Читать книгу "Полуночное сияние звезд"

18. Последнее Рождество

Я не буду больше писать о том, что меня мучает, Оливия. Я и так написал уже слишком много, повторяясь, забегая назад и вперед, говоря об одном и том же, только лишь в отличающихся друг от друга ракурсах. Я, наверное, уже сказал все, что должен был – и пришел черед подвести всему этому наш с тобой печальный итог.

23 декабря 1949 года выдалось днем пасмурным и холодным. Люди спешили к своим семьям, раскрасневшиеся, счастливые – спешили с самого утра, а рассованные по карманам подарки делали цель их путешествия совсем не напрасной. Счастье, восторг и спокойствие сквозило в их лицах, а ветер не мог остановить их, меняя направление свое, задувая в противоположном направлении, помогая им в преодолении изученного давным давно пути. Выйдя в тот день пораньше, я мог только улыбаться, глядя на этих счастливых швейцарцев, молодых и старых, румяных и бегущих сквозь череду жизненных передряг навстречу простому человеческому счастью. У меня же, однако, настроение было далеко не такое. В начале месяца деньги перестали приходить. И не сказать, чтобы я особенно сильно удивился – вовсе нет, я знал, что этот день настанет, только вот… Это все равно было для меня неприятной неожиданностью. Я был человеком взрослым, которому минуло уже 29 лет – и я не имел никаких практически денег, а то немногое, что у меня оставалось, я хотел потратить на тебя, зная, что уже завтра мне нечего будет есть. Я променял Винтертур вместе с чужим для меня родительским домом на такую родную, холодную и прокуренную квартирку в Цюрихе, где мы обитали последние несколько лет. Там, в родном городе, я мог бы еще добиться успеха (отец предлагал мне свое старое место, ведь, как говорил он, я подхожу на него идеально), но я отказался. Отказался из-за тебя, из-за твоего чувства всемогущества, из-за того, что так жарко уверяла меня ты, что жизнь наша будет иной, если больше никаких родителей в нашей жизни не будет – и я послушался тебя, утонув в твоих доводах, не сумев доверить тебе решительного отказа. Я выменял мнимый (как тогда я думал) успех на мнимое (как сейчас думаю) счастье. И тогда, тем зимним утром, разве мог я смотреть на тебя и в очередной раз врать, что все будет хорошо, зная, что будет это совсем не так?

Я отдал свою жизнь в твою власть, и – (о горе мне!) проиграл ее, Оливия. Потому что ты была никчемным ее руководителем, а я был слишком влюблен, чтобы заметить это.

Голова раскалывалась после прошлой ночи, когда мы молча сидели и пили две бутылки дешевого вина, найденного мною где-то на улицах Цюриха. Ты бы сказала – «недорогого», но в последний год, как ты помнишь, я стал говорить увереннее, не боясь последствий. Вино было именно дешевым. Омерзительным и кислым – я почувствовал это в тот же миг, как губ моих коснулся его запах – но я пил, молча, смотря в глаза твои, из которых, как это обычно бывает, текли в тот вечер слезы. А потом была темнота и ночь. И утро пред рождественской неделей, окрашенное в черные круги под глазами и твое бледноватое тело. Был утренний кофе и недовольные слова в мой адрес, когда я выходил на улицу, прогуляться и подышать – все было таким, как и в любое другое утро последних нескольких лет

И тогда, 23его, я сидел на скамье, смотря на эти счастливые лица, смотрел и думал : что же стало с нами, моя дорогая госпожа Бласс? Как мы могли из тех счастливых молодых людей превратиться в существ бесчувственных, молчаливых и опротивевших друг другу? Это была странная загадка, Оливия, ведь я до сих пор любил тебя, но… Любовь эта тогда стала удивительной привязанностью, смешанной с обидой на тебя, за то лишь, что появилась ты так поздно, когда жизнь моя уже, набрав нужную скорость, покатилась вниз, а ты, вместо того, чтобы остановить, стала тяжелым грузом, ускоряющим мое падение. Я любил тебя тогда и ненавидел – за твои молчаливые секреты, за твой алкоголизм и тягу к дорогим вещам, за твою гордыню и нерешительность там, где нужно идти с прямо поднятой головой. И еще… Я ненавидел тебя за то, что ты никогда не верила в меня, предпочитая отмалчиваться на мой извечный тогда вопрос:

Что же нам делать дальше?

