Читать книгу "Полуночное сияние звезд"

– Они выкинули меня, а я иду умирать за них. Потому что если не Бальз – то никто не спасет их от фашистского напора, никто не защитит, кроме Бальза Майера. Они будут сидеть в своих тепленьких домах, а я буду истекать кровью лишь затем, чтобы и дальше они могли пить чай по утрам, а кофе – ровно в три, не сбиваясь со своего графика абсолютно никогда, Кристофер. Я бы мог ему мягко сказать, что война на территории Швейцарии не ведется и вряд ли вестись будет, но не стал. Он был безумен, возможно; но он понимал и кое-что еще. Его нужда была в том, чтобы добиться чего-то великого. Он ждал возможности, ждал упорно и долго, и, наконец, дождался открытия Второго фронта. Он уходил, чтобы умереть или прославиться – вот зачем он уходил; он не говорил об этом прямо, но это практически прямым текстом читалось в его взгляде. Он был монстром, но монстром одиноким – его жизнь, возможно, пострадала из-за той роковой ошибки, названной им «собачьим инцидентом», и после это, вполне возможно, пошла под откос.

– И, если надо, я умру за них. – так закончил свои слова Бальз, обманув всех сидявших рядом, как ему казалось.

–Как и все мы, старичок, – негромко произнес Марти. – Очень проникновенная речь. Я на секунду подумал, что нам всем тут конец, Майер. Ну, знаешь, тут ты выхватываешь у Стефана нож… -Так я ему его и отдам, – флегматично заметил Стефан, не отрываясь от деревяшки.

– …И по очереди вырезаешь каждого из нас. Ну, знаешь, после такой-то истории грех было таким мысли отбросить, смекаешь?

Бальз просидел секунд пятнадцать, размышляя. Я даже тогда напрягся, когда его лоб прорезала глубокая морщина, а брови сдвинулись в тугую линию.

– Шутить надо мной вздумал, Марти? А потом расхохотался. Смех был таким заразительным, что ни я, ни Марти не смогли устоять – мы смеялись долго, выплеснув в этот смех все свои страхи, переживания и горести, а слезы наши – блестели на лицах еще несколько минут после. Даже серьезный Стефан добродушно посмеивался, не убирая рук с заготовки.

– Черт, вот свезло-то с такими попутчиками ехать, – сказал Марти, утирая слезы белым платком. – Ты удивил меня, Майер. Я и подумать не мог, с каким психом буду умирать плечом к плечу! Ну да к черту. Эй, смертники, где это мы сейчас?

Я заметил указатель еще пять минут назад. Я подумал кое-о-чем, улыбнулся, и сказал своим новым друзьям:

– Мы там, где умер Кристофер, ребята. Вы убили его лишь своим присутствием – и помогли появится кое-кому еще. Господину Мозесу, взрослому человеку.

Под дружный смех нашей четверки мы въехали в распоряжение 109го пехотного батальона.

13. Давние знакомые

В свои 24 года я был отважным, отважнее и смелее, чем сейчас. Я без страха и упрека со стороны решился уехать на верную смерть, и уверенности в глазах моих было так беспредельно много, что, казалось, ее хватит еще на несколько менее уверенных человек. Я ехал и видел страх в глазах других, поражаясь, как могли они дрожать и нервничать, пока я оставался холоден, словно лед. Я ехал и про себя усмехался, думая, что если на подступах к фронту у этих «храбрецов» затряслись поджилки, то что же будет там, где разрывы совсем рядом, а смерть кружит над головой, собирая свою ужасную жатву, словно бы пахарь в самом начале осени? Уверяю тебя, о моя Оливия – сейчас бы я не смог оставаться таким до ужаса спокойным, как бы ни старался; но в 24 года человеку подвластно все. Мои 24 года были временем особенным, разительно отличающимся от всего остального – расцветом моей юности и началом осмысления зрелости, временем, когда я чувствовал в себе силы, многократно превосходящие те, что во мне обитали раньше. Но, как это обычно и бывает, силы эти проявлялись до какого-то определенного момента; наскоро брошенное слово, домысел или случай, поначалу незаметные, могли уничтожить все, чем гордился я, за секунды – а я бы даже не обратил на это никакого особого внимания.

