Текст книги "Суд Линча"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sud-lincha-148641.jpg)
Автор книги: Лев Пашаян
Жанр: Юмор: прочее, Юмор
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
К тому времени Антонина, уже переодевшаяся в халат, стояла возле мужа.
– Значит, решил поехать?
– А как же?!
* * *
Вот Павел заходит в знакомый подъезд, где живет Петр. Поднимается на третий этаж и останавливается, остолбенев от увиденного, стоя на предпоследней ступеньке лестничного марша и держась за перила. Он долго смотрит на двери 51-й квартиры. Номерного знака уже нет, там, где висели цифры, обивка оторвана и висит клок, почти до середины двери, где находился глазок, а самого глазка уже нет, на его месте сквозное отверстие. Вокруг отверстия тоже обивка оторвана так, что кое-где виднеется деревянная дверь и клочками висит обгорелый ватин. Красивой хромированной ручки уже нет, вместо замочной скважины – тоже сквозное отверстие, вокруг которого не просто отсутствует обивка, а топором разбита и дверь, и наличники.
«Видимо, потеряв ключ спьяну, проник домой с помощью топора», – подумал Павел и подошел к двери, хотел звонить, видит: нет кнопки звонка, вместо кнопки торчит оборванный конец провода. Осторожно сунул палец в отверстие для личинки замка и пошатнул дверь. Слабо скрипя, дверь пошла назад. Она была не затворена. Открыв дверь, Павел переступил обшарпанный порог и не узнал шикарную прихожую квартиры матери. Ковролина нигде не было, вместо него многократно облитый чем-то, ни разу не подметенный пол, где даже не было видно, дощатый пол или паркетный. Не было встроенных шкафов. Пеноплен, оторванный от стен, где висел клочками, где совсем отсутствовал. Павел посмотрел в комнату, ахнул. Комната была совершенно пустая, только в углу лежала куча непонятного мусора. Стены – голые, обои кое-где оторванные, ни занавесок, ни гардин. У балконной двери внутреннее стекло на уровне человеческой головы было разбито. На полу валялись осколки. На подоконнике стояло несколько пустых бутылок из-под водки и массивная пивная кружка с разбитой ручкой. В углу подоконника лежало полбатона белого хлеба и кулек, на дне которого лежали несколько жареных килек.
Павел подошел к двери в маленькую комнату, открыл и от запаха перестал дышать. Вошел в комнату, видит: так же кругом обшарпана, мебели никакой нет, только одна никелированная кровать, найденная где-нибудь на свалке, поскольку никель давно облез, и головки заржавели. На ней лежит рваный матрац без простыни, от грязи уже черная подушка, набитая ватой, местами подпаленная и рваная. На кровати лежит пьяный Петр в одежде и в дырявых ботинках, накрытый ватным порванным грязным одеялом. Возле кровати табуретка, на ней стоит недопитая пол-литровая бутылка водки. Напротив кровати стоит двухстворчатый платяной шкаф, одна створка у которого оторвана и прислонена к стене.
Первым делом Павел открыл окно. От вошедшего внутрь свежего воздуха Петр очнулся. Открыл глаза, увидел на табуретке бутылку, закрыл глаза и протянул руку к ней. Павел заметил это и убрал бутылку. Петр, не открывая глаз, стал шарить рукой по табуретке, искать бутылку. Видит, нет бутылки, резко приподнялся и открыл глаза. Увидев Павла, заулыбался, лег на подушку, поднял растопыренными пальцами правую руку для привычного приветствия и произнес:
– Павлик, привет!
Павел, вместо того, чтобы ладонью ударить по руке брата, как у них было заведено, ударил бутылкой. Петр, у которого глаза были приоткрыты, увидев это, схватился за бутылку мертвой хваткой и, вырвав из рук Павла, жадно стал пить из горлышка.
– Во что ты превратился, Петя? Вместо человеческого сознания у тебя появился животный инстинкт. С каким остервенением ты впился в эту бутылку?