Я сидел и курил, пепел летел мне под ноги, перемешиваясь со снегом. Холод пробирал меня, а в голове черти отбивали бешеный ритм – и я встал, чтобы отправиться домой. В карманах моих было так же пусто, как и в тот час, когда я выходил – подарок для тебя не был куплен, но я решил, что позже все-таки выберу его. А в тот момент мне хотелось только лишь одного: тепла. Твоего ли, или же нет – не имело никакого значения. Я замерз, словно уличный кот, а дома меня ждал «праздничный» обед. Подарок я решил купить позже, но надо было именно тогда. Как знать – может именно в тот вечер волшебная сила подарка смогла бы остановить тебя, задержать или же вызвать усмешку на твоем каменном лице? Может быть, имело смысл выбежать в тот же миг, увидев тебя – заплаканную, и наверняка уже пьяную? Может, имело бы смысл поторопиться?

Когда я зашел домой, то первым, что услышал, были твои сдавленные рыдания, хотя часы только недавно отбили полдень.

– Как же долог этот день, – вздохнул я, направляясь в спальню, где лежала ты лицом вниз.

***

Ты лежала, а приглушенный звук твоей очередной истерики не вызывал ничего, даже тени переживания – ведь ты плакала в тот год почти всегда. На тебе было надето твое лучшее платье, самое мое любимое – и покров его лилового оттенка терялся среди серости наших бесцветных стен. Ты лежала, положив руки под голову, и изредка начинала дрожать, показывая, как устала ты от… чего бы там в этот раз ни было. Я стоял и смотрел на тебя, но мне не было жаль тебя – совершенно не в этот раз. Я хотел пить и веселиться, говоря тебе утратившие былую силу слова – но, глядя на тебя, я сказал всего лишь:

–Что же случилось опять, Оливия? Ты не ответила, продолжив рыдать пуще прежнего, игнорируя мой вопрос. Тогда я прошел в комнату, скинув свое прохудившееся пальто, сел на край кровати и дотронулся до твоей ноги – аккуратно и бережно, дотронулся, чтобы ты поняла, что я рядом, что я мог бы сделать все, чтобы прекратить это. Но ты сбросила мою руку, обернувшись, и выпалив прямо мне в лицо:

– Я ненавижу тебя, Кристофер! – после чего слезы продолжили падать из глаз твоих, а взгляд, пропитанный яростью, прожигал мне лицо

– Ну, хотя бы ничего нового, – заметил я, зарываясь лицом в ладони. – Из-за чего на этот раз? Мы только вчера пришли к выво…

– Замолчи, замолчи, замолчи! – взвизгнула тогда ты, резко сев на кровати. – Ты хоть сейчас можешь быть серьезным? Хотя бы минуту, Кристофер?! О Боги, ты – мое наказание, моя беда и мое проклятие, потому что… -Потому что родился на свет. Знаю-знаю. Ничего нового, говорю же, – сказал я устало, прежде чем встать и пройти к буфету, стоящему в той же комнате. Ты говорила о том, что ненавидишь меня в последний год часто, слишком часто, Оливия. Я мог бы поклясться, что слова эти звучали не реже, чем прежде звучали слова любви – и говорила ты их с той же пылкостью, лишь лицо поменялось на противоположное. Это даже могло бы быть забавным, если наблюдать за этим со стороны – но я был в самой гуще, а, значит, радоваться совсем не приходилось. Я прошел к буфету и налил себе остатки от того вина, что еще оставались со вчерашнего вечера, омерзительного и теплого вина, собранного неизвестно когда и неизвестно кем. Пойло было – та еще гадость, и тогда я кое-что понял. Если я никогда не смогу встать в строй, если не возьму ситуацию в свои руки – это дешевое и мерзкое вино останется не гостем в квартире моей, а вечным постояльцем, напоминая о том, чего мы лишились.

– Ты вообще слушаешь меня?! – закричала тогда ты, схватив за локоть, оторвав от моих размышлений и переживаний. И тут меня в очередной раз поразило громом. Ты все еще была красива, моя Оливия. Твои глаза, удивительные глаза были прекрасны, даже покраснев и распухнув от слез. Твой искривленный рот, показывающий мне злую гримасу, был удивительно нежен, а твои губы, дрожащие и искусанные от напряжения губы занимали все мое воображение. Ты не пользовалась никакой косметикой вот уже с год, предпочитая красоту естественную, и тогда в припадке ярости и гнева ты выглядела просто изумительна. Это было первое мое открытие за тот вечер, но, к сожалению, не последнее. Я все еще любил тебя – и это было вторым открытием. Любил несмотря ни на что. Ты исчезала в ночи, когда думала, что я сплю, ты возмущалась и кричала на меня, понимая, к чему идет наше благосостояние – и ничего не желала делать. Наша квартира зарастала пылью, потому что несколько недель назад мы были вынуждены отказаться от услуг госпожи Хайгеер – и больше никто не приходил к нам убирать.

