Читать книгу "Полуночное сияние звезд"

9. Кристина Бласс

Она стояла там и приветливо мне улыбалась – словно бы не было расстояний между ее и моим миром, а так же промежутка, долгого и напряженного, промежутка в два с лишним года, заставившем меня изменить свою жизнь. Твоя мать улыбалась мне в отдающем ослепительной белизной фойе «Перрена».

Не то, чтобы я не ожидал тогда ее увидеть – я ожидал увидеть не ее, понимаешь? Только один человек, как я думал, мог назвать меня по имени, уставшего, в тот удивительно холодный летний вечер! Только ты должна была стоять позади, изумляясь такой необыкновенной, но приятной встрече! Должна была. Должна!

Кристина Бласс улыбалась мне, покачивая головой из стороны в сторону, приговаривая еле слышно:

– Кристофер, какой же ты стал… А мне ничего не оставалось делать, кроме как сдавленно ответить ей:

– Добрый вечер. Я вспоминаю эту ожившую картину, сцену, которая должна была бы быть немой: я, запыхавшийся и раскрасневшийся, с потрепанным чемоданом в руке, в своем сбившемся пиджаке стоял там в изумлении, а женщина за стойкой, оправившись от беспокойства, продолжала свою работу. Люди в вечерних фраках и пиджаках проплывали мимо, туда и сюда сновали выбритые, элегантные официанты, а мы с твоей матерью стояли и смотрели друг на друга. Наконец, она прервала эту затянувшуюся паузу:

– Я могу пригласить тебя к столу? Мы так давно не виделись, нам есть о чем поговорить.

– Простите, Кристина, я… я немного не в лучшем виде… -Да брось ты! Я настаиваю на этом, серьезно! – сказала мне Кристиина Бласс, почти уже отвернувшись, торопливо идущая к своему столику. – Эй, догоняй! И вот уже ничего не оставалась делать мне, кроме как уныло плестись за ней, не смотря ни на кого по отдельности, дабы не смущать других видом своим и эмоциями, явно отражающимися на моем усталом и бледном лице. Я наконец-то настиг ее у столика возле окна: она вся сияла, в глазах ее было больше жизни, чем помнил я раньше – на плечах ее я видел легкий загар, тем более удивительный в этом странном и необычном месте – в гостевом зале «Перрена». Никогда не был силен я в моде, но мне кажется, что одежда ее была тщательно подобрана у лучших европейских модельеров, а опал на перстне ее играл совершенно другими красками, отличаясь от красок 1937го. Мы сидели, не нарушая молчание, когда к нам подошел официант. Я не вслушивался в ее быструю речь, когда она, поманив его ближе к себе, что-то прошептала ему на ухо, еле заметно раскрывая рот. Он оглядел меня, тщательно всматриваясь в каждую деталь моего туалета, надолго задерживая внимание на лице моем, нисколько не подходящем для подобранной мною одежды, после, обернувшись и выслушав Кристину Бласс, бросил на меня последний взгляд, и ушел так быстро, что я не успел даже возмутиться его неприкрытой наглости. И именно тогда Кристина начала говорить:

– Кристофер, дорогой мой, я совершенно не ожидала тебя здесь увидеть! Как удивительно, что мы… -Подождите, Кристина – перебил я ее. По лицу ее пробежала тень, но она не подала никакого вида, словно бы уже тогда знала, о чем я ее спрошу. – Скажите, умоляю, скажите, что Оливия приехала с вами! Кристина Бласс смотрела на меня, не показывая никаких эмоций. Она не удивилась, не вскинула в изумлении бровь, не вскочила, оскорбленная, со стула – ведь она поняла все еще наверное в тот миг, как впервые увидела меня тем летним вечером. И я не мог спросить ее еще раз – мне оставалось лишь сидеть и ждать, ждать реакции ее или ответа, правды или лжи, облегчения или чувства утраты. Понимаешь ли ты, Оливия, какая трагедия разыгрывалась в тот миг в душе моей? Мне казалось, что Церматт – это что-то, что сделает меня взрослее, самостоятельнее, лучше. Я считал, что уехав из Винтертура, я обрету наконец цель, у меня появятся обязанности перед собой и окружающими, и я найду наконец что-то, ради чего стоит пробовать жить, невзирая ни на что! Но на самом деле я искал тебя. Я ехал к тебе. Я не знал твоего адреса, поэтому и не писал тебе писем. Я не мог поехать в твой родной Берн – я бы попросту потерялся там. А Церматт! Там я надеялся найти тебя, встретить случайно в светло-желтых тонах освещения гостевого зала, застенчивую, смотрящую на часы и ждущую чего-то особенного… Я бежал к тебе сквозь ветер и дождь, забывая о трудностях и прошедших годах, и имя твое выбивало в голове точный ритм, умоляющий, ведущий… ведущий. И вот я находился там, и Кристина Бласс, женщина, воспитавшая тебя, сидела прямо предо мной, не желая ответить, где же ты, лишь смотря на меня так спокойно, заставляя мое сердце совершать работу на пределе своих возможностей, словно мотор на крутом подъеме, Оливия! -Мы не общаемся уже больше года, Кристофер. Она уехала в Европу со своим мужем. Два предложения. Пара десятков слов – и беспокойство и переживание в моей голове, появившееся при подъезде к Церматту, просто напросто перестало существовать. Эта новость не принесла ничего, кроме отчуждения и осознания чего-то невозможного, несбыточного… нереального. Мне оставалось только сидеть, осмысляя это простое предложение – ведь ты, как оказалось, была замужем. Нет, конечно, я допускал что-либо такое, но не хотел в это верить – не мог. Я сидел, и казалось, сама атмосфера теряла свой цвет – настолько бесцветным становился тот вечер!

Но прежде, чем совсем раскиснуть, я решился поднять на твою мать глаза и переспросить:

– Она… она замужем?! -Да, Кристофер, – ответила мне Кристина. – После того, как мы уехали из «Перрена», она несколько недель ходила какой-то подавленной, не хотела ни с кем говорить, даже со своим горячо любимым папочкой, представляешь? Она была, знаешь, -Пауза. – Несчастной. Да-да, именно так мне и казалось. Внезапно мне захотелось уйти. Встать, и прямо к черту выйти на улицу, ощутив на своем лице только капли дождя – ощутить, как природа понимает мою грусть, и грустить вместе с ней, минуту или же всю ночь, пока усталость наконец не сломает меня, и не погонит в постель первого встречного отеля, где забудусь я, не давая отчета ни перед кем. Мне захотелось встать и уйти – на край света, если получится, или еще дальше! Куда угодно, пожалуйста, но только не туда – ведь там, казалось, все было пропитано твоим духом и лица всех окружающих женщин неумолимо напоминали твое – а это, знаешь ли, было особенно трудно выносить после тех ужасающих слов.

– Кристофер? Ты слышишь меня? – перебила мои размышления Кристина Бласс. – Ты что, расстроен? Ох, не стоило тебе говорить… -Нет, ничего страшного, правда! – начал неловко оправдываться я. – Просто я сильно устал с дороги. Мне хочется… хочется прилечь, как вы понимаете.

– Конечно, дорогой, понимаю! Я живу в 420м номере, и ты мог бы поселится по соседству! – в глазах Кристины внезапно появился дикий огонек, стоило мне упомянуть о ночлеге. – Ты мог бы снять номер где-нибудь неподалеку, а завтра с утра мы… -Спасибо, но нет, -жестко ответил ей я. – Мне хотелось бы переночевать в другом месте. Здесь это будет тяжелее. Возможно, мой голос принял тогда слишком категорические нотки, потому как настаивать она не стала. Но, когда уже я стал подниматься из-за стола, так и не дождавшись своего заказа, она дотронулась до моей руки и произнесла тихим голосом:

– Видимо, моя дочь была тебе так дорога, Кристофер, так дорога… Ох, мне так жаль, что ты узнал все это так поздно! Я прошу тебя о встрече, дорогой. Например, завтра, здесь – прямо за этим столиком, часов эдак в десять утра – хорошо? Я бы много чего рассказала… -Пауза. – О том, что тебя может заинтересовать. Я кивнул головой, ответив ей согласием. Я знал, о чем она хочет поговорить. О тебе, Оливия Бласс. На следующее утро мы встретимся лишь для того, чтобы я что-нибудь еще узнал о женщине, что полностью захватила меня, словно прогрессирующая болезнь, сжигающая изнутри мое столь еще юное тело. И как мог я знать, что Кристина мне сможет предложить – профилактику, лекарство или продолжение моей страшной агонии?