109-ый пехотный был местом особым – батальон, собранный из ветеранов и «недобитков»; закаленных в боях французах, молодых швейцарцев и обычного крестьянского люда, набранного то там, то тут – словом, батальон этот был далек от стандартов военного ремесла. Швейцарцев, как оказалось, было достаточно много – помимо нас четверых я заметил еще как минимум с десяток, правда они отказывались вступать в сколько-нибудь связный и долгий разговор, ограничиваясь стандартными ответами на наши вопросы: из Цюриха, два дня, не курю. Эти парни были и моложе, и старше нас – но они утратили эту искрометную тягу к жизни, что сквозила в нас четверых, и, хоть мы и пытались, мы никак не могли заразить и их, к превеликому нашему сожалению.

– Эх, да они уже готовы умереть, Кристофер, – присвистнул только Марти после очередной попытки разговорить парня из округа Берна по имени Матиас. – Ты посмотри на их рожи – никакой тяги к жизни, абсолютно… И он был прав, безоговорочно прав. По лицу этих парней читалось многое – сожаление так и сквозило через рассеянные улыбки, когда они, отрываясь от своих мыслей, пытались что-то нам отвечать. Сожаление и страх – и, в общем-то, это было правильно, было логично и закономерно, ведь всего лишь ночь – и только она отделяла нас от того, что могло оборвать нашу жизнь или же продолжить; продолжение это, правда, могло быть не столь приятным и радостным, и они… Они, как мне кажется понимали это – в отличии от нашей четверки.

Мы въехали в Сан-Рафаэль вечером; солнце уже клонилось к закату, когда нас окрикнули французской речью, призывая выгружаться из машины. Схватив свой мешок с вещами, я выпрыгнул из кузова вслед за Бальзом, и именно тогда я по-настоящему засомневался. Пока я ехал, признаюсь – я на время забыл, куда и зачем несет судьба меня, но, увидев приземистые здания, в которых располагались солдаты, сомнения начали одолевать мою запутавшуюся душу.

Машина остановилась в пределах лагеря, рядом с дюжиной таких же, по-видимому приехавших ранее. Грунтовая дорога, по которой мы приехали, ветвилась и дальше, обеспечивая проезд к трем зданиям: к казарме, где нам пришлось заночевать, к арсеналу, где хранилось практически все оружие, и к штабу, в который мне, к сожалению, так и не удалось попасть. В глубине души я надеялся, что про нас, четверых швейцарцев, забудут, но всем, кто ехал в нашей машине, было приказано выстроится в одну линию. Перед нами стоял человек, немолодой и некрасивый, с густыми черными волосами и бровями, неровной линией протянувшейся под черными в сумрачном свете глазами. «Чертовы французы» – только и протянул тогда Марти, встав по левую от меня руку. Нас было около двадцати: четверо швейцарцев и французы, напуганные и в то же время бесстрашные, стоявшие гордо, расправив спины. Кто-то был молчалив, и, казалось, был горд своей силой духа, так явно проступающей в этой нарастающей и гнетущей тишине; кто-то, напротив, тихо и бегло перебрасывался фразами друг с другом, но до определенного момента. Моментом этим был голос француза, стоящего перед нами. Прочистив горло, он выкрикнул фразу, непонятную мне, но властную, ту, с которой бы не смог спорить я, даже обладая бесстрашием, а быть может, и глупостью Марти.

– Он говорит, что мы приехали сюда умереть, – с ухмылкой перевел нам тогда Бальз. – Чтобы мы были готовы. Француз говорил, а Бальз переводил; как сам он утверждал, перевод был точным, но я сильно в этом сомневался – на Майера нельзя было полагаться наверняка, уж это я уяснил точно. Француз не умолкал, выстреливая одной фразой за другой, где-то затихая, а в некоторых местах – даже доходя до крика, выбрасывая вперед руку, сжатую в кулак. Под конец своего монолога он слегка покраснел, на лбу билась тонкая жилка, а в глазах блестел огонь – и, как мне тогда показалось, в глазах его соотечественников он присутствовал тоже.

