Читать книгу "Полуночное сияние звезд"

14. Ночь и рассвет

Чем ты моложе – тем ты глупее, но в то же время и решительней, отважней и мужественнее, многократно больше даже своих самых сокровенных фантазий и домыслов, касающихся твоих возможностей. Это я понял позже, не скрою, но тогда какая-то частичка этого знания отпечаталась в моей голове, прежде чем сформироваться в эту простую, логичную мысль.

Можно признавать себя таким, какой ты есть, можно изменять себя, подобно глине в руках ваятеля – но факт остается фактом: молодость делает тебя таким, каким ты в скорости быть перестанешь, и не укрыться от этого, как ни беги и не пытайся – все равно не выйдет. Так и я, дорогая моя Оливия, не понимая еще всего того, чего стоило бы, знал: моя поспешность, с которой я решился отправиться на фронт, может быть, была и лишней. Может, мне бы стоило немного задержаться. Повременить. Но сделанного не вернешь, а, значит, мне и оставалось лишь нестись в машине с моими верными друзьями навстречу пыли и пеплу, туману и крови, смерти… и новой жизни. Получасом ранее мы забрали оружие, получили патроны и уселись в машину, ожидая отправления. Нас пересчитали: ровно сто семь человек. Плюс Жан-Жак Пети. Итого сто восемь. Не густо для того, чтобы бить в спину врага; однако, как утверждал сам лейтенант, мы должны были на подъезде к Ницце сравнятся с другими батальонами, образуя еще один фронт диверсионного назначения, который сыграл бы, быть может, переломную роль в этой титанически трудной операции. Но это все было там, далеко впереди, а тогда у меня был лишь час, чтобы подвести какие-то жалкие и в то же время великие итоги своей жизни, потому как потом, как бы я ни старался, я не смог бы этого сделать там, где жизнь и смерть балансируют на чаше весов, что называются в это время Великой войной.

Закончив писать тебе последнюю в моей жизни (как тогда я думал) записку, я оставался недвижим в холодной кабине. Свет был тусклым, а машина дрожала – но последняя записка на то и последняя, чтобы быть написанной в ужасное время с максимальным неудобством. Марти Швейцер сидел напротив меня, и, как ни странно, был предельно задумчив и необычно молчалив. Он снял с пальца свое кольцо, и крепко зажал его в руке, а взгляд его блуждал от этого странного амулета к дороге, которую почти не было видно. Он не смеялся и даже совсем не улыбался, от чего мне было еще страшнее, потому как я думал, что нет ни единого средства, чтобы этот человек наконец замолчал. Неловко признаваться, но его разговоры, наверное, и помогли мне не сойти с ума за те долгие два дня, что мы были знакомы – а теперь, неожиданно прекратив говорить, Марти будто бы показал мне, что такое на самом деле эта война. Нечто ужасное, заставившее замолчать самого разговорчивого парня на свете.

Стефан сидел рядом с ним, и задумчиво курил, уставившись в пол машины. Он не вырезал больше – он просто сидел, а его любимый нож болтался у пояса, непривычно и неестественно, словно бы часть организма, которую хирург решился удалить. Незадолго до отъезда он перестал шлифовать детали твоего лица – той заготовки, что делал так долго, и обратился ко мне.

– Послушай, Кристофер, – так начал он. -Я был… не очень вежлив, упоминая ее, а теперь, когда услышал твою историю… В общем, держи. На, возьми! Не говори, ничего, дружище, тебе это нужнее, да. Гораздо нужнее, чем мне. И, протянув твое изображение мне в руку, чуть ли не шепотом добавил:

– Когда все закончится – найди ее. Найди и отдай. И скажи две вещи. Во-первых, что любишь ее. А во-вторых, что Стефан Шмид передает ей большой привет. А спустя час он сидел и курил, и его мысли были заняты чем-то другим. Как и у каждого в этой машине. Единственным, кто не сидел, потупив взгляд, был Бальз. Он был рад, даже слишком, тому, что мы наконец-то подошли практически вплотную к тому, о чем он мечтал так долго. Я смотрел и дивился этому человеку – настолько он был противоречив. Тогда, возле машины, он воспринял даже мысль о своей смерти, как нечто оскорбительное, нечто… неправильное. По его взгляду читалось, что лейтенант, возможно, разбудил самые темные из его страхов – страх смерти. Но, несмотря на это, он сидел и улыбался самой безумной из своих улыбок, и потирал в предвкушении руки, словно бы всю свою жизнь он только бы и ждал этого момента, а, дождавшись, никак не может переживать его в одиночку.