Мы беднели на глазах, Оливия – и наши каждодневные склоки были тому прямым доказательством. Сейчас, сидя на месте, где тогда сидели мы и дописывая это злополучное письмо, я понимаю – мы никогда не были богаты, никогда, даже когда деньги лились рекой от моих щедрых родителей, ожидавших возвращения своего единственного блудного сына. Богатство – это счастье, выпестованное среди руин, вот как я считаю. И если бы мы смогли… если бы уберегли… Тогда бы мы были богаче целого света.

– Я здесь, Оливия. Кажется, ты говорила, что ненавидишь меня.

– Да. За то, что ты сломал мою жизнь, – прошипела ты, снова начиная плакать. Я не смог вытерпеть в этот раз, Оливия. Этих разов и так было в тот тяжелый… предостаточно. Резко встав, я обернулся и схватил тебя за руки, начав трясти, говоря тебе надломленным голосом:

– Я люблю тебя! Люблю! Люблю! Разве ты не понимаешь этого? Я не хочу, чтоб… -Отпусти меня сейчас же, ты! Убери свои грязные руки! – вопила ты, а слезы капали мне на лицо, пока твое тело билось в моих руках. – Сейчас же! Сейчас же! Сейча…

Слова тонули в моих ушах, а я не понимал их. Речь твоя была ближе к иностранной, пока я наконец-то не устал. Пока не устал ломать эту трагедию, смотреть на тебя, извивающуюся и вопящую. И тогда я отпустил. А ты кинулась прочь, захватив свое пальто, и, наверное, так и не услышала, как я крикнул тебе на прощание:

– Я не хочу, чтобы ты уходила!

Но ты ушла тогда. Опять. Дверь захлопнулась, а я зашелся в истерическом хохоте, смеялся, так что слезы покатились из моих глаз, и пришлось мне, пригибаясь, ползти к кровати, чтобы забыться тяжелым сном. Эти ежедневные крики, эти слезы, эти слова от женщины, что была моей любовью – это все было слишком трудно, вот и приходилось мне… забываться. Сон почти сразу унес меня, а в нем мы были такими, какими были прежде – счастливыми и влюбленными.

Быт разбил нашу любовь, а быть может это был и я. Мы стали друг для друга чужими, двое самых лучших друзей превращались во врагов, а я ничего не мог с этим поделать.

Что же с нами стало, Оливия Бласс?

Наверное, мы стали слишком взрослыми для этой затянувшейся любви.

***

Тебя не было долго; сон мой оставался цел в течение нескольких утомительных часов. Надо ли напоминать, что ты разбудила меня, Оливия, моя Оливия, ввалившись в квартиру с таким шумом, что выдрала меня из сна мгновенно? Ты смеялась и разговаривала, и, честно сказать, складывалось такое впечатление, что ты была не одна. Я разлепил глаза, и, нахмурившись, поднялся тебе навстречу. В горле саднило, нога как всегда болела, а разум был затуманен, словно бы после разгульной ночи. Ты возилась в коридоре, припевая:

– Привет, мой милый Кри-исто-офер, привет, мо-ой ми-и-илый Кри-исто-… -Теперь ты меня не ненавидишь? – только и смог, что выдавить из себя я, появляясь в проходе. – Почему ты ушла? Где была в этот раз? Почему ты такая… такая… -О, дорогой мой, все просто замечательно! – перебила, просияв меня ты. – Сегодня же Рождество, ты забыл? А это значит, что пришла пора пить и веселиться, гулять и наслаждаться жизнью, прямо как в былые годы! – засмеялась ты, доставая из сумки предмет.

Предметом этим была бутылка вина, хорошего швейцарского белого вина, такого, какого не пил я, наверное, никогда. Бутылка эта, созданная словно бы из мрамора слоновой кости, смотрелась слишком вычурно, слишком богато в нашей скудно обставленной парадной.

Эта картина, наверное, была смешной: двое старых влюбленных в дешевой квартирке на окраине города, люди, на полшага отстающих от истерии и нищеты, уставившихся на это произведение искусства, просто, без эмоций смотрящих внутрь этой бутылки, и не видевших ничего. Я смотрел на нее, как на космический артефакт, как на образ нашей бедности, как на то… что наконец-то расставило все по местам. Я не спросил тогда, откуда ты могла его взять. Я почему-то все понял, наконец-то понял, Оливия – так, как, наверное, понимают животные, которых ведут на убой. Все встало на свои места – и ни одного вопроса не слетело с моих губ, а лишь улыбка, и безумие, промелькнувшее, верно, в моих затуманенных тогда глазах, когда я прошептал:

– Нам о многом нужно поговорить, дорогая. Пока мы будем пить это хорошее вино.