– Таак… -начал свой вольный перевод Бальз. – Его зовут Жан-Жак Пети, и он лейтенант, будет нашим начальником. Он, – Пауза. -Он говорит, что сегодня нам выдадут форму… и оружие… а, нет, оружие завтра… черт, как быстро! Мы многозначительно обменялись взглядом с Марти, но я промолчал. Он, правда, не удержался и закатил к небу глаза.

– Кажется он говорит, что Второй фронт должен открыться завтра и мы выезжаем уже на рассвете. Да, точно – в пять утра. И мы… мы соединимся с другими батальонами, чтобы ударить немцев сзади, да, пока Союзники будут высаживаться со стороны океана! Да, все верно! -и, обрадованный, он перевел взгляд с него на нас.

– Продолжай, – шептал ему я, и Бальз снова начал говорить

– Он желает удачи. И говорит, что смерть, возможно, опутает каждого из нас. Видите, кулаком трясет? Он это… говорит о немцах. Что хоть мы и должны погибнуть все до единого, но но мы должны показать, что такое Франция и французская сила, которая не знает… не знает…

– Границ? -Да, наверное, Стефан. Не уверен. – Бальз утер взмокший лоб и продолжил. – Он говорит о том, что сейчас нам дадут поесть, а потом нам нужно будет надеть форму и ждать. Спать нельзя. Говорит, что все может начаться раньше. В этот момент Жан-Жак Пети замолчал. И только тогда обратил внимание на Бальза, ни на секунду не умолкающего, а что-то с жаром передающего своим соседям.

– Что-то про Бога и про Францию… Черт, вот же язык! Ну, я думаю…

В тот момент Бальза ухватили за локоть и с силой выдернули из строя. Пока он летел на землю, лейтенант прокричал ему какое-то обвинение. Бальз, ошеломленный, полулежа на земле, отвечает ему что-то, после чего происходит неожиданное.

Жан-Жак Пети начинает хохотать, после чего спрашивает у нас:

– Как же вас сюда занесло, дети? Хорошо поставленная немецкая речь, почти без акцента – вот что, по-видимому, отличало хорошего командира в эпоху немецких завоеваний, подумал тогда я. Но, не успел я поделиться своим наблюдением с остальными, как он рявкнул:

– Ты, – указывая пальцем на Бальза. – Встать в строй. И заткнись, потому что я все сказал. Еще раз увижу, что ты меня перебиваешь – будешь расстрелян в спину как дезертир. Или отправлен домой. И, если честно, я даже не знаю, что может быть хуже для немецкоговорящего урода вроде тебя, солдат.

– Я швейцарец… -начал тогда Бальз.

– Умолкни, – коротко оборвал его лейтенант. Бальз смотрел на него тогда с яростью, такой, какой не видел еще я – но, мне казалось, что я успею еще насмотреться на нее с лихвой, стоит мне еще сутки побыть подле него. Он с неохотой встал и занял свое место в строю, сменив гримасу ярости на улыбку – но такую холодную, что сомневаться не приходилось – гнев свой он прогнал, но не так далеко – придет время, и он выпустит его наружу, и тогда… Но его лицо было не главным – тогда.

– Вы, швейцарцы. Вы не первые тут такие. Приезжаете, балакаете на своем – и думаете, что к вам особое отношение? Только лишь потому, что вашу страну миновали все те ужасы, что случились с нашей? Ты, – вновь показал он на Бальза. – Ты знаешь, каково это – терять кого-то из-за внезапно сброшенной бомбы? Из-за того, что твой город встал на пути фашистской машины, уничтожающей все и вся, из-за …простого желания кучки чудовищ? Знаешь, что такое смерть близких, да? Бальз не ответил. Где-то в глубине его, наверняка, все еще пожирала ярость и гнев, но они отступили, стоило только лейтенанту спросить то, что ужасало каждого из нас. Ведь на самом деле, мы были изнеженными мальчиками, слепо воспевающими войну как очищающее средство, не более; для кого-то же война, однако, была вестником Апокалипсиса, ужасающим и личным… очень даже личным. Кто-то из стоящих с нами в одной линии мог потерять отца или мать, наверняка были и такие, кто потерял обоих – и руки их сжимались не потому, что они боялись, а потому что они наконец получили право. Священное право мести захватчикам. Лейтенант подошел почти вплотную к Бальзу и сказал ему, просто и ясно:

– Ты умрешь тут, во Франции. И я умру. И все они – умрут. Подумай над этим, и беги, пока не поздно – у вас, швейцарцев это право есть. По крови право.