– Эй, Кристофер, – весело начал тогда Бальз, заметив на себе мой взгляд. -Как думаешь, скоро приедем? Мне уже не терпится продолжить то, что я начал ребенком – только в этот раз все будет лучше. Взрослее. Профессиональней. Да и они будут стрелять в ответ – чем не потеха?

– Знаешь, Бальз, мне как-то совсем не весело.

– Да ну брось, зануда, – будто бы обидевшись, сменил свой тон Бальз. – Ты только представь – мы, окровавленные, но невредимые, бредем по полю под завистливые взгляды французов, а в руках у нас… у нас… -Бальз подбирал нужное слово. – Точно! По пятьдесят немецких скальпов, только у старины Бальза Майера их на пятьдесят больше – он хорошенько поработал в отличии от своих грустных товарищей, ха-ха! Мне не было смешно тогда. Я смотрел на него с ужасом, да, но без удивления, которое, казалось навсегда покинуло меня, не оставив даже шанса на мимолетное прощание. Он сидел и улыбался, безумец, такой далекий, но такой в то же время и близкий в этом ужасном месте – во Франции 1944 года. И, как бы он не ужасал меня, я понимал, что и такой человек был мне другом, возможно, последним в моей молодой и глупой жизни, которую я по глупости направил совсем не в то русло. Скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты – эту присказку я слышал в детстве, от матери или отца, точно не могу сказать, дорогая моя. Так что же выходило – моими друзьями были ремесленник, чрезмерно болтливый невежа и псих, который, казалось, готов был сорваться в любую минуту. Неплохая компания, верно? Особенно если вспомнить, какой я человек – более замкнутого, закрытого и молчаливого в Винтертуре и сейчас не найти, уверяю тебя. И все это сделал я сам с собой, хоть и прикрываясь твоим именем, как бы горько это не звучало. Но сути это не меняло – я ехал в машине, набитой французами и моими друзьями, лучшими друзьями вовек, один из которых к слову, опять начал свои безумные речи:

– Ты хоть представляешь, друг, какая на нас возложена миссия? Нет, откуда тебе, -развел руки в стороны Бальз. – Эти чертовы французы будут глядеть на нас и думать, что мы – это вся Швейцария, только мы четверо. Остальные наши земляки же совсем… не годятся под это описание, сам видел.

Он посмотрел на Марти и Стефана, а потом продолжил:

– Наши дружки, болтливый и занятый, наконец утихомирились, все в себе, слова из них к черту не вытянешь. Что это? Почему это? Что случилось с болтливым языком господина Мне-Плевать-На-Всех-Говорю-Что-Хочу? Неужели он испугался? Да-да, испугаешься тоже, когда перед тобой раскрывает объятия самое прекрасное из всех чувств на свете – чувство торжества над поверженными врагами! Ну, то есть, скоро раскроет… И, ког… – Ну хватит тебе уже, Бальз, – не выдержал тогда я. – Мне нужно подумать. Ты мешаешь.

– Ах, мешаю? Действительно ли, мой винтертурский приятель? – Бальз с яростью посмотрел мне прямо в глаза. – Уж неужто, получив пулю, последнее, что ты захочешь вспомнить, будет эта угнетающая тишина, верно? А потом произошло странное. Он внезапно широко раскрыл глаза и весь подался ко мне, схватив меня за руку. И практически прошептал мне кое-что такое, от чего вернулось былое удивление, что, казалось мне, кануло в Лету, насовсем. Но пробудил его голос и фраза, сказанные Майером:

– Мне… мне страшно, Кристофер Мозес, дорогой друг. Я… я боюсь того, что скоро случится, и мне… мне нужно говорить с тобой. Не хочешь про фронт – к черту его, но, умоляю – не бросай меня в такую тяжелую для меня минуту! Я молчу секунду, другую… много последующих. После чего слегка сжимаю его руку и говорю:

– Хорошо, Бальз. Мы поговорим. Только без твоих этих откровений, ладно?