– Значит завтра в десять, Кристофер! – прокричала мне напоследок твоя мать и помахала рукой, доброжелательно улыбаясь, покуда я разворачивался и шел к выходу, находясь в самом, наверное, отвратительном настроении за те сложные два года. Я хотел бы перестать тогда думать о тебе, так сильно и страстно желал я, но так и не смог. В голове моей тогда крутился только один вопрос, сводя меня с ума своей простотой и очевидностью:

Как могла ты решиться на подобное? Сейчас мне очевидно, что за эти два года изменился не один только я. Я помнил тебя еще девушкой, жаждущей свободы – одинокой, стремившейся к своим мечтам и страстям, девушкой, что предлагает построить свою жизнь почти с первым встречным, девушку, что как и я, мечтала повзрослеть так быстро… И в отличии от меня, у тебя это тогда получилось. Я не знал еще тогда всех обстоятельств, но сейчас мне ясно, что семья Бласс тогда уже постепенно сошла на нет. С твоим уходом, как я думал тогда и угадал, родители твои сильно отдалились друг от друга, предпочитая находиться в одиночестве, нежели друг с другом. Ты и только ты была тем связующим звеном, что держала этих людей вместе, мне стало это ясно, понимаешь? И не только твоя семья пострадала с твоим отсутствием – но и я, как оказалось, сделал совершенно неверные выводы, которые не принесли мне ничего хорошего.

Но об этом позже, хорошо? А тогда я брел по холодным улицам Церматта, и искал глазами хоть какое-нибудь пристанище на ночь, словно бродяга, потерявший самого себя. Невидящими глазами я смотрел сквозь людей и вывески на домах, не задерживая взгляда, а мимо проплывали явления столь приятные, что в любой другой день принесли бы мне недюжинный восторг. Каким-то чудом я набрел на совсем плохонький отель, и, совершенно не отдавая себе в этом отчет, снял номер на целую неделю. Почему на неделю, спросишь ты, ведь мне хватило бы всего одной ночи, ведь, как я планировал, я должен был встретиться с агентом по недвижимости на следующий день? Я не знаю этого сейчас, Оливия – и тем более не знал этого тогда. После встречи с твоей матерью в мою голову стали лезть совсем посторонние мысли, не связанные с моим грандиозным изначальным планом; они были нечеткими и вялыми, но ощутимыми, так что тогда я решился задержаться именно там.

Приняв душ и раздевшись, я ничком повалился на кровать, и, признаюсь, долго не мог тогда уснуть, хотя тот день совершенно меня вымотал. За окном продолжался уже не дождь, а настоящая буря, словно бы специально призывающая меня забыться до самого утра. Я все думал и думал о тебе, Оливия, перебирая все возможные варианты твоих поступков, оставшихся неизвестными для меня на протяжении целых двух лет.

Кто ты такая для меня сейчас, Оливия Бласс? Подарок судьбы ли, или же древнее проклятие мужского рода, доставшееся по законному праву мне? Я не просил судьбу найти себе такую женщину, что будет мучить меня, даже когда память, сыграв со мной злую шутку, сотрет на долгие годы очертания твоих глаз в тот роковой по случайности вечер! Ведь не хотелось тогда мне, бросая все, что имело хоть какую-то ценность, мчатся сквозь ветер и влагу к своей слепой и далекой мечте, чтобы увидеть, как она рассыпается в прах! Я лежал и ветер бился снаружи слишком сильно – но я едва его мог тогда слышать, ведь предо мной было лицо твое, в сотый раз шепчущее мне твое первое и одно из самых важных предложений…

Оливия! Я не хотел оставаться ребенком, это правда – я хотел жить полной жизнью, отдавая себе полный отчет в своих делах, и путь до Церматта – был единственно верным решением, и ты, казалось, была тут не причем. Я убеждал себя, что встреча с тобой – это простая случайность, какой-то дурацкий сбой в моей жизни, и мне не нужно будет искать тебя, чтобы стать взрослее, а тем самым и счастливее, чем был я в жизни прошлой, такой не самостоятельной! Но отчего же, отчего, было так скверно на душе без осознания того, что ты будешь когда-нибудь рядом со мной?