– Брат, ты мне мораль не читай, я очень спать хочу. Всю ночь не смог заснуть: у меня нечего было пить, меня колотило, ты не представляешь, как. Думал, умру. К бабке Насте ходил за самогоном, она уже мне по записи не отпускает. Гадина, меня выгнала за ворота. Собаку спустила. Утром Мишань зашел ко мне, жрать принес и поллитру, он мне был должен. Там на подоконнике есть поесть чего, Паша, угощайся. Я сейчас немного посплю, потом встану, поговорим. – И повернулся к стене на правый бок.
Павел хотел ему что-то сказать, но в это время кто-то постучал во входную дверь.
– Есть кто дома? – послышался голос через полуоткрытую дверь.
Павел вышел в большую комнату, видит, в прихожей мужчина, прилично одетый, с дипломатом в руке.
– Заходите, пожалуйста! Я предполагал, что это кто-нибудь из собутыльников брата. Ошибся.
– Петр Антонов здесь живет? – спросил мужчина.
– Здесь.
– Я хотел спросить, не вы ли Петр, потом вспомнил, что у него был брат-близнец. Кажется звали Павел. Вы, наверно, Павел?
– Мне тоже ваше лицо знакомо, но не могу вспомнить, где мы встречались.
– В военной форме могли бы узнать меня. В лице я не особо изменился.
– Узнал, узнал! Капитан Елисеев из особого отдела.
– Угадали, но теперь полковник Елисеев из комитета госбезопасности. Где ваш брат?
– Лежит без задних ног в другой комнате, но там дышать нечем. Я только что открыл окно, пусть немного проветрится, пока вы мне скажете, что же он мог натворить такого, что им заинтересовался КГБ.
– Разумеется. У меня и к вам будут вопросы, не предполагал с вами встретиться здесь. Можем где-нибудь сесть, побеседовать?
– Я сам сюда вошел пять минут назад, вижу, шикарные апартаменты моей матери превратились в свинарник. Пойдемте на кухню, не знаю, там есть на что сесть?
Павел открыл дверь на кухню.
– Есть, две табуретки есть, стол грязный, но я найду тряпку, вытру. Проходите, пожалуйста, на кухню!
Елисеев зашел на кухню и сразу обратил внимание на черный закопченный потолок.
– Ну и запустил квартиру ваш брат.
– Вы бы заходили сюда, когда мать была жива. Не квартира была, а царские палаты: ковры, мебель. Все продал, пропил, наверное. Я сам живу в Москве, уже больше восьми лет не приезжал сюда. Знал, что мой брат работает в гаражном кооперативе сторожем, но не знал, что он так опустился. С завтрашнего дня займусь его лечением от алкоголизма.
– Уже поздно, не успеешь. Теперь его лечением займутся органы.
– Ах да. Вы еще не сказали, я еще не знаю, что он натворил.
– Вы знаете, не мог он вам не рассказывать об Адольфе Бюргере, точнее о фотографе Никитине Никаноре Ивановиче. – Елисеев открывает свой дипломат и вытаскивает фото Никитина, сделанное с трех сторон: слева, анфас и справа. – Вы знаете этого человека?
Павел посмотрел внимательно.
– Никогда не видел. Это и есть фотограф? Не знаю, как его звать, сам не встречался с ним, но брат говорил, что он познакомился с одним фотографом, якобы фронтовым другом нашего отца.
– И вы не захотели видеть фронтового друга отца? Я уже знаю, что ваш отец погиб на войне. Неужели не дорога память собственного отца, чтобы познакомиться с его фронтовым другом.
– Да никакой он не фронтовой друг. Брат мой в такие дебри не влезал, ничем не интересовался, даже не знает, какого года рождения наш отец, когда их в армию призвали вместе братом-близнецом. Этот фотограф рассказывал, якобы наш отец в сорок четвертом ему жизнь спас и погиб в его руках. Он лично похоронил отца с почестями. А нашего отца призвали в армию только в феврале сорок пятого года. Я в школе был следопытом. В свое время докопался, что их полк формировали только в конце апреля сорок пятого года и послали на передовую в район Кенингсберга. Я сразу понял, что это липовый друг.
– А насчет пойманного, точнее, расстрелянного им шпиона он ничего не рассказывал?