И мы говорили с ним следующие полчаса. Проговариваем, практически не останавливаясь. Говорим обо всем, таком близком для нас, и таком далеком от открытия Второго фронта: о текстиле, фабриках и рабочих; о погоде, празднике сбора урожая и молодых девушках, живущих на улице Школяров; о Винтертуре – о нашем доме. Вспоминая своих родителей, я чуть ли не плакал, и видел, как он тоже сдерживает усилия с трудом. К разговору, сами того не замечая, подключаются и остальные – Марти рассказывает нам про Анну Кляйн, к которой он бегал по ночам, забираясь на второй этаж ее богатого дома, а Стефан, давясь смехом, вспоминает, как он с местными ребятами, выпив лишнего, пытался похитить статую Минотавра, стоящую прямо в центре городка Мартиньи. Мы смеемся и улыбаемся, курим и радуемся жизни – в последний раз за многие месяцы. Я чувствовал себя тогда совсем мальчишкой, будучи уже невероятно взрослым, и на секунду, нет, на мгновение секунды, в моей голове пронеслась одна безумная мысль. На одно краткое мгновение я понял, что не хочу взрослеть никогда.

Но жизнь мальчика и жизнь мужчины – два совершенно разных понятия, в чем я убеждался многие разы и до, и после. И ответственность за поступки возляжет тем скорее на твои плечи, чем ты старше – так было тысячелетия до меня, и, скорее всего будет после. В любом случае, отправляясь на фронт, будь готов, что твой час настанет – и никакие отговорки не помогут отсрочить его, удалить на какое-то расстояние или же вовсе отменить. Именно в этом и заключается отличие поступков молодых от зрелых – и в этом мне пришлось в скором времени убедиться.

Машина резко остановилась, прервав наш разговор, на самом, казалось бы, интересном месте. Мы чуть не попадали из кузова, но вовремя ухватились за железные поручни. В машине внезапно стало тихо, и в этой пронзительной и громкой тишине раздался голос Мартина Швейцера:

– О-оу. Все, значит. – Пауза. – Приехали, ребята. Выгружаясь из машины, я столкнулся на земле с французом. Хотел извиниться перед ним, но он так ничего и не заметил, а лишь отошел от меня на пару шагов и продолжил тихо бормотать какие то слова – либо проклятья, либо молитву. Страх окатил меня холодным дождем, но я никому не сказал ни слова, а лишь хлопнул по спине Стефана Шмида и протянул:

– Ну что же, пойдем навстречу судьбе, ребята! Однако вышло не так уж и весело, как я рассчитывал, и, что самое неприятное, это заметил не один только я. Но Стефан лишь натянуто улыбнулся и сказал:

– Да. Пойдем. Лейтенант стоял на пригорке, собирая нас круговыми движениями рук, тихо подгоняя, указывая где и кому встать. Все сто семь человек были растерянны, напуганы, и все их действия были замедлены, словно у мух в послеобеденном мареве, но стоило лишь слегка прикрикнуть, как все заняли подходящие места, образовав нечто вроде полукруга, пред которым возвышался титан Жан-Жака Пети. Он не был напуган – он был суров и решителен, и, прежде чем начать, он обратился к толпе так:

– Швейцарцы! Поднять руки. Около десяти человек подняли руки в толпе, помимо нас. Они держались далеко друг от друга, затерявшись во французском окружении, только наши руки торчали вверх ровным рядком.

– Марш к тому, кто знает французский. Вот этому, высокому, черноволосому – он будет переводить. Быстрее, быстрее! Время дорого, малыши, – говорил он, направляя всех к Бальзу. – А ты, швейцарец, переводи, так, как ты это уже делал несколько часов назад. Перебивать я тебя не буду – важно, чтобы все знали, что я сейчас скажу. Справишься?