После чего он отошел и крикнул всем одно слово, после которого вся линия разветвилась и направилась к казарме.

– Разойтись, – почти что прошептал Бальз. Мы стояли возле него, повернувшись к нему. Бальза била мелкая дрожь, а грудь его раздувалась, подобно мехам в кузнице; в глазах стояли слезы, а кулаки были сжаты, побелев.

– Это несправедливо, дружище, – хлопнул его по плечу Марти. – Он настоящий урод. Откуда ему знать, зачем ты… -Да нет, он все правильно, Мартин, сказал, – отрывисто сказал ему Майер, постепенно приходя в себя. – Просто это… нельзя говорить, что кто-то умрет. Никогда нельзя.

– Но зато он не соврал нам, – флегматично заметил Стефан. – Это – худший расклад, но зато мы не будем тешить себя ложными надеждами, верно? И вообще, нам, кажется, надо поесть – и к казарме. Кто за? Четыре руки в воздухе. Четверо швейцарцев брели тогда в сторону столовой, а французы шарахались в стороны, едва услышав немецкую речь. У каждого из этих четверых в руках было по тяжелому серому мешку, а у одного на поясе к тому же болтался нож. Если бы ты могла тогда видеть нас, Оливия, то улыбнулась бы, гарантирую: казалось, будто всем нам по колено не только одно лишь море, но и все мировые океаны, тихо бьющиеся о скалы где-то вдалеке. После ужина (довольно среднего, скажу я тебе), мы получили форму и отправились в казарму. Места совершенно не было, немногие койки вмещали на себе по два-три ссутулившихся француза, что сидели, погруженные в себя; многие, в том числе и «местные» швейцарцы, сидели прямо на полу, прислонившись к стенке, занятые своими делами, самыми нужными и одновременно важными на их скромный швейцарский взгляд. Кто-то из наших земляков сидел без движения, перебирая в руках загадочные талисманы: ключи, иголки и тому подобную железную мелочь, взятую, по-видимому из дома. Кто-то дремал; один что-то усердно писал в тонкой тетради, изредка поднимая затравленный взор и оглядывая помещение, словно бы надеясь увидеть кого-нибудь знакомого.

– Боже правый, да это же комната смерти, – выдохнул Марти. – Посмотрите на этих будущих мертвецов – они же уже готовы, черт возьми. И, знаешь ли, дорогая – он был прав. Сидящие в этом тесном помещении, казалось, утратили тягу к жизни – настолько сильно обреченность сквозила в каждом их, даже едва заметном, движении! Они уже были мертвецами – с глазами серыми и потухшими, с бледной кожей и застаревшими слезами на глазах, которым не нужно было приказывать идти на смерть, потому как при первой же возможности они нашли бы ее сами – вот какое впечатление производили эти ребята. Французы, ехавшие с нами, еще полчаса назад преисполненные праведным гневом и яростью сидели тут же, тихо разговаривая с соотечественниками. И по их лицу было ясно – день или два в этой казарме превратят их в таких же ходячих трупов, если даже не хуже. Мы аккуратно прошли между этими людьми, и уселись практически у дальней стены, прямо на пол, не заботясь о чистоте его и температуре. Когда я садился, я был уверен, что форма разойдется по швам (настолько крошечный размер был мне выдан), но этого не случилось – и вот мы сидели в тесной и прокуренной казарме, где французам оставалось переждать последнюю ночь перед боем – настоящим, но не первым. Они надеялись на победу – все было так, но свое первое противостояние они, казалось, уже сдали – это было видно по их лицам, движениям, жестам. Первый свой бой – психологический, был ими уже давно проигран.

– Сколько времени, Кристофер? – спросил у меня Марти. – Я бы, конечно, посмотрел время на своих, но как ты знаешь, проблемы с биологическими часами несут отражение и на часы… – Хватит нести чушь, Марти. – прервал его словесный поток я. – Двадцать минут одиннадцатого. До высадки примерно… – Шесть с половиной часов. Плюс-минус десять минут. – встрял Стефан. – И, к тому же, мы должны выехать раньше. Мне кажется, что за час. А быть может, и через минуту, чтобы, не дай Бог, не опоздать.