– И даже слишком хорошее для нас двоих, Кристофер, – подмигнула тогда ты. И мы сидели в серой комнате, уничтожая эту бутылку, ты помнишь? Мы пили, пока не кончилась она вся – но вкус этого вина затерялся среди горечи моей и разочарования: в тебе и в нас, во всех предостережениях и всех мыслимых богах, нашептывающих мне в темноте. Мы сидели, не раздеваясь – и нам не было жарко. И ты знаешь, ты могла была тогда запеть песню или воткнуть нож мне в сердце – было все равно, потому как мир мой рухнул навсегда, окончательно и без малейшего права на возрождение. Ты пила, а следы от твоей ярко-красной помады (я не помнил, чтобы ты красилась, когда уходила) оставались на фужере, и приковывали мое внимание сильнее обычного.

Ты была все такой же, но уже стала чужой. Я спрашивал о многом, о многом же ты мне и отвечала. Но главный вопрос я приберег напоследок – и, поэтому, допив последние капли, я спросил тебя просто:

– Я его знаю? А ты ответила, не поднимая глаз:

– Нет. А потом добавила:

– Я ухожу от тебя, Кристофер. Я никогда тебя не любила. Я был слишком подавлен, чтобы спорить, чтобы кричать, чтобы ударить тебя по бессовестному лицу. Я сидел, сжимая фужер, а пульсация моей крови отбивала четкий ритм, который я слушал охотнее, чем тебя. Ты говорила и говорила, а я не слышал – и никогда не пожалею об этом, ты слышишь, никогда! Я не был тогда злым, или рассерженным – я просто перестал в тот вечер быть собой, понимаешь? И ты – причина тому, Оливия. Ты… причина всему, что случилось в моей дурацкой жизни.

– Почему ты молчишь, Кристофер? Ты меня слышишь? Не молчи, обвиняй, ударь в конце концов! Я должна видеть, что ты меня слышишь! Я должна знать, что ты понял! – не унималась ты, выкрикивая мне все это прямо в лицо. Видимо, так тебе было легче представить, что ты права. – Скажи мне! Скажи! Ска…

– Разве ты не понимаешь, что происходит, Оливия? Разве не хватает тебе разума этого понять? -начал я не своим голосом. – Что же ты делаешь… Что же ты делаешь. Ты предала все то, что я ценил в тебе. Уничтожала это день за днем. Ты воспользовалась мной, как пользуются дешевыми проститутками, нужными лишь для одного дорогая.

– Нет, ты неправ. Знаешь ли, он… -Заткнись. – По лицу твоему тогда пробежала тень неудовольствия, но неудовольствия заслуженного, потому как, видит Бог, ты сама понимала, что заслужила это. – Я еще не закончил. Я прошел через ад, чтобы встретиться с тобой. Я терял друзей, отказывался от семьи и настоящей любви, что могла поджидать меня где-то рядом – а ты все это время знала, что не любишь меня, и лгала прямо мне в лицо. Так как я должен жить с этим? С чем ты меня оставляешь? Я – инвалид двух войн, одну из которых завязала ты, Оливия! Я жил для тебя, даже тогда, когда ты говорила, что ненавидишь меня – и для чего это все? Для чего? Для чего?! – Кристофер, я лишь хочу, чтобы ты понял… – Ты уйдешь немедленно, – сказал тогда тихо я. – К нему ли, к своим ли родителям – мне все равно. Мне плевать. Я любил тебя слишком долго, Оливия, а теперь… (Слишком долгая пауза прогремела тогда между нами) оставь меня навсегда. И никогда не ищи со мной встречи. Убирайся. И ты ушла, Оливия. Ты помнишь это молчание, повисшее между нами, молчание, растянувшееся на пять лет? Молчание, которое только теперь я решился нарушить – и то лишь в виде бесчувственного письма. Ты ушла, оставив после себя запах дешевых (как и все теперь в моей жизни) духов, дешевого огорчения, и такой же дешевой любви. Ты была со мной из-за денег, я полагаю? Денег, которых никогда совсем у меня не было? Или, может, ты думала, что я смогу тебе дать нечто большее? Я не знаю, но надеюсь наконец узнать. Ведь ты покинула меня тогда, а я проводил тебя взглядом, заметил твое самое лучшее платье, мелькнувшее возле дверцы автомобиля, который увез тебя от глаз моих, оставив наедине со всеми твоими вещами и… воспоминаниями. Теми, которым суждено через целых пять лет найти свое место в затянувшемся и банальном письме, теми, которые греют меня холодными ночами.