– Нет. Хотя я в свое время его спросил: «Что это за глупый шпион, пошел прямо на часового. Если хотел пробраться на территорию базы, сколько других удобных мест можно было найти, зачем переть прямо на часового? А он ответил: «Он думал, что я его пропущу». Я удивился и спросил: «А ты что, с ним знаком?», он ответил: «Я его никогда не видел».
– Год назад в Западной Украине люди узнали одного типа, который во время оккупации работал полицейским у немцев. Доложили нам. КГБ стал им заниматься. Выяснилось, что он еще в начале войны дезертировал из Красной Армии и перешел на сторону немцев. Вначале он обучался в разведшколе, затем, когда поняли, что он в разведчики не годится, отчислили. Когда его дело передали мне, во время допроса я возьми да спроси про Волкова, про того человека, которого твой брат застрелил. Тот тоже во время войны, как объяснил, попал в плен, а там согласился сотрудничать с немцами и тоже обучался в разведшколе. Этот полицай вспомнил Волкова и в разговоре как-то произнес, что инструктор по боевым единоборствам Адольф Бюргер всегда хвалил Волкова, ставил им в пример. В свое время в кармане убитого Волкова нашли телефон под именем Адольф, а телефон принадлежал фотоателье. Это я вспомнил, разбирая дело с участием твоего брата. Достал фотографии этого Никанора Ивановича, и полицай узнал его. Месяцев шесть наблюдали за ним и уличили, что он резидент одной иностранной разведки, работает фотографом под фамилией Никитин. Долго его раскалывали: хитер он, разведчик. Все же вынужден был признаться. Признал и то, что убийство Волкова он организовал в сговоре с вашим братом. Так что он знал, в кого и зачем стрелял.
– А зачем это ему нужно было? По просьбе фронтового друга отца?
– Нет. Он хотел заработать поощрение в виде отпуска домой. Пойдем теперь, разбудим его, он сам расскажет, как все это было.
– Он пьян вдребадан, не знаю, сможет ли что-нибудь вспомнить.
– Я там на подоконнике в комнате видел пивную кружку. Принесите, пожалуйста, наберем холодной воды.
Павел пошел в комнату, взял кружку, набрал воды и вместе с Елисеевым вошли в маленькую комнату, где спал Петр. Елисеев взял у Павла кружку с водой и горсть воды плеснул на лицо Петра. Тот тряхнул головой, вытер рукавом лицо и повернулся на другой бок.
– Ну ты, Паша, чудак! Дай поспать!
Елисеев вылил всю кружку на голову Петра. Тот вскочил и сел. Недоуменно смотрел на брата и Елисеева, стал руками щупать подушку.
– Как теперь я спать буду на этой мокрой подушке? – негодовал Петр.
– Теперь долго ты не будешь спать на этой подушке. Тебе и подушку дадут новую, и нары, почище твоей кровати, – спокойным голосом стал объяснять Елисеев. – Ты меня узнал?
– Узнал, Николай Иванович.
– А вы говорите, он вдребадан, не вспомнит. У него память лучше, чем у вас, – засмеялся Елисеев.
– Товарищ капитан, в последнее время вы часто снились мне. Я вас как будто ждал и боялся. Этот инцидент всю жизнь меня угнетает. Я не героем стал, а калекой. Так я хотел этого паразита, фронтового друга отца, задушить собственноручно, но… я очень трусливый, у меня не хватило мужества пойти заявить в милицию, что все это не так было. Совесть мучает, а ничего не могу сделать.
– Да, убить человека – большой грех, всю жизнь будет мучить совесть, – подтвердил Елисеев.
– Убить? – удивился Петр. – Если бы я его убил, я вообще бы сошел с ума. Меня мучает то, что я стал липовым героем, якобы блестяще выполнившим свои воинские обязанности, а в самом деле из-за корыстных намерений нарушил устав и правду об убийстве никому не говорил.
– Постой, постой! – прервал Петра Елисеев. – Как это не ты стрелял в него?
– Когда я им дал знак фонарем и они из леса пошли ко мне…
– Кто они?
– Этот нарушитель и Никанор Иванович, у меня руки задрожали. Боялся, что с высоты промахнусь, слез с вышки и решил стрелять из положения лежа. Все равно промахнулся, чуть задел ему левое плечо.
– А потом?