– Да, точно. Как всегда емко, Стеф, – безразличный ответ Марти. – Ты, кстати закончил свой очередной шедевр?

– Посмотри. – Достает из сумки деревяшку. – Как, нравится? Я не обращал внимания на их разговор еще минут пять или около того. Но когда Марти толкнул меня локтем и всунул мне что-то в руку, мне пришлось опустить глаза и взглянуть на кусок дерева. Я знал, что Стефан был волшебником, но такого я, конечно, никак не мог ожидать. Глаза полезли на лоб, дыхание сбилось, а сердце на долгие секунды замерло в груди. Я глотал воздух и не мог его выдохнуть наружу, но, справившись, только и смог прошептать:

– Это… это..

– Ну, конечно, не идеал, но все же. Красивая девка. Долго я над ней трудился, долго, -улыбался нам Стефан, пока я не мог перевести дыхание. – Она валялась у меня больше месяца, и каждый вечер я понемногу ее шлифовал. Ну, знаете – очертания губ или носа… Но полностью у меня вышло только сегодня – странно это, правда?

Я понемногу стал оживать – кровь спускалась от головы к остальным частям тела, помутнение отступило, и я наконец смог выдавить из себя всего один вопрос, но настолько важный, что наша четверка умолкла на бесконечную минуту:

– Откуда… ты… ее… знаешь? Наверное, эту фразу я прорычал, а не сказал, а в голосе моем было слишком много такого… злого, чего я никогда за собой не замечал. Но на это была причина, всего одна, но своей значимостью затмевающая все остальное. На моей руке лежала деревяшка с вырезанным на ней лицом. Твоим лицом, Оливия. Погрешность могла существовать, я это понимал – но ни на одну секунду я не сомневался в другом. Как только я перевел на нее взгляд – я узнал тебя, без сомнений и пристального разглядывания узнал, словно бы уменьшенная твоя копия сейчас была рядом со мной, и глядел я в глаза твои так, как когда-то глядел, стоя в двух шагах от Оливии Бласс. Стефан не стал задерживать взгляд на моем лице – по нему и так все было заметно, слишком явно и слишком… болезненно отразилось знание мое на нем, что, конечно и бросалось в глаза. Отвечать он не торопился, но, спустя какое-то время начал.

– Оливию? Ох, я познакомился с ней случайно. И, если честно, видел ее всего лишь один раз. Я подаюсь вперед, жадно выхватывая каждое слово, отключив все мысли и слушая, слушая, слушая… Наверняка в тот момент мое лицо было глупым, чересчур удивленным для места, в котором удивлению больше совершенно нет места. А Стефан тем временем продолжал:

– В тот вечер я, как обычно, взял ключи отца, стоило ему только уснуть. От машины, разумеется. И я покатил по дорогам, так, как делал это постоянно, не зная, куда приведет меня слепой случай. Я ехал не так долго, когда заметил огни, которые освещали, казалось, весь мир вокруг. Эти огни выхватывали маленькую деревню у подножья горы, шикарные горные гряды, лыжную трассу и высокий шпиль этой части Альп. Он называется Маттерхон – так, кажется. Это она мне рассказала. А свет этот… этот свет… – Свет этот был «Перреном», великолепным и единственным, – чуть ли не прошептал я.

– Что, Кристофер? Ах, ладно. Я въехал на дорогу до этого источника света, отеля, – продолжал Стефан. – Проехал совсем ничего, когда – бум! – и я ударил по тормозу чуть ли не двумя ногами, потому как на дорогу выбежала девушка, красивая девушка, каких я еще не видел. Эта девушка. Она посмотрела на меня тогда так… так преданно, что на секунду я потерял дал речи. По ее лицу было видно – она плакала, до того, как я чуть не сшиб ее на подъезде к этому… Маттерхону. Она подбежала к дверце с моей стороны, и начала умолять увезти ее оттуда, увезти как можно дальше и поскорее. Я, конечно, всякого видел, но такого – чтобы девушка сама прыгала к тебе в машину и умоляла увезти – еще не было. Однако, я с охотой согласился – она была более, чем привлекательна. Я слушал его спокойно, не давая эмоциям выйти наружу – потому как, позволь я себе это, все бы изменилось в тот же миг. Я не был в этом уверен, но нож Стефана скорее всего оказался где-нибудь в его молодом теле, а его пренебрежительный тон, каким он говорил о тебе, затих бы навсегда. Но я слушал, преисполняясь ненавистью. К себе, к нему, и к… тебе, конечно же к тебе, дорогая моя.