Бальз утвердительно кивнул головой, пока наши земляки толпились возле него, старясь не выпускать из вида и его, и лейтенанта – чтобы, не дай бог, не упустить ни слова из языка, что был им неведом.

– Тогда я начинаю, дети. И он перешел на французскую речь, такую красивую и такую… неуместную в этой ужасающей воображение ситуации. Лейтенант говорил долго и обильно жестикулировал, рисовал что-то в воздухе, прокладывал воображаемые пути и планы атаки, а Бальз старался передать как можно точнее то, от чего, быть может, зависели наши драгоценные жизни.

– Мы находимся в пяти километрах от немецкого укрепления возле Ниццы. – начал Бальз. – основные силы сосредоточены там, но, стоит союзникам высадиться, как их в спешке перебросят прямо к городу, к линии океана. Через пять минут мы выдвинемся и остановимся за километр до врага, ступая как можно тише, где встретимся с остальными. Он говорит, что должно быть еще по меньшей мере с десяток таких же батальонов. То есть всего около… тысячи человек. Негусто, но лучше, чем ничего. Мы ударим им в тыл тогда, когда они будут заняты лишь высадкой. Как говорит лейтенант, у 56го батальона в распоряжении есть зенитки, а у какой-то еще – несколько танков. В любом случае, мы либо отвлечем их, чем поможем союзникам, либо, ударив быстро и неожиданно, разобьем их. Все просто.

– А, быть может, и погибнем, – закончил за него очевидную для всех мысль Марти. Кто-то из местных откашлялся и спросил что-то у лейтенанта, на что он ответил коротко, но так, что вопросов больше не осталось.

– Француз спросил, откуда ему брать патроны, когда он израсходует три своих полных обоймы. – пояснил Бальз. – А лейтенант ответил, что тогда ему придется убивать их голыми руками. Понимаете, придется. После этого лейтенант спросил что-то еще, на что французы ответили ему нестройным хором, но в их голосе звучала удивительная сила. После чего он повернулся к нам и спросил, по-видимому, то же самое:

– А вы, наши несчастные братья-швейцарцы, пойдете за мной в бой, будете стрелять и рвать руками подлые тела фашистов? Будете ли вы умирать за чужую страну, исполняя великое предназначение человеческого рода – умирать за то, чтобы наши дети жили в мире и процветали долгие годы вперед? – А потом добавил тише. – Сделаете то, за что я буду любить вас как сыновей – но сыновей не только лишь Швейцарии, но и сыновей гордой, непоколебимой Франции? И мы ответили, Оливия. После чего двинулись в путь по темной и грязной дороге, обильно смоченной дождем, что не прекращался уже час или около того. Мы шли долго и, в основном молча – даже Бальз, яростный и безумный Бальз погрузился в мысли свои так глубоко, что никто даже не пытался достать его оттуда.

Через сорок минут мы подошли к месту встречи и лейтенант скомандовал нам усесться на землю и замолчать. Не курить, не смеяться – лишь ждать подкрепления, которое пришло лишь спустя томительные двадцать минут. Молчаливые отряды подходили к нам и садились на землю, пока их командиры держали совет неподалеку. Мы сидели и ждали, пока не пришли все, кто должен был, а небо не приобрело еще того светло-темного оттенка, что предшествует рассвету. И именно в эти последние минуты спокойствия (хотя воздух, казалось, должен был наэлектризоваться из-за напряжения почти тысячи человек) Марти прошептал мне:

– Обещай, что мы вернемся, Кристофер. А я честно ответил ему:

– Не могу, друг.

С этими словами солнце встало. Второй фронт был официально открыт.

Вложение 2. «Прощальное письмо» К. Мозеса к О. Бласс. 6 августа 1944 года

Я буду краток – я умру сегодняшним утром. Умру за тебя, и за свою любовь.

Извини, что это письмо больше похоже на записку – я еду в машине, до рассвета час или два, мне холодно и страшно, Оливия. И я все бы отдал на этом свете, чтобы встретить этот новый день где-нибудь поближе к тебе.