– А потом бросил винтовку, как последний трус, и убежал. Оттого и ранение ноги сзади. Потом услышал еще выстрел, но это не в меня стреляли. Это Никанор уложил этого нехорошего человека.
– А когда же ты из винтовки стрелял и попал ему в глаз?
– Это когда уже он был мертв. Никанор Иванович позвал, даже приказал подойти, взять винтовку и стрелять ему в лоб. Я боялся к нему подойти, думал, он опять в меня выстрелит. А Никанор Иванович говорит: «Не бойся, он уже мертв!» Все же у меня руки задрожали, в лоб не попал, а попал в глаз.
– Ну и дела! – Елисеев встал и пошел к выходу, открыл входную дверь и пригласил двоих, ждавших его на лестничной клетке, людей.
– Ну, липовый герой, тебе одеваться нечего, ты даже обутый уже, сейчас пойдешь с нами и расскажешь все это поподробнее. – Затем Елисеев обращается к Павлу. – Квартиру опечатать надо? Ведь он не скоро вернется сюда.
– Не стоит. В этой квартире прописана еще его жена. Она ушла от него, живет сейчас у родителей. Юридически теперь она хозяйка этой квартиры.
* * *
По улице идут Павел Антонов и Лариса. У обоих грустные лица.
– Ты говоришь, лет пять не заходила к нему домой? – спрашивает Павел у Ларисы.
– Да, как он отобрал у меня ключи, я к нему больше не ходила. За ним я следила постоянно, но издали, чтобы он не увидел меня. Все ждала, что он опомнится, ему надоест эта холостяцкая жизнь, и сам подойдет ко мне с извинениями. Ведь я его, паразита, до сих пор люблю. Он был моей первой любовью и, наверное, последней. Я теперь почти старуха, и еще буду ждать, пока он срок отбудет. А большой дадут ему срок?
– Убийство человека по предварительному сговору, нарушение уставных обязанностей, кто его знает, что еще припаяют. Я-то не юрист, не знаю. Видимо, большой.
– А ключи от квартиры ты у него не отобрал?
– Его квартира, видимо, давно не запиралась. Ни замков, ни ключей и ничего, что было при матери, не осталось. Ты купи замок, найми мастеров, пусть отремонтируют дверь. Когда в первый раз туда пойдешь, возьми кого-нибудь с собой, я боюсь, ты там в обморок упадешь. Можешь туда переехать жить, можешь в наем отдать. Квартира теперь твоя. Я тороплюсь вернуться в Москву, найти хороших юристов, проконсультироваться. Если нужно, хороших адвокатов нанять. Я даже не знаю, с какого времени нанимают адвокатов: когда идет следствие или когда дело передадут в суд.
Лариса вдруг заплакала.
Павел стал успокаивать ее.
* * *
Прошло еще пять лет…
В углу небольшой комнаты в доме Павла Антонова за письменным столом сидит дочь Антонова Маша и делает уроки. Мать стоит над изголовьем дочери и наблюдает. Дочь решает вслух:
– Два плюс пять плюс семь будет четырнадцать и два в уме, будет шестнадцать. Тысяча шестьсот тридцать четыре, правильно?
– Молодец, дочка, правильно. Теперь собери все в портфель, пойдем папу встречать.
– Куда? На вокзал?
– Нет, доченька, на вокзал не успеем. Возле дома мы его подождем.
– Я его попросила из Риги привезти мне что-нибудь вкусненькое. Что там есть такое, чего у нас нет?
– Рижский бальзам в таких глиняных бутылках, но это для взрослых, не для тебя. А тебе папа найдет что-нибудь вкусное, привезет.
Тут раздается звонок в дверь.
– Ну вот и папа приехал, видимо, брал такси, в метро так быстро бы не успел, – сказала Антонина и пошла открывать дверь. Дочь побежала за ней.
Вошедший в коридор Павел поцеловал жену, затем подбежавшую дочь поднял на руки, поцеловал и отдал ей небольшой дорожный чемоданчик, с которым он ездил в командировку, а сам стал раздеваться, переобуваться.
– Вот, Машенька, иди открывай, там тебе гостинцы есть.
Маша побежала с чемоданчиком на кухню и вскоре закричала:
– Ой, жвачки! И как много! Я в классе всех подруг угощу. А эта коричневая бутылка – рижский бальзам, папа?