И, высунувшись из окна, когда ты уже почти уселась в тот автомобиль, я закричал, обращаясь ко всей улице:

– Будь ты проклята, Оливия Бласс! После чего я отправился на поиски денег. И вот здесь уже пора поставить точку. Признаюсь, тогда я наговорил много лишнего, перевирая самого себя, оставаясь неискренним со своим рассудком и своими же чувствами – и поплатился отчаянной горечью, терзающей меня последние пять лет. Я признаюсь еще кое-в-чем: я никогда не переставал любить тебя, как бы не пытался себя в этом убедить. И, наверное, мое главное счастье находилось в том, что я искал тебя – и признавал себя несчастливым в любви человеком, хотя именно эти поиски и открыли во мне все то хорошее, что сейчас во мне есть.

Я знаю, какая судьба ждет это письмо – ты никогда его не получишь. Не развернешь его, почувствовав хруст страниц на своих изумительных пальцах, не прочитаешь, усевшись возле камина со своим новым мужчиной, не заплачешь, пробежав его беглым взглядом, вспомнив историю нашей (или только моей любви). Но я буду верить, что однажды ты получишь его и наконец-то узнаешь о всем том, о чем я никогда тебе не говорил. Я надеюсь ты прочтешь его, и поймешь то, что по-настоящему было важным.

Я никогда не видел тебя настоящую, но я всегда тебя любил. И буду этим заниматься дальше, пока сердце гонит мою порядком уже застоявшуюся кровь по моим уставшим венам.

Я буду посылать это письмо по всем адресам, всюду, куда только смогу, пусть и разорюсь на почтовых марках и почтовых же переводах, но я сделаю так, что ты получишь его. Получишь и прочитаешь, пусть даже это приведет к моей гибели в попытках – ведь это стоит того, Оливия! Я буду верить в это, зная, что это несбыточно. Буду верить в тебя и в слепую удачу, которая вполне может быть и роком, что соединила нас навеки, повязав наши руки невидимой лентой! И, хоть ни единого шанса у меня нет…

Я посылаю тебе это затянувшееся письмо, пока на небе ни единого облачка, а звезды говорят мне, что делать дальше.

Кристофер Мозес, 1953.

Вложение 4. Письмо К. Мозесу от Г. Хоннегера. Февраль, 1949

Здравствуй, дорогой мой Кристофер Мозес, сердечный друг, которого обрел я тогда, когда совсем не был в этом уверен! Увы и ах, дела мои и рабочие будни не давали мне должного времени для ответа на твое письмо, хотя видит Бог – я хотел этого очень сильно. Я переживаю за тебя, потому что в определенной мере я несу некоторые обязательства перед миром за то, каким ты стал (или же станешь позже) – и мне становится от этого по-настоящему грустно. Ты не достоин проживать свою жизнь так, как проживаю ее я – и я помогу тебе определится, обязательно помогу! Но только тогда, когда узнаю твой адрес. Твое письмо мне принес рассыльный, а тот белый конверт был пуст, только мое имя красовалось на нем да почтовая марка – помню, тогда еще я удивился, почему твой адрес исчез из привычного для него места. Что там говорить, я не знаю даже, куда отдавать это письмо – я уверен, что в Цюрихе нет второго Кристофера Мозеса, но и первого найти я не в силах. Веришь ли или нет – но я искал тебя через союз ветеранов, через записи на фабриках (кажется, ты был фабричным рабочим), но везде меня ждало фиаско. Потому что я не понимаю, какой ты ждешь помощи, и какой вообще может ждать помощи человек, не желающий, чтобы его кто-нибудь нашел. Но я буду продолжать, Кристофер! Я буду спрашивать всех вокруг, пока однажды не узнаю твой адрес, пока не постучусь и не скажу тебе «здравствуй», пока не помогу тебе советом, пока не увижу тебя, такого, каким ты стал. А пока я говорю тебе

До свидания, мой друг Кристофер, и удачи в твоих делах, которая обязательно должна быть где-то рядом. Я надеюсь, мы скоро опять встретимся на перроне или же в темных закоулках нашего города.

Цюрих – это место, где мы встретимся вновь и поможем друг другу в очередной раз.

Г. Хоннегер

4 февраля 1959