередной раз обрадовалась, что не успела сегодня перекусить, когда почувствовала, как по волосам сползает что-то липкое. Шероховатый голос поскрипел где-то над ухом:

– Открой глазки, вместе с тобой пойдем…

Я покачала головой, сжимая кулаки. Сидящая рядом двоюродная сестра начала рыдать в голос, больше не сдерживаясь. Молитва с другого конца стола раздалась ещё громче, в тщетной попытке перебить рыдающую родственницу. Тут подала голос тётя Валя:

– Уходи, Зинаида. Нам ещё рано за тобой идти.

Бабушка Зина зашипела со злобой мне в ухо, обдав волосы холодным запахом тухлого мяса. Будто потянуло из мусоропровода. Топнула грозно ногой рядом со мной так, что скрипнули половицы. Через секунду она отошла в сторону.

– Ну ничего, внученька, мы с тобой ещё увидимся, – захихикала мерзко покойница.

Раздалось ещё три стука, таких же громких, какими они были всего несколько минут назад. Даже не верилось, что прошло не несколько часов. Я распахнула глаза, морщась от света лампы. Некоторые из родни ещё стояли, как статуи, не решаясь открыть глаза. Запах страха был таким же осязаемым, как запах заветревшихся салатов на столе.

Я медленно провела дрожащими пальцами по волосам. Пряди были измазаны в чем-то в липком, скользком, вонючем. Стараясь не думать о том, что это могло быть, поскорее протерла салфетками. И замерла, глядя на стол перед собой.

Салаты стояли нетронутые, шампанское пузырилось в бокалах. На полу не было никаких осколков. Все стояли молча, глядя на стол также изумленно, как и я. Мимо быстрым шагом, цокая на каблуках, прошла тётя Валя. В одно движение она распахнула плотные шторы и открыла окна нараспашку. В комнату хлынул стылый ветер, и я чуть поежилась. Ещё никогда ноябрьский воздух не казался мне столь сладким.

Тётя Валя постояла немного у окна, затем устало повернулась, поглядела на меня поверх голов ещё застывших, понурых родственников:

– Не может она уйти, держит её что-то… Вот она и приходит иногда, стучится даже вежливо. Мы почти привыкли, только вот не думали, что ты придешь, поэтому и не предупредили.

Потом она чуть помедлила и добавила:

– Мы бы продали квартиру, да жалко новых жильцов… Да и в конце концов, родственница всё же…, – тётя Валя прошла мимо, глядя в пол. Бокал в её тонких пальцах заметно дрожал.