– Ты это не трогай, дочка. Это не для детей.
– Ну как прошел семинар? – спросила Антонина.
– Весьма полезно. Я в своем докладе разнес в пух и прах тех консерваторов, которые цепляются за все старое, якобы уже не раз опробованное, боятся всяких новаций. Три дипломные работы моих студентов, что я представлял, решили внедрить в производство. Нашлись смельчаки, не боялись, решили внедрить. Согласились со мной, что это окупится очень быстро.
Пока Павел рассказывал жене о результатах своей поездки, он уже разделся, и они вместе с женой прошли на кухню. Там дочь уже достала вазу из серванта и все жвачки: кубики и кирпичики в невзрачной обертке, но для московских детей – диковинка, собирала в нее.
– Теперь слушай, Паша, и не ругай меня, что это письмо я не показывала тебе три дня назад, перед поездкой, была уверена, что ты, прочитав его, не поедешь на семинар.
– От кого письмо, от Петра?
– Нет, от Ларисы.
* * *
И вот Павел Семенович сидит на откидной скамейке в коридоре вагона держит в руке это письмо и мысленно ругает брата: «Ах Петр, Петр, почему ты выбрал такой путь?»
К нему подходит проводница и спрашивает:
– Сейчас буду чай подавать, вам опять три стакана без сахара?
– Да, доченька. У меня диабет, я сахар не употребляю, у меня заменитель.
Встает Павел Семенович и уходит в купе. Пассажиры на верхних полках спят, на нижней лежит пожилой мужчина и читает книгу. Увидев вошедшего Павла с грустным лицом и с клочком бумаги в руке, он заговорил:
– Вы второй день читаете этот клочок бумаги и шибко расстраиваетесь. Семейные неурядицы?
– Угадали. С братом плохо.
– Сейчас редко кто за брата так глубоко расстраивается, так убивается. Видимо, очень любите своего брата?
– Мы близнецы.
– Да! У близнецов совершенно иная карма.
* * *
В кабинете начальника лагеря сидит Павел и беседует с майором, начальником лагеря, с мужчиной средних лет с черными волосами, с густыми бровями и усами.
– Значит, он не желает отсидеть свой срок? – спрашивает Павел.
– Нет. Что-то другое его угнетает, то ли совесть, то ли чувство вины, а вероятнее всего, это последствия алкоголизма. Ведь он, по рассказам жены, в последние годы вольной жизни опустился до некуда. При этом человек полностью деградирует. Сейчас у него тяги к спиртному нет, но сознание еще долго останется сдвинутым.
– В момент подобного затмения он старается покончить с жизнью?
– Сейчас уже ребята выбили эту дурь из его головы. Он парень трусливый, а ребята здорово напугали. С воспитательной целью его привязали к кровати, чтобы он швы на животе не повредил, хотя рана у него небольшая: тупым ножом хотел живот распороть, но только кожу повредил, а кишки не задел. В таком положении они его хорошенько отлупили и напугали, мол, если он еще раз вздумает на себя руки наложить, они его отлупят до смерти.
– Страх страшнее смерти, – заметил Павел.
– Вот-вот! – подтверждает майор. – А сейчас в лазарете Вован. Это один криминальный авторитет, в лесоповале случайно топором поранил ногу, сейчас лечится. Брат твой его боится и ведет себя очень смирно.
* * *
В тюремный лазарет входит Павел в сопровождении майора. В небольшой комнате лазарета четыре койки, на трех из них лежат больные. На одной, что ближе к окну, лежит Петр. На койке напротив лежит здоровый парень, широкоплечий Вован, все тело в наколках. Лежит он на боку в одних трусах. Третий больной спит.
Увидев вошедшего брата, который по привычному для них способу приветствия поднял правую руку с раскрытой ладонью и приблизился к брату, Петр, вместо того, чтобы поднять свою ладонь и ударить по руке брата, сел, закрыл руками глаза и стал плакать, как ребенок.
Павел поздоровался с Вованом, сел на койку к брату, обнял его.
– Ну что ты, Петя, как ребенок, не стыдно плакать? Ты же мужчина, это тебе не к лицу, – стал успокаивать брата Павел.