От меня не было вестей – ведь я до сих пор не знаю твоего адреса. И это письмо не дойдет до тебя – даже когда так сильно этого хочется!

Я скоро умру, понимаешь? Я еду на войну. Воевать за то, чтобы ты, возможно, жила и дальше.

Я обещаю тебе, Оливия, если вдруг я выживу – то напишу тебе. Обязательно напишу. Все, что только имеет значение – и найду способ, чтобы ты прочитала это письмо! А пока я лишь еду на смерть.

p. s. Если Вы, тот, кто найдет мое бездыханное тело, увидите это письмо – перешлите моей семье, в Винтертур – там всего одна семья Мозес. Это будет значить, что я погиб ради любви – и она обязана знать, что в момент смерти я помнил ее.

Нет больше возможности писать. Кристофер

15. Второй фронт

Сначала мы ничего не слышали; потом, однако, вдалеке раздалось стрекотание пулемета, разрядившее тишину. Все мы, французы и швейцарцы, разом ожили, встрепенулись, но с места никто не поднялся, потому как офицеры подняли свои руки вверх, ладонью к нам. Они ждали, это было видно по их лицам. Кто-то морщился, дергаясь от этих звуков, кто-то улыбался, но большинство вытягивали лица вперед, так, будто бы впервые слышали этот звук. Позже я понял, что, скорее всего, так оно и было на самом деле.

109ый пехотный был собран в кучу, остальные батальоны также были сгруппированы, так, что можно было с ходу определить, где какой находился. За нашими спинами был слышен тихий гул машин, ожидающих своего часа; в километре от нас зенитки выстраивались на огневой рубеж. Полевая больница тоже находилась неподалеку, как мы слышали, но уверенности в этом не было никакой – впервые о ней упомянули лишь мельком, да и таким тоном, что, скорее всего это было лишь уловкой. Было около половины седьмого утра, когда к одинокой трескотне пулемета добавились новые звуки. Там, вдалеке, происходило что-то ужасное: шум взрывов и гул летящих самолетов, вой сирены и крики, которые мы, к несчастью, могли слышать. Это было так далеко от нас, но так запредельно близко! Глаза, привыкшие было к темноте, с неохотой воспринимали свет и то, что могли они увидеть этим великим и ужасным утром.

– Боже мой, Боже мой, Бо… – шептал Бальз, раскрыв от ужаса глаза. -Я..я н-не пойду туда, Б-боже, ни за…

– Молчи, умоляю тебя, – повернулся к нему я, теряя связь с реальностью. – Сиди и молча слушай, потому что…

– Не могу, – выдохнул Бальз. Глаза его были застланы ужасом, а обращался он, по-видимому, к своим ногам. -Я не пойду туда. Не пойду. Не пойду. Нет, не…

Его страх, еще несколько часов назад вызвавшие бы у меня недоумение, был заразителен. Я сидел рядом с ним, держа его за руку, пока он сгорал в одному ему ведомом

– не пойду не пойду не пойду

кошмаре, заполнившим все пространство его сознания, тем кошмаром, что становился явью, передаваясь его друзьям. Бледный, с темными кругами под глазами, он сидел и раскачивался назад и вперед, повторяя свое заклинание, всего два слова, но несущие тот смысл, который был понятен абсолютно каждому. Бальз Майер не хотел умирать – только это.

– Подожди, дружище, не говори так, -начал я, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Ты меня слышишь? Слышишь, Бальз? Это ведь твой друг по Винтертуру, Кристофер Мозес, я пришел сюда с тобой, да-да, я тут, друг! Видишь меня? И тогда он поднял глаза и ответил мне, борясь с собой:

– Да, Кристофер. – Улыбка засияла на его лице, а потом он добавил – Я тебя вижу. Почему мы… Но продолжить свою мысль он тогда не успел. Успокаивая Бальза, я на минуту покинул реальный мир, тот, в котором нам суждено было умереть спустя некоторое время, забыл это, как я забыл и лица своих родителей, и свой родной город, как и забыл на короткое время… тебя. Но рука Стефана одернула меня, поднимая: лейтенант отдал короткий приказ, и французы медленно побрели через лес, вскинув оружие наперевес, что могло значить только одно – наступление батальона Жан-Жака Пети начиналось после ужасного и безумного рассвета. Ты когда нибудь видела армию, состоящую из живых мертвецов, дорогая моя? Я надеюсь, что нет, потому как зрелище это отнюдь не приятное и даже отталкивающее. Поднимаясь, я бросил только взгляд, но и этого хватило; позже не один раз это видение будет преследовать меня в кошмарах, заставляющих вскакивать меня посреди ночи, размахивая руками. Французы шли сквозь нашу поляну в лес, крепко сжимая оружие, неспешно, не так, как представляешь себе идущих в атаку людей. На их лицах тогда застыло выражение отчужденности, но не было места страху. Некоторых, тех, что помоложе, передергивало, но большинство сохраняло упорную безмятежность на своих посуровевших лицах. Мне казалось, что они смирились с тем, что должно было произойти. Они ждали этого момента долго, а, дождавшись, не сохранили и капельки тех эмоций, что двигали ими последние пару лет. И, поднявшись и перекинувшись взглядом со своими товарищами, мы пошли следом.

– Марти, где лейтенант? – опомнившись, спросил его я. – Он идет сзади или где… – О нет, мой дорогой друг, как бы не так, – с восторгом сказал Марти. – Этот сумасшедший идет впереди, размахивая своим пистолетом. Я прислушался и был поражен. Практически вся тысяча нашей диверсионной группы сохраняла молчание, гнетущее и поголовное, но кое-что звучало в этой тишине, что-то настолько безумное и нереальное, что солдаты поднимали головы, останавливались на секунду, а потом снова продолжали свой путь. Среди грохота и взрывов, криков смерти и завывания сирен кто-то пел, громко и уверенно, пел, не обладая ни слухом, ни голосом, но пение его звучало искреннее и слаще, чем самые прекрасные отзвуки этого ненормального мира. Я почти видел его, идущего впереди, размахивающего своим пистолетом, такого маленького, но такого великого человека, который негласно взял под свое командование гораздо больше, чем сто семь человек! Его голос был грубым, но громким – и каждый шедший позади уже не так боялся, уже не так отчаивался, и уже не так готов был даться врагу без боя.

– Но почему он там, когда остальные командиры сзади? – спросил я Марти, который застал крик лейтенанта перед выходом в лес.

– Потому что он не боится. – С чувством сказал он, потом задумался и добавил – И я теперь, знаешь, тоже. Так мы прошли еще минут пять, после чего пение прекратилось на секунду, прервавшись выстрелом. Мы были в ста метрах от него, но поняли, что произошло – наш лейтенант застрелил немца, не сбавляя шагу. Тот немец был на границе леса и города, вдоль которого протянулась череда окопов, растянувшаяся на километры кругом. Когда дым от выстрела рассеялся, лейтенант повернулся к нам, уверенно выходящим из леса и прорычал одно слово, перевод для которого мне не требовался. Лейтенант скомандовал «вперед». И тогда я побежал. Мои друзья, мои трое лучших друзей оказались сзади, когда я, повинуясь слепому инстинкту выбежал из леса и прыгнул в окоп. Там уже копошились вовсю французы, пытаясь выбраться, чтобы бежать и мстить, убивая любого, кто встанет на их пути. Немцы, ошарашенные высадкой со стороны океана, просто не ожидали, что им со спины грозит такая опасность, какой являлись тогда мы, запуганные, но решительные, во главе с человеком, являвшем собой образец отваги и мужественности, во главе с нашим бесстрашным лейтенантом. Когда я выбрался, я увидел немцев, бегущих вдалеке, выбегающих из здания с оружием наперевес. Они кричали и я бы без проблем их понял, если бы не пули, свистящие над моей головой и крики французов, стреляющих и вопящих. Я вскинул автомат в руках, прицелился и произвел два или три выстрела, после которых один из тех немцев упал, схватившись за живот. Это было первое мое убийство в тот ужасающий день. Пуля прошла над моим левым ухом, слишком близко, взъерошив мне волосы. Я кинулся к земле и пополз к единственно верному укрытию – к окопу за моей спиной. Свалившись в него я увидел, что немцев стало больше, чем должно быть – они выбегали из зданий, прыгали в другие окопы (город был сплошным окопом), которых было слишком много, даже для города, который французы так долго не могли сдать. Откуда-то появились минометы, начав стрелять по нам, поджигая лес землю, солдат и их одежду, под крики немцев с одной стороны и французов с другой, занявших полосы земли по разные стороны одной площади. Я осторожно выглянул из окопа, и увидел, что они все прибывали. Непонятно, как это было возможно – ведь, по всем расчетам, они должны были отбивать высадку с океана, что могло значить только одно. По-видимому, силы союзников были разбиты. Что означало крах нашей миссии – что означало смерть. Рядом со мной сидел человек, перезаряжавший винтовку. Из ноги у него сочилась кровь, лицо его было перекошено, а в глазах была только ярость – и ничего более. Присмотревшись, я узнал в нем нашего бесстрашного лейтенанта. Он узнал меня, это точно – и я не был удивлен этому.