Обдумывая эту сложную ситуацию, я и не заметил, как мое уставшее тело в один момент отключилось. Я падал в бездну сна, нервного и будто бы рваного, что рисовал в моем воспаленном разуме одну картину за другой, заставляя сердце биться немного быстрее, а веки – дрожать чуть пронзительнее обычного. Я уснул чуть позже обычного под грохот нарастающей за окном бури.

10. Номер 42

Знаешь, что вспомнилось внезапно мне, Оливия? Наш первый и последний отпуск на Лигурийском побережье, что в Средиземном море, помнишь? 28 июля 1947, да? Я вспоминаю ночи и дни, соль и песок, ветер и рассветы в мириадах солнечных лучей, начинающих сиять сквозь небольшую утреннею завесу! Я помню тебя, моя милая, тебя! Твои слегка загоревшие плечи и горящие алым светом глаза, приятно согревавшие меня холодными ночами, когда уже ни крепкое вино, ни накидка из шерсти не способна уже спасти! Я помню ночи без звезд, и такие, что своим сиянием затмевали, казалось, небо, и манили к себе, зазывая остаться на пляже… остаться вдвоем и навсегда. Острова Корсика и Эльба были где-то там, далеко, а там, на Лигурии… Там была холодная от западного ветра галька, и было небо, наше небо! И так полюбившееся нам полуночное сияние звезд сводило с ума нас, словно страстный роман или терпкий напиток, ударяющий в голову, словно бы в последний раз. Ты помнишь это, Оливия? Я помню. И буду помнить всегда. Вспоминать, когда будет совсем плохо, и когда не будет уже сил держаться, обещаю! Вспоминать, словно яркую вспышку среди серой тягучести дней моих, возвращаясь во времена счастливой молодости! Но об этом, может быть, я упомяну позже. А пока – 15 июля 1937 года, на авансцене – маленький мальчик по имени Кристофер, решивший наконец узнать о своей горячо любимой Оливии Бласс. Утро в тот день было на удивление солнечным. Когда я проснулся, то незамедлительно решил, что все таки отправлюсь на встречу с твоей матерью – день не предвещал никаких планов и дел, а значит был я тогда в ее полном распоряжении. Наскоро приняв тогда душ и позавтракав, я вышел из дома, свежий, но в то же время чем-то озабоченный. Многие, наверное, видели этот задумчивый взгляд на своих лицах и недоумевали, в чем же причина недовольства этого бедного паренька. Хотя знаешь, Оливия, все было предельно ясно. Просто тем днем в Церматте пополнилось количество дураков, проезжающих километр за километром в погоне за надеждой и мечтой, обманутых, обиженных, безнадежных… Кристина назначила встречу на десять – а вышел я заранее, как ты знаешь. Я поднимался по склону до «Перрена», не осмеливаясь поднять взгляд – потому что знал, что могу увидеть. Ведь только в этом месте прошлое сливалось с настоящим, образуя какое-то подобие этой странной реальности, обволакивающей и затрагивающей все кругом! Я знал, что нельзя мне смотреть налево – ведь именно там ты, смеясь, могла купить открытку подруге несколько лет назад! Ты могла выйти из-за каждого угла, из каждого окна тень твоя могла вылететь ветром, и не спастись тогда уже бедному Кристоферу, человеку, чья столь короткая жизнь уже стала понемногу сводиться лишь к одной загадочной женщине… Твоя мать никогда не опаздывала. Не опаздывала и не терпела, когда не приходят в срок. Если бы в то утро я, задумчивый, решил бы идти немного медленнее – я не услышал бы от твоей матери ни звука ее высокого голоса, приветствовавшего меня накануне. Я мог бы увидеть лишь спину ее – да и то это казалось мне маловероятным. Скорее всего я бы попросту никогда не увидел бы Кристину Бласс. Но она ждала меня. Долго ли или нет – не имею даже сейчас я представления, Оливия. Она сидела на том же самом месте, где менее полудня назад она встретила Кристофера Мозеса. Одетая по последнему писку моды, она излучала собой… достаток. Да-да, достаток – верное слово, полностью описывающее всю ее, это то самое слово, что не требует добавлений, ремарок и приписок, уточнений и аргументов и прочей чуши. Казалось, что передо мной сидит не кто иная, как обладательница если и не богатств бескрайней Сибири, так хотя бы княгиня небольшого государства, женщина скромной наружности и нескромных амбиций, заставляющая других забывать о чьем-бы то ни было величии в ее присутствии! Твоя мать сидела вполоборота, а в руке ее сидел изящный мундштук, заканчивающийся длинной сигаретой, практически полностью истлевшей в ее маленькой руке. А что я? Одет я тогда был гораздо проще, был я моложе, и внешний мой вид ну никак не соответствовал твоей так горячо нелюбимой матери. Что самое удивительное, спросишь ты? Я совершенно не был уверен, что именно эта женщина была Кристиной Бласс, так невыразительно запомнившаяся в моей памяти в 37ом. Тогда, конечно, все было совсем иначе. Но даже 17летний подросток может сделать кое-какие выводы. С твоей матерью что-то случилось. Я встретил тем утром совершенно другую женщину.

– Кристофер, дорогой мой, доброе утро! – кричала мне Кристина, пока я, задумчивый, щшел к ее столику. – Расскажи мне, как тебе спалось, как самочувствие? Только умоляю, не молчи, расскажи что-нибудь своей старой знакомой! -Доброе утро, госпожа Бласс, – не своим голосам начал я. – Все… все нормально. Я чувствую себя просто отлично! – врал в глаза я Кристине Бласс.

– Я и не сомневалась, дорогой, – тарахтела она. – А мне уже с утра, ты представляешь, успели испортить настроение! Дело было так: я вышла из душа, когда…

Я не мог ее слушать. Не мог глядеть на твою радостную и озабоченную проблемами мать, которая словно бы училась жить в обществе заново – так наигранны были слова ее, движения и жесты, которые она раздавала направо и налево, стараясь привлечь как можно больше внимания. Я замечал это, Оливия, да-да! Я многое замечал в ее новой манере поведения. Казалось, будто бы она пытается выглядеть не тем, кем являлась – что для меня было особенно явным. Мышцы на ее лице слегка подрагивали при улыбке, обнажая всю фальшивость этой женщины – это было видно, уверяю тебя.

Не в силах терпеть дальше, я осторожно прервал ее:

– Госпожа Бласс…

– Ну какая я тебе госпожа, Кристофер?! – вскинула она брови. – Называй меня Кристиной, я прошу! Одно дело, будь мы в приличном обществе, среди сотен таких же. Но здесь ты можешь называть меня…

– Кристина. – уверенно заканчил я. Она улыбнулась. Своей не очень красивой улыбкой во все свои 32 (или может меньше) зуба, она улыбнулась и произнесла:

– Хорошо! Так о чем ты хочешь узнать мой мальчик? – Глаза ее горели, а шея немного вытянулась, кисти же сплелись в замок, словно бы бросая вызов моему бесстрашию.

– Я хочу узнать про Оливию. – Слова давались мне труднее обычного, я проглатывал окончания, а голос мой слегка подрагивал, но я, как взрослый человек, продолжал, не смотря ни на что. – Х-хочу узнать, где она. С … – Пауза. – с-с кем она. Расскажите мне, Кристина, я… я умоляю. Расскажите мне все. Она смотрела на меня без удивления. С жалостью? Да, но без удивления. В ее глазах было что-то, похожее на холодное торжество, что-то насмешливое и безрадостное, заставляющее меня опустить свои. Но это что-то тотчас же пропало – ведь глаза ее поблекли и опустились. Воцарилась тишина – на секунды, минуты или годы? Я не знал тогда – я просто ждал.

– Я знаю немного, Кристофер, – изменившимся голосом сказала она. Голосом усталым и грустным, настоящим голосом твоей матери. – Так немного! Моя девочка, моя бедная, маленькая девочка… В ее глазах я увидел внезапно проступившие слезы. Знаешь, как это часто бывает? Когда сидит перед тобою человек, и, кажется, что он сильный, смелый и бесстрашный, покуда слово одно, или действие (а, быть может, и воспоминание) не заставят его стать собою настоящим, местами слабым и немощным, Оливия! Твоя мать стала прежней в тот миг, я уверяю! В ее глазах было столько любви и столько тоски, словно бы ты была утеряна навсегда, и о возврате не могло быть и речи!

– Она… она с детства была непослушной, дорогой мой, – прокашлявшись, Кристина продолжаела. – Я любила ее, как и любая мать любила свое дитя, но она отстранялась от меня, она замыкалась, Кристофер! А потом… потом…

– Что было потом, Кристина? – тихо спросил я.

– А потом она сбежала с каким-то мужчиной. И я больше ее не видела. Тогда, в «Перрене», ты предложила мне сбежать. Сбежать посреди ночи, не думая о будущем и настоящем, просто нестись навстречу стихии и счастью, как тогда ты меня уверяла. Я думал тогда, что я – кто-то совершенно для тебя особенный, и любовь наша, разгоревшаяся с первого взгляда на склоне белоснежной горы, была обоюдной. Но разочарование – какая-то новая болезнь, чума двадцатого века, постигало меня тем чаще, чем я что-либо узнавал о тебе. Твой, казалось бы, вконец очерненный образ, все еще маячил в голове моей светлым пятнышком, и не хотел признаваться себе я, что не вертл ни одному этому лживому слову! Но я продолжал смотреть на Кристину Бласс, раздосадованный ее обвинениями. Да какое она право могла такое о тебе говорить?! Я видел тебя, я общался с тобой, я, черт возьми, даже влюбился в тебя за какие-то мгновения своей недостаточно длинной жизни! Ты не могла, не могла, не могла быть такой! Так я думал тогда – и отчасти думаю теперь, даже когда ты… так далеко.

– Кристина, я знаю Оливию, она никогда бы… – смотря прямо ей в глаза, начал я. – никогда бы не уехала, не предупредив Вас. Я уверен, что вы что-то путаете и… -Ты! Ты идиот, зачарованный ее чарами, Кристофер! – ни с того ни с сего взорвалась Кристина. Тело ее подалось вперед, рот широко раскрылся, а кровь прилила к лицу, когда в порыве беспричинной ярости прокричала мне она. – Зачем ты приехал в Церматт? Встретиться с ней? Увидеть ее лицо? Сказать ей «привет, Оливия»?!

С твоей матерью было что-то не то. Ее била несильная дрожь, руки сжимались и разжимались в приступе бессознательной ярости, а глаза… Глазами, казалось, она могла бы сжечь меня – столько ненависти было в них в тот момент.

– Ты не веришь, что твоя идеальная Оливия могла уехать с кем-то, кроме тебя?! А ты хоть знаешь, что она предлагала побег каждому новому встречному на этом курорте? Ведь и ты был в этом списке, верно?

– Это не правда. – тихо сказал я, опустив глаза.

– Вы въехали в «Перрен» аж пятого или шестого апреля, верно? Но мы там, дорогой мой, были дольше, уж куда дольше. И каждый день она искала кого-то, будь-то совсем еще мальчишка или пожилой мужчина, клюнувшие на ее милую мордашку и хорошие манеры! – Кристина уже не просто кричала, она вопила, вскочив со своего места. Полупустая зала «Перрена» уже не просто исподтишка, а в открытую слушала нас, развернувшись на своих креслах и наблюдая безо всякого стыда.

– Это не правда.

– Нет, слушай, Кристофер! Каждый божий день она бежала на этот чертов спуск, и каталась, каталась! Это давало ей какое-то особенное удовольствие, и еще пару-тройку новых поклонников, ты слышишь меня?! – Она уже кричала мне это в лицо, пока в уголках моих глаз начинали собираться слезы. Слезы бессилия. Слезы боли и ярости.

Слезы разочарования. Эти слова задевали меня, Оливия. Конечно, я им не верил – не мог, а может и не хотел, кто теперь разберет подобное?

– Ты знаешь, что случилось в день нашего приезда, Кристофер? Твоя дорогая Оливия тебе не рассказывала, нет? Как, улучив подходящий момент, она исчезла на долгие часы, и муж мой, Иохим, искал ее повсюду, подключая полицию и всех, кого только можно?! А эта маленькая дрянь спокойно прогуливалась по Мартиньи, созерцая величие разрушенных римских храмов! Она просто взяла и исчезла, не предупредив даже своего «любимого папочку», ты слышишь? А тот бедный парень, согласившийся подвезти ее, потом очень долго извинялся перед мужем, пока мы, униженные, не возвратились домой!

– Я… э-это не правда.

– К черту все, Кристофер! – прокричала в лицо мое твоя мама, хватая меня за руки. – Как ты можешь быть настолько глупым, как? Ты приехал в эту деревню, чтобы найти ее! А теперь, сидя здесь, ты отказываешься выслушать меня, идиот! – Пауза, потом тише проговорила она мне – Я же пытаюсь спасти тебя, дурака. Впрочем, у меня есть кое-что. Кое-что, написанное ее рукой. Мне… мне это больше не нужно. Я поднял красные глаза и посмотрел в лицо Кристине Бласс. Невысокой, хрупкой, но сильной женщине, твоей матери, которую даже не с кем было сравнить – так изменилась она! Ее слегка подрагивающие губы и застывшие на лице слезы, боль в глазах и гримаса боли вперемешку с тоской по своей единственной дочери – так она выглядела в тот момент! И, ты знаешь, я начал понимать, что с ней произошло. Кристина Бласс сожалела об утрате своей единственной дочери.

Маскировка, напускная веселость и дорогая одежда – это было бы очевидно для взрослого человека, но пока еще не для меня, дорогая. Ведь я так юн еще был, и стремился к познанию всех тонкостей взрослой науки сквозь тернистый путь, полный нравоучений и ошибок! И вот он, путь этот – твоя мать вела меня по нему, сквозь слезы прося подняться в ее номер, чтобы что-то вручить мне, лишь бы уменьшить боль свою и переложить ее на другого! И, наверное, лишь после минутной паузы я только и смог, чтобы сказать ей:

– Хорошо, идемте. А потом – коридор и лестница, потом снова коридор и закрытая на ключ дверь номера 42. Сдавленные всхлипывания твоей матери и дрожащие руки, протягивающие мне какие-то исписанные листки. После этого она удалилась, а я сидел, и не знал, читать мне, или же не стоит этого делать. Нет, Оливия, я не верил ни одному ее слову! Я любил тебя, видит Бог, и образ твой повсюду преследовал меня неотступно, в мечтах и желаниях, и даже там, в номере 42, неотрывно следил за моими раздумьями. Ты была для меня чем-то святым, словно сошедшая со страниц Талмуда и Трипитаки, а улыбка твоя затмевала собой миллионы бесконечных звезд, ведь ты появлялась в моей памяти, стоило только мне беззвучно прошептать твое имя! Ты не могла быть такой, не могла… Не должна была быть такой тогда для меня, Оливия.

– Тебе пора уходить, – сказала сухо твоя мать, выходя из ванной комнаты. Глаза ее были красными, а алкогольные пары в ее дыхании – слишком ощутимыми. – Оставь меня с моим горем наедине, Кристофер.

– Но, послушайте, Кристина… -Никаких «но». Уходи. Даст Бог – свидимся. Удачи тебе, Кристофер, – отчетливо проговорила на прощание она каждое свое слово.

И мне пришлось уйти. Знаешь, то, как шел я домой – не имеет никакого определенного смысла. Ну, то есть я не буду писать об этом, хорошо? Этот день уже закончился, Оливия, а значит – следующие пять лет я приведу в сокращенном варианте, ладно? Я думаю, это нестрашно. События, предшествующие 15 августа 1944 – настолько, знаешь ли, незначительные, что не стоят упоминания в целый день. А ты – стоишь. И то, какие дни мною выбраны – совершенно не случайность. Ты же понимаешь это, правда?

День встречи. День разочарования. День ужаса. День несчастья – все это имеет значение для нашей истории, обладает силой и неземным могуществом, ведь дни эти – уникальны по своей природе, и никто и никогда не сможет заново пережить их, смакуя или ужасаясь каждую минуту, но я…

Я могу. И ты сможешь – благодаря этому письму. Ты вспомнишь каждое слово свое, каждый выбор и поступок, сделанный тобой – и воспоминание это сможет пробудить осознание моей пылающей влюбленности, и ты поймешь, кем был я и кем стал. Стал только ради тебя.

А теперь, если вдруг ты забыла – я прикладываю то самое письмо, написанное твоей рукой своей бедной, несчастной матери, которую, к слову, я никогда больше совсем не видел.

И если так случится, и на небосклоне сойдутся нужные звезды – если ты прочитаешь это письмо, то ты поймешь, что я… Я здесь, дорогая. Я снова с тобой.