– Так вот, узнав, что я приехал из Мартиньи, она просила, нет, умоляла меня отвезти ее туда, потому как в этом отеле у нее были одни лишь неприятности, – говорил всем нам Стефан, но обращаясь лишь ко мне. – И я сделал это. Но в пути я заметил одну странность – ее настроение, переменившиеся со скоростью пули, не иначе! Еще двадцать минут тому назад она готова была разрыдаться на капоте моей машины, но при въезде в мой городок… Веселью ее не было конца – она хотела обежать весь город, залезть на бедолагу Минотавра, кричать так, чтобы и на самом Сан-Лоренце было слышно! Она обманывала меня, это я понял, да. У нее не было проблем – она просто захотела убежать с первым встречным, которым в тот вечер оказался я. А потом произошло нечто такое, чего я никак не ожидал. Сердце, отбивающее бешеный ритм, тогда на секунду остановилось. За последний день, кажется, я разучился удивляться, потому как жизнь моя странным образом подбрасывала мне такие невероятные события и факты, что впору было становиться мудрецом, говоря о тех вещах, что происходят уже добрую тысячу лет.

– Я сидел в машине и глупо улыбался, пока она бегала вокруг Минотавра, кричала и смеялась, – с улыбкой проговорил Стефан. – А потом она села ко мне в машину, поблагодарила, и буквально набросилась на меня. Целовала меня, и дышала мне в шею жарким своим дыханием. Шептала в уши то, что я хотел бы услышать от каждой мною виденной девушки. Покусывала за щеки и подалась вперед ко мне, для того, чтобы… -Прекрати. Умоляю, Стефан, – нетвердо сказал ему я. – Я не хочу ничего об этом слышать.

– Так история подходит к концу, друг, – просто ответил он. – Когда я уже готов был продолжить наше знакомство, дверь с ее стороны распахнулась. Твердая мужская рука вытащила ее из салона, а мне, растерянному, голос приказал убираться. Убираться, а не то я закончу свою жалкую жизнь прямо там же, на центральной площади Мартиньи.

– Это был ее отец, верно? – спрашивал я тогда.

– Да, я думаю. Ее отец. Боже, что за девка была… Представляешь, я так и не узнал ее имени. И где она теперь? -Стефан мечтательно заводит глаза, откидывая со лба прядь светлых волос. -А ты-то откуда ее знаешь, Кристофер? Почему она так для тебя важна? Черт, я знал ее час или около того – и она остается для меня загадкой! А ты чуть ли не готов убить меня только за то, что эта девка… – Оливия Бласс. Я расскажу, если хочешь. Но история эта будет долгой. И я начинаю рассказывать им свою (нашу) историю, не забывая упомянуть ни о чем. Они молча слушают, не перебивая, даже тогда, когда слезы в моих глазах начинают слышаться и в моем голосе, и в моих поступках, о которых я так смело и прямо говорю.

Я проговариваю с ними до половины второго ночи, по пути выкурив с дюжину сигарет. И тогда, когда Марти собирается уже что-то на это сказать, в казарму входит наш лейтенант. Говорит что-то на французском, потом с недовольным видом разворачивается и уходит, а Бальз говорит нам ровным, бесцветным голосом:

– Нам нужно получить наше оружие. Там, в арсенале. Потом по машинам. Выезжаем через полчаса. В пути будем около часа.

Потом молчит, будто бы взвешивая, стоит ли нам говорить или нет то, что сказал Жан-Жак Пети в конце. Но все же решается, и напоследок мы слышим:

– Он сказал, что нас всех ждет смерть. Каждого. И еще он сказал, что мы примем ее, как и подобает настоящим французам.

– И ни слова про швейцарцев, – вздохнул Марти, поднимаясь навстречу судьбе.