– Что, швейцарец, тяжко? – В гневе спросил он. – Я убил их уже с десяток, а может и больше. Эти животные подстрелили меня, но знаешь что? Я не сдамся так легко. С этими словами он полез наверх, забыв про пули, свистящие над ним, забыв про свою ногу, кровоточащую, мертвым грузом ползущую за ним, забыв про все на свете… Только этот маленький человек, сосредоточивший в себе великую силу, силу, способную вдохновить миллионы, среди которых может и оказаться еще меньший по росту Кристофер Мозес.

– За Францию! – кричал лейтенант, выскакивая из окопа, стреляющий по скоплению врага.

– За Швейцарию, – вторю ему я, поднимаясь следом. А потом зенитки диверсионного отряда накрыли собой город. Снаряды, ударяясь о землю, вспыхивают ярким пламенем, уничтожая под собой здания, людей и орудия; немцы, сгорая дотла, кричали что-то на своих диалектах, и в голосах этих слышна была мольба и страх, ужас и отчаяние. Меня накрыло волной жара, но краем глаза я заметил, как из окопа, воспрянув, начинают лезть безликие солдаты великой и независимой Франции, практически неразличимые в этой одинаково грязной форме. Я понимал, что мне остается лишь бежать – туда, где я нужен больше всего, к окопам, в которых окопались наши противники.

– За Швейцарию! – проревел тогда уже я, набирая скорость, на бегу стреляя в высунувшегося вдалеке немца. Пуля пробивает его грудь и он падает, что-то крича напоследок. Через миг я уже видел, как из-за окопа высовывается голова, но меня опережают, и она разлетается вдребезги, выплеснув кровавые сгустки на землю, посеревшую от пороха и пепла. Впереди меня лейтенант с разбегу прыгнул в окоп, и, секунду спустя я слышу выстрелы и крики. Французы справа и слева падали на ошеломленных немцев, вооруженные пистолетами и винтовками, ножами и гранатами, падали, занеся руки с оружием над головами, словно в победном жесте, неся страх и смерть захватчикам. Я прыгаю в окоп, крепче сжимая автомат, приземлившись прямо над распластавшееся на земле тело. Оно одето в униформу такую знакомую, выданную нам бесконечно долгие восемь или больше часов назад, порванную на спине, прямо под неровным следом от ножа, вспоровшую ее. Несколько трупов немцев вижу я кругом, застывших в разных позах, с уродливыми отметинами там, где их коснулась пуля или же нож. Боковым зрением я заметил француза, приземлившегося рядом, достающего гранату. Я оборачиваюсь вовремя – пуля попадает ему в руку, и он, вскрикнув, отпускает ее, так и не успев бросить. Я успел тогда среагировать, прыгнув на землю, прикрываясь мертвым французом с порванной формой, моему же приятелю с простреленной рукой так не везет. Взрыв оглушает меня, а жар обдает лицо – но, к счастью, я остаюсь цел, и, поднимаясь, делаю два или три выстрела по проходу, убивая очередного немца. Я говорил, в чем ужас сражения в длинном окопе, Оливия? У тебя совершенно нет ощущения безопасности. Ты вынужден смотреть лишь в одну сторону, начисто оставив без внимания другую. Пока ты будешь пробираться прямо, за твоей спиной может появится с десяток врагов, изрешетив тебя, на тебя сверху может спрыгнуть немец с ножом наперевес, а так же в окоп может угодить снаряд миномета или что-то вроде этого. В любом случае, сражение в окопе – не то сражение, которое можно назвать «честным». Пока я шел вперед, отчаянно всматриваясь в сумрак, переступая через мертвые тела, сзади послышался какой-то звук. Слух мой, не до конца восстановившийся после разрыва гранаты, принял шум прыгающего тела за едва слышимый шорох, но и этого оказалось достаточно. Я резко повернулся, готовый нажать на курок – и дуло автомата уставилось в бледное лицо Марти Швейцера.