– Я подлец, Паша, я не имею права жить, я должен умереть, но мне не дают здесь умереть.
– Не переживай Паша, ты обязательно умрешь, но после того, как проживешь отпущенный всевышним свой век. Самоубийство – это большой грех, непослушание всевышнему, уход из жизни раньше положенного срока, дезертирство с грешной земли. Поэтому таких людей прямиком отправляют в ад. Таких людей там наверху не любят. Даже на земле, ты же книг не читаешь, а то бы знал, что самоубийц раньше запрещали хоронить в общем погосте, как больших грешников. И люди их не уважают. Ты здесь, на Земле, проживешь годы, дай бог, несколько десятков лет, а душа в аду будет мучаться веками. Ты это понимаешь? Откуда ты взял, что не имеешь права жить? Даже однажды, когда ты хотел совершить грех, убить человека, господь бог одернул тебя за руку и ты с пяти метров промахнулся.
– Я убил собственную мать. Ты не знаешь, Паша, какой я подлец. Я писал ей, что я уже при смерти, чтобы она мне побольше денег выслала. Какая мать вынесет такое сообщение о любимом сыне? Конечно, у нее сердце не выдержало. Ты понимаешь это? Я убил собственную мать.
Павел засмеялся.
– Не будь ты дураком, Петя. Если бы мать узнала, что ты при смерти, она бы на последнем дыхании прилетела к тебе. А то, что денег она не высылала, это я ей писал, поскольку деньги тебе не нужны были. А о твоем состоянии она знала отлично. Я ей писал каждый раз все подробности, даже заметку из «Красной звезды», где было написано о твоем героическом поступке, я послал ей. А то, что у нее случился инфаркт, это так было начерчено всевышним. Подошел ее срок, и господь забрал ее на небеса. Ты об этом не горюй.
Петр обнял брата и стал целовать.
– Ты, брат, убрал булыжник из моего сердца, который давил на меня день и ночь… – Он слез с кровати, рукой поддерживая шов, и стал надевать тапки. – Извините, мне надо в туалет.
Вован тоже встал, надел тапки, поддержал Петра за спину, его свободную руку перекинул себе на плечо и, хромая сам, повел Петра на выход.
– Ты прямо как проповедник, очень убедительно напугал его потусторонними страстями, – как только больные вышли из лазарета, заметил майор.
– Я-то коммунист, сам не верю этому, но он верит в рок, для него это полезно. Конечно, своим поведением он всегда нервировал мать, но к смерти ее он не причастен. У матери были другие веские причины пережить инфаркт.
Тут заходят Петр и Вован.
– Он отличный малый, – заговорил Вован, – что-то в дурь попер, что у него много грехов, которые не дают ему жить.
– Да откуда у него грехи? – засмеялся Павел. – Один раз хотел совершить грех, лишить человека жизни, и то не сумел.
– Вот у Вована надпись на плече: «Не забуду мать родную!», он обещал и мне сделать такую татуировку, – радостно заявил Петр.
– Отлично, – вмешался в разговор майор, – и ты всегда будешь помнить мать, в смерти которой, оказывается, ты не виновен.
* * *
Павел Семенович на кухне своей квартиры завтракает. Антонина в халате и в бигуди подает мужу завтрак.
– Я помню, когда ты кандидатскую защищал, я письмо Ларисы два дня не показывала тебе. Была уверена, что ты бросишь все, побежишь брату помогать. Вчера получила это письмо от Петра, прямо испугалась. Думала, опять что-то не так, и опять в день защиты диссертации. Открыла, прочла, успокоилась. Ты извини, что я открыла твое письмо, я боялась, подумала плохое. Когда прочла первые предложения: «Здравствуй, брат, я жив, здоров, через месяц отмотаю свой срок», дальше не стала читать. Что он там пишет?
– Решили они с Ларисой после освобождения остаться там жить. В леспромхозе ему обещают выделить комнату. Ему там какую-то выгодную работу обещают, не пишет, какую. Просит выслать ему несколько моих старых костюмов, которые, как он пишет, профессору не к лицу надевать, а ему в тайге – самый раз. Сейчас пока в тюремной робе ходит, а после освобождения ему надевать нечего. На накопленные деньги Ларисы хотят обставить комнату.
– И костюмы, и пальто, и даже ботинки свои, которые уже не носишь, собери и отправляй, товарищ профессор. Брат уже тебе присвоил это звание. – Антонина стучит по деревянному подоконнику и плюет через левое плечо. – Да дай бог, чтобы ты защитился сегодня.
– А ты что, сомневаешься?
– В тебе я никогда не сомневалась, – целует в щечку мужа и кричит в сторону комнаты. – Машенька, папа уходит, иди, пожелай ему ни пуха ни пера.
На кухню заходит дочь Павла Семеновича – Маша, уже взрослая девушка, девятиклассница, в ночной пижаме, обнимает отца, целует и говорит:
– Ни пуха, ни пера, папочка!
– К черту, к черту, доченька! – Берет свой кейс и выходит из квартиры.
* * *
В спортивном зале школы идут соревнования между классами по волейболу среди девочек. За команду девятого класса «А» играет Маша Антонова. Она играет очень хорошо и разыгрывающие игроки часто стараются подбросить ей мяч под удар. И после каждой удачной атаки ее одноклассники скандируют «Маша! Маша!».
В спортзал заходит завуч, модная дама в короткой юбке и на высоких шпильках. Она обращается к учителю физкультуры, который в данный момент со свистком в руке судит матч:
– Сергей Тихонович, на минуточку остановите игру, я хочу делать небольшое объявление.
После очередной потери мяча судья дает длинный свисток и жестом показывает: тайм-аут.
– Внимание! Все слушают меня! – громким голосом говорит завуч. – Здесь какие классы? Девятые «А» и «Б». Значит, так: администрация плавательного бассейна «Дельфин» по просьбе нашей школы выделяет для нас тридцать абонементов на следующий месяц. Дирекция школы решила отдать эти абонементы в первую очередь тем ученикам, которые участвуют в соревнованиях по плаванию в сборной команде школы. Оставшиеся абонементы затем могут выкупить желающие. Значит, из девятых классов, – разворачивает бумагу и читает, – Козлов, Севастьянова, Силкин, Антонова и… и… и Филиппов. Завтра всем перечисленным ученикам принести деньги.
Завуч уходит, судья дает свисток на продолжение матча.
* * *
На кухне у Антоновых дочь Маша с матерью ужинают. Дочь говорит матери:
– Мама, велели завтра принести деньги, выкупить абонементы в плавательный бассейн «Дельфин».
– Дочка, ты представляешь, у меня уже денег не осталось. Вчера решила зайти на «Рижский» рынок, раньше я любила там делать покупки, давно туда не заходила. Наша перестройка ощущается там особенно. Перестраиваются только цены в геометрической прогрессии и только вверх. Все деньги оставила там, а купила меньше половины того, что наметила взять. Я отцу твоему давно говорю, что пора и мне устраиваться на работу, на одну зарплату сейчас трудно стало жить. Он говорит: «Жене профессора не к лицу стоять у прилавка». У отца зарплата только в начале следующего месяца. Он много денег потратил на ремонт своего «жигуленка». Придет, узнаем, остались ли у него деньги. Если нет, попросим с книжки снять.
* * *
Павел Семенович в пижаме сидит на диване и смотрит телевизор, где то и дело прерывается передача и показывают рекламу МММ. Он в сердцах плюет и выключает телевизор.
– Фу! Не дают спокойно смотреть телепередачи. До чего же надоела эта реклама. Это чистое насилие над телезрителем. Полощут наши мозги, как хотят. Сидя у телевизора можно и рассудка лишиться.
Так долгий период времени Павел Семенович включал телевизор, смотрел, злясь не только на рекламу, но на все передачи, которые вызывали у него раздражение. А таких передач в этот исторический период было весьма много, ибо события, происходящие в стране, одобряли не все телезрители. И, естественно, коммунист Антонов Павел Семенович не мог смотреть на эти события одобрительно. Каждый просмотр подобных передач заканчивался тем, что он либо в сердцах выключал телевизор, либо негодовал. Вот он смотрит о путче ГКЧП, вот дальнейшая разборка их деятельности, вот сообщение о Беловежских соглашениях, вот толпа людей несет по Тверской улице Москвы огромное полотнище российского трехцветного флага, вот вооруженные люди на грузовиках направляются к Останкинской телебашне, вот Мстислав Ростропович, прилетевший в Москву, с автоматом в руках защищает Белый дом, вот танки с моста прямой наводкой обстреливают Белый дом и из окон верхних этажей валит густой дым, и, наконец, во весь экран телевизора сияющий портрет Ельцина. И всегда Павел Семенович либо злился, либо ехидно улыбался, либо выключал телевизор.
И вот он, сидя на диване, читает газету, в сердцах бросает ее на диван и кричит:
– Антонина, ты представляешь, день коронации Ельцина сделали всероссийским праздником, а советские и пролетарские праздники постепенно ликвидируют. Вот дерьмократы!
– Что ты их хаешь? – из кухни отвечает Антонина. – Вы сами, коммунисты, затеяли эту перестройку, демократы продолжили ваше начинание, а потом попутно и вас оттолкнули от власти.
– Коммунисты о народе думали, правда, и о себе не забывали, но это мелочи. А эти дерьмократы совсем не думают о народе. Только стремятся как можно больше прихватизировать. Придумали какую-то ваучеризацию, якобы для справедливого разделения государственного добра между его населением. Ваучер, стоимостью, как минимум, машина «Волга», Дмитрич, наш сосед с первого этажа, продал за две бутылки водки и рад. А я сколько лет копил на «Волгу»? Думал, поеду моего внука из родильного дома привезу домой на «Волге», а теперь на эти деньги я куплю только четыре наваренные покрышки к моим старым «Жигулям». Как можно было так обесценить российский рубль? Коммунисты никогда бы не допустили такого. – Уже сел за стол на кухне, и жена стала ему подавать еду.
– А что же вы, коммунисты, так без боя, бездарно сдали свои позиции? – с упреком заметила Антонина.
– Знаешь закон кораблекрушения? Когда тонет корабль, его первым покидают крысы, а капитан покидает последним. У нас же получилось наоборот: первым покинул тонущий корабль КПСС его капитан, а крысы этого и ждали, они не просто разбежались, а под торжественный марш тех, кто стремился потопить его, уходили гордо, стараясь прихватить с собой что-нибудь ценное. Вот почему опешившая от такого поворота команда очухалась только тогда, когда корабль уже лежал на дне. Ну ладно с этой политикой, как бы нам в аэропорт не опоздать. Ты поедешь со мной брата встречать?
– Поеду, конечно. Как он звонил – «прилетаю с женой»? Я уже лет десятьт не видела Ларису. Увижу – не узнаю. А брата твоего не видела и того больше. Если бы не сходство с тобой, я бы, наверное, не узнал его.
– А сам-то я, когда видел их в последний раз? Когда ездил к ним, он еще был в колонии, отбывал свой срок. Помнишь? Он хотел себе харакири сделать.
– Раньше он почаще писал, то помощь просил, то с днем рождения поздравлял. Последние лет пять вообще что-то писать перестал. Вот что я думаю: у тебя два костюма, которые ты вообще не носишь. Они хоть поношенные, но не замызганные. Отдашь их брату. Я из своих нарядов кое-что отобрала, Ларисе отдам. Если она не обабела, ей подойдут, мы с ней были одинаковой комплекции. Они, наверное, у нас останутся, мы их разместим в Машиной комнате. Как он говорил, надолго останутся в Москве?
– Он говорил: «Мы проездом, на кругосветку, в свадебное путешествие». Какой-то чудной стал, пойми его. Велел обязательно приехать в аэропорт.
– Может быть, их с одного аэропорта на другой надо перевозить, просят помочь. Тогда я все эти тряпки соберу в одну кипу, возьму с собой, если домой не заедут, я их там вручу.
* * *
Вот они едут на стареньком «ВАЗ-2103» по дороге в аэропорт Домодедово с небольшой скоростью в правом ряду. Слева то и дело их обгоняют на большой скорости различные иномарки, новые «девятки», «Волги».
– Сколько же иномарок появилось на наших дорогах?! Летят как сумасшедшие, – заметила Антонина.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?