– О Боже, Марти, – выдохнул я. Уронив автомат, я бросился его обнимать, но его лицо вмиг перекосилось и пистолетом, что держал он в руке, он произвел несколько выстрелов, оттолкнув меня к стенке. Две немца повалились навзничь, пуская кровь на начищенные до блеска ботинки.

– Никогда… больше… -Марти чеканил каждое слово, чтобы я понял все, что он скажет. – Не выпускай… свое чертово оружие… из рук. Что-то произошло с ним за тот промежуток времени, что я не видел его; впрочем, то же самое случилось с каждым, кто познал ужасы войны: Марти был смертельно бледен, лицо его было перекошено, так, что от былой красоты не осталось ни следа, а во взгляде читалось что-то настолько далекое, что я не сразу мог понять что. Уже много позже, вспоминая его лицо, я понял, что тоска и грусть по дому перемежались там с хладнокровием и силой, которая была скрыто глубоко в его душе, вырвавшаяся именно тогда, когда для этого было самое время.

Война, Оливия – это капризная женщина, диктующая особые правила игры. Женщина, которая навязывает чересчур простые правила: убивай, или будешь убит. И Марти понял этот урок, о да, хорошо усвоил его, это читалось в его напряженной позе, вскинутой руке с пистолетом, в застывшей на лице маске человека, которого я пока не знал.

– Где остальные, Марти? -Там, сзади. Не видел. Бальза задело, кажется – не уверен. – Эта его новая манера говорить обрывочными фразами удивляла, заставляла усомниться в том, что парень передо мной – вечно жизнерадостный Марти Швейцер, не закрывающий рта ни на минуту. – Нам надо идти, Кристофер. Я видел лейтенанта. За ним?

Этот вопрос, заданный им слишком быстро, по сути никогда и не был вопросом. Это было утверждение, с котором мне пришлось бы согласиться – или отказаться, забыв про Марти навсегда.

– Да, вперед, – безразлично ответил я. Я мог бы стать покойником два или три раза за последние пять минут, с горечью подумал я. Так что же, убудет от меня ли, если я променяю мнимую безопасность окопа на открытую, хорошо простреливаемую площадь? Я думал, что нет. Вылезая, я спросил у спины Марти Швейцера:

– А где же Стефан? Ты видел его? Я потерял всех вас из виду, когда лейте… Я не успеваю договорить, тупо уставившись на Марти. Высунув голову, он обернулся, чтобы ответить мне, когда пуля прошла прямо над левым его глазом, чуть выше моей головы. Его лицо, некрасивое и одновременно прекрасное в этом утреннем холодном свете, не успевает измениться, не успевает принять торжественное выражение, а голос не выдает прощальной тирады, как об этом зачастую пишут в книжках. Пуля пролетает над моей головой, а на лицо брызжет теплая кровь моего друга, одного из трех, что зашли со мной так далеко, так далеко, чтобы никогда уже не вернуться назад. В тишине, которая настала для меня тогда, тело Марти Швейцера падает прямо на меня, и мы летим вместе в окоп, приземляясь на тела, гильзы патронов и неразорвавшиеся снаряды. Я как будто бы еще не понимаю, что произошло и начинаю тормошить Марти за плечо, говоря ему: