Читать книгу "История литературных связей Китая и России"

В своей статье Ли Чунь-линь делает анализ трех групп соответствующих образов персонажей, стремясь объяснить, что Лу Синь и Достоевский не только описали глубину души – ее сложность, но и показали ее полноту – ее богатство.

Наиболее выдающимся представителем современной китайской литературы, который оказался способен в творческом плане приблизиться к Достоевскому, является Лу Синь, за ним следует Юй Да-фу.

Здесь необходимо подробнее сказать про Юй Да-фу. Часто конфликт между духом и плотью в его произведениях бесхитростно раскрывается через деформированную психику, и в этом на Юй Да-фу очевидное влияние оказали такие писатели-натуралисты, как Достоевский и Руссо. Описанные в его повести «Чэньлунь»[300]300
  Перевод на русский язык повести «Чэньлунь» («Омут») был опубликован в 1972 году в составе авторского сборника Юй Да-фу «Весенние ночи».


[Закрыть] молодежные волнения, горькие переживания из-за равнодушия других государств к происходящему в Китае и подавление внутренних страстей как раз и составляют характерные черты поколения молодых интеллигентов с патологической психологией. Будучи человеком сильного восточного темперамента и обладая соответствующим менталитетом, Юй Да-фу перекликается с Достоевским на уровне описания ненормальной психики. При этом Достоевский нежно-печален и искренен, а Юй Да-фу переполнен силой.

Когда Лу Синь говорил о двух писателях, которых никак не мог полюбить, он глубоко раскрыл менталитет читателей в Китае, обобщив национальные и культурные психологические причины того, что китайцам трудно воспринимать произведения Достоевского. Во-первых, люди не могут вытерпеть слишком много правды, они не осмеливаются прямо взглянуть на проявления собственных психических расстройств; человеческая душа по своей природе снедаема беспокойством, немногие способны непредвзято оценить самих себя и признаться в этом другим, не говоря о том, чтобы написать о подобном для всеобщего обозрения, – это характерные черты человеческой психологии. Во-вторых, если поставить людей в ситуацию, которую чрезвычайно трудно терпеть, многократно ее повторять, заставлять долго жить на пределе боли, то для обычного человека это станет невыносимым испытанием психической выносливости и способности к психологической адаптации. В-третьих, «смирение, которое вот-вот лопнет» Достоевского – это слишком большое смирение, китайские читатели с ним не знакомы и его не понимают; русские – истовые верующие, христианство глубоко укоренилось в русском народе, в Китае же всем правит ли («этикет, ритуал»), а не духовность. В-четвертых, китайцы, которые тысячелетиями использовали конфуцианское учение о срединном пути как жизненную философию, в отношении себя и других придают значение умеренности и неторопливости; передаваемые из поколения в поколение наивысшие жизненные устремления китайцев – «собирать хризантемы у восточной ограды, вольготно на южные горы смотреть»[301]301
  Отсылка к пятому стихотворению Тао Юань-мина из цикла «Инь цзю» («За вином»). В переводе Л. З. Эйдлина эти строки звучат так: «Хризантему сорвал под восточной оградой в саду, / И мой взор в вышине встретил склоны Южной горы» (Тао Юань-мин. За вином / Пер. с кит. Л. З. Эйдлина // Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии / [Вступ. статьи С. Серебряного и др.; примеч. С. Серебряного и др.]. М.: Художественная литература, 1977. С. 218. (Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Литература древнего Востока, античного мира, средних веков, Возрождения, XVII и XVIII вв.; Т. 16). – Примеч. ред.


[Закрыть], сохранять мир и спокойствие, и не в их привычках позволять душе вечно пребывать во все усиливающемся яростном потрясении и смятении.

Лу Синь угодил в самую точку. Ведь даже в современную эпоху очень многие китайские читатели держатся от Достоевского на почтительном расстоянии, полагая, что он слишком беспощаден, слишком жесток и что читать его так утомительно. Действительно, чтение произведений Достоевского требует серьезной психологической толерантности и большой выносливости. Но разве глубокий пытливый ум может сравнить чтение Достоевского с легкостью чтения комедии? Если не прочитали, то вовек ничего не поймете, а «вчитаетесь – придет другой день»[302]302
  Слегка переделанная цитата финальной песни сериала 1992 года «Одна шанхайская семья» о простой семье, живущей в Шанхае 1920-х годов.


[Закрыть]!

Глава 5. Известные китайские авторы, подражающие Л. Н. Толстому

Л. Н. Толстой значительно повлиял на развитие современной китайской литературы.

«Во имя жизни», один из главных принципов новой литературы «Движения 4 мая», берет исток в творческих принципах, изложенных в эссе «Что такое искусство?» Толстого. «Искусство во имя жизни» стало главным художественным стандартом для значительного числа писателей времен «Движения 4 мая» и после него, особенно для членов «Вэньсюэ яньцзю хуэй» («Общество изучения литературы»). Интересно, что начало искусству «во имя жизни» в русской литературе положил отнюдь не Толстой, на эту тему размышляли и другие русские писатели и критики, например В. Г. Белинский; писатели и критики западных государств тоже значительно повлияли на китайскую литературу времен «Движения 4 мая», например Г. Ибсен (1828–1906) и его «новая драма». Однако китайские литераторы единогласно приписывают «искусство во имя жизни» Толстому, и причины этого мы проанализировали в первых разделах книги.

Важно отметить, что проникновение произведений Толстого в Китай с самого начала было воедино связано с традиционной культурой. Идеология Толстого, его главные настроения и модель мышления всегда прямо или косвенно влияли на современных китайских писателей. При обращении к связям между Толстым и китайскими литераторами вовсе не требуется заострять внимание на определении его влияния, поскольку многие писатели совершенно безотчетно руководствовались точкой зрения Толстого и следовали его творческой психологической модели, неосознанно укладывая собственные произведения в базовые толстовские рамки.

В истории современной китайской литературы имя Толстого крепко связано с именами почти всех известных писателей – Лу Синя, Цюй Цю-бо, Го Мо-жо, Мао Дуня, Юй Да-фу, Ба Цзиня, Бин Синь, Лу Инь (1898–1934), Ша Тина, Ван Тун-чжао, Е Шэн-тао, Сюй Ди-шаня, Цзян Гуан-цы, Тянь Ханя (1898–1968), Ся Яня…

Что до Бин Синь, то молодежи лучше всего известна ее проза – написанная с дивным мастерством, наполненная любовью. Произведения Бин Синь отличают материнская любовь и человеколюбие, и в этом отчетливо видно влияние индийского писателя Р. Тагора (1861–1941), но мало кто обратил внимание, что Бин Синь кое-что почерпнула и у Толстого. Проза Толстого нацелена на человеческую философию, и это стало величайшим откровением для Бин Синь, появившейся на китайской литературной сцене с «проблемными рассказами».

В рассказе «Игэ ююй дэ циннянь» («Молодой меланхолик») главный герой Бин Цзюнь, склонный к меланхолическому самокопанию, задается рядом вопросов: «Для чего я существую? Для чего я живу? К чему мне учение?» Бин Цзюнь напоминает главного героя толстовской «Юности» Иртеньева, меланхолика, задающегося подобными же вопросами «Что я такое? Что такое жизнь?» и так далее. И Бин Цзюня, и Иртеньева мучают рационалистические вопросы о собственной жизни; данную тему жизненных сомнений Бин Синь развивает еще глубже в рассказе «Чао жэнь» («Сверхчеловек»). Его главный герой Хэ Бинь, изначально во всем руководствовавшийся идеями Ф. Ницше, – одинокий, презирающий мир юноша без чувств и с холодным сердцем. Любовь к матери в конце концов растопила сердце Хэ Биня, который верил в то, что мир пуст, и взрастила в нем чувства, дала понять, что люди должны быть сопричастны друг другу, помогать друг другу, а не добиваться отчужденности, отталкивая остальных; Хэ Бинь постиг величие вселенной и смысл жизни. Образ матери в этом рассказе – глашатай философии любви Толстого и Тагора.

До того как Лу Инь приступила к написанию автобиографической повести «Хайбинь гужэнь» («Старые друзья со взморья»), она прочитала большое количество иностранной литературы в переводах Линь Шу, и особенно много его переводов произведений Толстого. Понятно, что в таких условиях Толстой не мог не повлиять на Лу Инь. Повесть «Хайбинь гужэнь», подобно двум вышеупомянутым рассказам Бин Синь, несет в себе отпечаток толстовского мировоззрения. Главная героиня Лу-ша и другие ключевые героини, с одной стороны, не могут успокоиться на достигнутом, с другой же стороны, они вынуждены существовать в полном скверны обществе, что очень напоминает положение, в которое поставлены главные герои произведений Толстого. Все героини «Хайбинь гужэнь» заканчивают собственную жизнь – полуигру-полусон – трагически, герои же Толстого делают своей конечной целью моральное самосовершенствование и христианское самопожертвование. Однако воздействие Толстого на прозу Лу Инь выражается в сомнениях по поводу существующего общественного устройства и в размышлениях о смысле жизни конкретного человека.

Выше на примере нескольких произведений писателей – членов «Вэньсюэ яньцзю хуэй» («Общество изучения литературы») мы кратко рассказали о том, как Толстой повлиял на них в то время. Нельзя игнорировать и другое литературное объединение, а именно «Чуанцзао шэ» («Творческая ассоциация»). Принято считать, что отношения между писателями из этого общества и Толстым, да и всей русской литературой, были прохладными. Тем не менее, как мы уже говорили, воззрения Толстого, его тип творческой психологии уже стали частью обыденного общественного сознания того времени. Если судить по ситуации в мировой литературе, которая тогда сложилась, члены «Чуанцзао шэ» просто не могли остаться вне влияния русской литературы и Толстого в частности.

Практически все писатели из «Чуанцзао шэ» учились в Японии, где испытали сильное воздействие эго-романов[303]303
  Эго-роман (сисё сэцу) – появившийся в Японии в начале XX века исповедальный роман, для которого характерны подробное описание внутренних переживаний героя, изложение от первого лица и – часто – автобиографичность.


[Закрыть], поэтому в их произведениях часто звучали ноты самовыражения и самообличения. Следует отметить, что в Японии эго-романы стали популярны, когда там уже была широко распространена русская литература, и очевидная склонность Толстого и многих других авторов к сознательному самоанализу и самообличению неизбежно придали больший вес стилю подобных произведений. Так русская литература прямо повлияла на эго-романы и косвенно – на писателей из «Чуанцзао шэ», которые взяли их в качестве образцов. Ограничимся примером одного лишь Юй Да-фу.

Влияние эго-романов на ранние произведения Юй Да-фу было очень велико. В его повести «Чэньлунь» («Омут») есть две особенности, связанные с Толстым: в отношении плоти – гнетущая сексуальная тоска, проистекающая из замешательства перед конкретными условиями жизни; в отношении духа – чувство надежды на то, что родина станет сильной и богатой как можно скорее; это – две составляющие внутренней мотивации повести, а наличие многочисленных автобиографических элементов делает ее более достоверной. Чем старше Юй Да-фу становился, тем ближе делался к Толстому. Последний полагал, что назначение искусства состоит в передаче эмоций, что искусство должно быть высокоморальным, и обе эти мысли Юй Да-фу одобрял.

Многие из современных китайских писателей следовали примеру произведений Толстого и их нововведениям. Го Мо-жо очень мало писал об общественно-политических взглядах Толстого, однако в своих произведениях создал образ Толстого как личности – это весьма специфическая форма влияния иностранной литературы. В 1920 году, будучи на учебе в Японии, Го Мо-жо в политическом стихотворении «Цзюйпао чжи цзяосюнь» («Уроки огромных пушек») изобразил Толстого и Ленина, что показывает, какое чувство неуверенности испытывал поэт, колеблясь перед выбором между зовом любви и призывом к битве. Он увидел две огромные русские пушки, и его захватили эмоции, он заснул и во сне вообразил сошедшихся вместе «исполненного бесконечной печали» Толстого и «наполненного твердой решимостью» Ленина. Поэт заговорил с Толстым, и Толстой отвечал:

 
– Мой друг молодой, у тебя все в порядке?
Мне нравится, что ты китаец.
Мне нравится ваша китайская мудрость и древность.
Стою за простую я жизнь и любовь,
За строгость к себе и непротивленье,
Что людям всем лучше крестьянами быть![304]304
  Здесь и ниже перевод И. А. Алимова.


[Закрыть]
 

Слова Толстого здесь точно отражают содержание «Письма к китайцу», написанного им в 1906 году. Услышав их, поэт заключает, что «воззренья твои чудо как хороши», но тут громко кричит Ленин:

 
– Товарищ! Товарищ! Товарищ!
За уничтожение классов борись!
За освобожденье народов борись!
За общества перековку борись!
 
 
Раскатам подобные грома призывы его
Ото сна пробудили меня.
 

Это стихотворение подвергает критике толстовство в весьма специфической форме и в то же время свидетельствует, что, с одной стороны, после «Движения 4 мая» идеи Толстого были очень хорошо знакомы китайским интеллигентам, а с другой – после Октябрьской революции китайская интеллигенция, особенно передовые ее представители, приветствовала и принимала также марксизм-ленинизм.

Хотя Лу Синь так и не перевел ни одного произведения Толстого, он всегда придавал большое значение работам об этом писателе и относился к нему очень уважительно, называя «русским исполином XIX века». Когда в юности Лу Синь учился в Японии, там была в моде русская литература. Вероятно, в те годы он прочитал значительное количество произведений Толстого в японском переводе, после чего и смог там же написать статью «По эшэн лунь» («Об уничтожении наговоров»). В 1908 году, когда Толстой еще здравствовал, Лу Синь в этой статье провел диалектический анализ его воззрений. Он высоко оценил Толстого с точки зрения того, что китайскому обществу тогда была необходима антиимпериалистическая и антифеодальная борьба, одновременно раскритиковав писателя за его антивоенные взгляды, как за пустое мечтание.

В период «Движения 4 мая» Лу Синь особо подчеркнул, что Толстой, как Ч. Дарвин (1809–1882), Г. Ибсен и Ф. Ницше, обладал мужеством для ниспровержения идолов. Лу Синь восхищался Толстым, ведь в его произведениях столько доброты и упований на будущее. Однажды Лу Синь сказал, что, прочитав несколько страниц из книги Толстого, можно почувствовать, как все вокруг тебя наполняется человеческими надеждами. Гуманизм Толстого Лу Синь признавал более умеренно и даже критиковал писателя, отмечая негативные моменты в его взглядах. Например, основываясь на реальных фактах, Лу Синь показал, почему «непротивление злу насилием» никак не сработает. В начале 1930-х годов Лу Синь снова, с позиции происхождения классов, проанализировал взгляды Толстого и пришел к выводу, что писатель, будучи выходцем из аристократического сословия, так и не смог избавиться от дворянского мировоззрения, потому-то он всего лишь сочувствовал крестьянам и не выступал за насильственную борьбу.

Некогда реакционные литераторы всех мастей нападали на Лу Синя, прикрываясь Толстым, как щитом, они высмеивали Лу Синя, говоря, что он очеркист, а очерки – это не стихи, не проза, даже не драма, и художественными они считаться не могут, это проявление упадничества; Толстой же никогда не писал ругательных текстов, и потому он великий писатель. Они хотели, чтобы Лу Синь подражал Толстому, отказался от оружия критика и создал произведение, подобное «Войне и миру». Лу Синь, твердо стоя на своем, в ответ указывал этим литераторам, что и Толстой тоже писал ругательные тексты: во время войны в Европе он создал письмо, где бранил императора.

Лу Синь не только обладал собственным взглядом на Толстого, но и следовал его примеру в своем творчестве, хотя это подражание и не так очевидно, как у Мао Дуня, Е Шэн-тао и у других писателей.

В своем самом раннем рассказе на вэньяне «Хуай цзю»[305]305
  Русский перевод рассказа «Хуай цзю» («Былое») появился в 1971 году в составе сборника повестей и рассказов Лу Синя, затем был переиздан в составе «Избранного» в 1989 году.


[Закрыть] и в дебютном рассказе на байхуа «Куан жэнь жицзи» («Записки сумасшедшего») Лу Синь сконструировал два мира. Первый соотносит детскую жизнь в лице «я» повествователя с миром взрослых людей в лице Яо-цзуна и господина Лысого; второй сопоставляет детский мир в лице ребенка и мир взрослых в лице «пожирающих людей» старого Чжао и старшего брата главного героя, тем самым образуя резкий контраст невинной целомудренности и безобразного уродства. Понимать эти противопоставленные друг другу конструкции надо так: или старое последует за новым, или новое победит старое. В конце «Куан жэнь жицзи» призыв «спасите детей» свидетельствует все же о старом – о взрослых, которые «пожирают людей».

Композиция противопоставления «я» и «он» в произведениях Толстого встречается очень часто. Например, в повести «Казаки» Оленин, олицетворяющий нравственность («я»), противопоставлен казаку, олицетворяющему природу («он»), а в «Анне Карениной» друг другу противопоставлены представитель прогрессивной аристократии Левин («я») и крестьянин («он»). У Толстого композиции подобного типа в финале разрешаются путем преодоления антагонизма: «я» смиряется перед «он», то есть «я» изменяется из-за «него».

Именно такая композиция использована и в двух других рассказах Лу Синя – «И цзянь сяоши» («Маленькое происшествие») и «Чжу фу» («Моление о счастье»). В первом друг другу противопоставлены человек в дорогом халате («я») и рикша («он»), и в конце «я» из-за охватившего его в процессе самоанализа стыда это противопоставление уничтожает. Во втором чувства и воспоминания «я» связаны с различными несчастьями тетушки Сян-линь («она»), и на протяжении всего рассказа «я» испытывает угрызения совести и горе, порожденные мыслями о «ней».

Мы видим, что сложное отношение Лу Синя к Толстому выражается, с одной стороны, в публицистических работах о писателе, а с другой – в его собственном творчестве.

Роман «Ни Хуань-чжи» Е Шэн-тао, члена «Вэньсюэ яньцзю хуэй» («Общество изучения литературы»), является одним из трех наиболее представительных произведений 1930-х годов, времени, когда в современной китайской литературе наступил расцвет жанра повести и романа. Два других – «Цзые» («Перед рассветом») Мао Дуня и «Цзя» («Семья») Ба Цзиня. Эти прекрасные произведения – наилучшие свидетельства того, как китайские писатели следовали примеру Толстого. Если в романе «Цзые» Мао Дуня чувствуется преимущественное влияние «Войны и мира», то «Ни Хуань-чжи» Е Шэн-тао в основном подражает «Анне Карениной».

В «Анне Карениной» подробно описано, как Левин проводит реформу сельского хозяйства в своем поместье, он возлагает большие надежды на решение очень серьезных проблем в землепользовании того времени, а после хочет решить и проблемы крестьянства. Однако из-за естественного отчуждения, существующего между помещиком и крестьянами, реформа эффекта не дает. Непрерывно размышляя об этом и черпая наставления в Библии, Левин понимает, что без преодоления этого отчуждения любые усилия окажутся потраченными впустую. В конце концов Левина озаряет, что он должен пойти на самую большую жертву – отказаться ото всех своих привилегий помещика, полностью слиться с крестьянами, и лишь тогда у реформы появится хоть какая-то надежда.

Ни Хуань-чжи, главный герой одноименного романа, молодой человек, страстно охочий до нового, после поражения Синьхайской революции отдается делу образования, вместе со многими другими прогрессивными интеллигентами полагая, что образование может спасти страну. Однако, как и в случае с сельскохозяйственной реформой Левина, стремления Ни Хуань-чжи слишком далеки от жизни народа. Суровая реальность доказывает, что его утопический идеал – лишь пустое мечтание, и после продолжительной и мучительной внутренней борьбы Ни Хуань-чжи, вдохновленный революционером Ван Лэ-шанем, постигает, что нужно избавиться от однобокого взгляда на образование, что необходимо посвятить себя обществу и работать организованно. Мышление Ни Хуань-чжи изменяется от первоначального реформистского «образование спасет страну» до активного участия в революции. Однако в тот момент Ни Хуань-чжи еще не в силах полностью отказаться от всего, он очень слаб. После Инцидента 12 апреля[306]306
  Инцидент 12 апреля – трагическая «шанхайская резня», начатая под руководством Гоминьдана 12 апреля 1927 года в Шанхае, массовое истребление коммунистов в течение нескольких недель, после которого коммунисты были вынуждены окончательно уйти в подполье.


[Закрыть] он впадает в пессимизм и теряет надежду, предавшись пьянству и горько рыдая. На пороге смерти Ни Хуань-чжи, этот представитель мелкой буржуазной интеллигенции, который так и не сумел по-настоящему объединиться с народными массами, осознает, что должен был переродиться целиком, всего себя отдать народу. Неоконченное перерождение Ни Хуань-чжи в финале романа завершает его жена Цзинь Пэй-чжан: она идет по пути мужа, продолжая великое дело.

Трансформация положительного главного героя – вполне привычный для произведений Толстого способ построения текста, и данную особенность позаимствовал не только Е Шэн-тао – ее освоили и умело применяли и другие ведущие китайские прозаики 1930-х годов.

Несравненный вклад в дело освещения жизненного пути и творчества Толстого внес Мао Дунь. Он был, наверное, первым в кругах китайской революционной литературы, кто столь высоко оценил этого писателя. В период «Движения 4 мая» и позже Мао Дунь написал статьи «Тоэрсытай юй цзиньжи чжи Элосы» («Л. Н. Толстой и сегодняшняя Россия»), «Тоэрсытай дэ вэньсюэ» («Сочинения Л. Н. Толстого») и «Хо ши» («Живой труп»). И хотя с высоты дня нынешнего в этих работах можно найти много недостатков, в то время они были весьма значимы, а некоторые высказанные Мао Дунем суждения актуальны и теперь.

Большое внимание Мао Дунь уделял общественно-политическим взглядам Толстого и к их изложению добавлял собственный анализ. В 1919 году, разбирая гуманизм Толстого и его «непротивление злу насилием», он недвусмысленно отметил, что идеи не давать отпор и не воевать, за которые ратовал Толстой, проистекают из того, что писатель ясно понимал: отпор и применение военной силы – не тот путь, который приведет к искомому счастью. В 1920 году Мао Дунь пошел дальше и отметил, что поздние произведения Толстого исполнены гуманизма и непротивленчества; Толстой искренне верил в то, что человеческая жизнь прекрасна, в его глазах зло являлось порождением искушений порочного внешнего мира, и эта мысль проходит через весь роман «Воскресение», написанный Толстым на закате лет.

Литературное творчество Мао Дуня началось со знакомства с Толстым, он неизменно шел по стопам этого писателя и неоднократно признавал публично, что «близок к Толстому». Как человеку, Мао Дуню нравились произведения, написанные богатым литературным языком, оттого он и любил сочинения Толстого, особенно его эпические романы. Крупная форма Мао Дуня обычно весьма масштабна, весьма эффектна, богата на персонажей, обладает сложной канвой – по мощи она очень толстовская.

Мао Дунь говорил, что при написании романа «Цзые» («Перед рассветом») он вдохновлялся «Войной и миром», где описана целая череда важных исторических событий – Шёнграбенское сражение, битва при Аустерлице, вторжение французов, сожжение Смоленска, Бородинская битва, захват Москвы, разгром французской армии и так далее. В книге фигурируют разные исторические персоны, такие как император Александр I (годы жизни: 1777–1825; годы правления: 1801–1825), главнокомандующий М. И. Кутузов (1745–1813), французский император Наполеон (1769–1821), здесь представлены герои из всех слоев общества, нарисовано широкое полотно жизни России начала XIX века, показан моральный и духовный облик самых разных персонажей. Это монументальное произведение Толстого – эпопея, воспевающая народ и народную войну. В центре романа «Цзые» – Шанхай. Роман, описывая противоречия между промышленным капиталистом, националистом У Сунь-фу и финансовым капиталистом, компрадором Чжао Бо-тао и их борьбу, отражает полную картину развития революции, мгновенно распространявшейся повсюду в 1930-х годах.

Сюжетные линии обоих этих сочинений, не уступающих друг другу в многоплановости и многочисленности персонажей, широко и свободно воспроизводят природу сложных житейских переплетений и чрезвычайно насыщенную жизнь их героев. Подобно Толстому, Мао Дунь дает подробнейшее описание крупных сцен, и хотя сюжетных линий здесь много, однако они вовсе не беспорядочны, а ведут к единому центру. В начале «Войны и мира» в аристократическом салоне Толстой, вместе с описанием напряженной политической ситуации в Европе и враждебных настроений русской знати по отношению к Наполеону, вводит в повествование нескольких главных героев; начало «Цзые» очень похоже: в гостиной дома капиталиста-промышленника У Сунь-фу на похороны старого господина У собирается много народа, здесь на сцене и появляются главные герои романа.

Рассказывая о своем писательском опыте, Мао Дунь часто цитировал отрывки из «Войны и мира», что демонстрирует, сколь глубокое впечатление на писателя произвела эта книга и как сильно на него повлияла. Стоит отметить, что она также оказала воздействие на многие аспекты прозы и романов-эпопей авторов разных стран Дальнего Востока. «Война и мир» является образцом для следующих духу реализма Толстого дальневосточных писателей при описании исторического процесса в своих странах и роли своих народов в решении проблемы национального выживания.

В другом произведении Мао Дуня, повести «Сань жэнь син»[307]307
  Перевод на русский язык повести «Сань жэнь син» («Их было трое») вышел в 1956 году в составе трехтомного собрания сочинений Мао Дуня.


[Закрыть], легко заметить, как по-толстовски организованы персонажи. Здесь изображены три учащихся – Сюй, Хуэй и Юнь. Сюй, правильный и чувствительный, перенеся жизненную неудачу, сначала заигрывает с судьбой, потом в гневе замышляет месть, а в конце трагически погибает. Хуэй, идеалист вроде Рудина, мечтает о революции, но когда она и правда наступает, держится на почтительном расстоянии. Юнь, молодой человек практического склада, пройдя через череду невзгод, вдруг прозревает и с упорной верой в преобразование этого мира посвящает себя революции и вступает в ряды коммунистов. В водовороте жизни эти трое юношей верят в разное, и им уготованы разные судьбы.

В «Войне и мире» тоже есть три непохожих главных героя: князь Андрей Болконский, графы Николай Ростов и Пьер Безухов – они также верят в разное, идут разными путями, и их ждет разный удел. В «Анне Карениной» есть три аристократа: Каренин, Облонский и Левин. Неудачная женитьба Каренина и супружеская измена Облонского, как фон, оттеняют благополучие брака Левина. Подобно идеальным героям Толстого, главные положительные герои Мао Дуня вечно находятся в состоянии конфликта между духом и плотью.

Ба Цзинь всегда с глубоким теплом отзывался о «Воскресении», но редко упоминал «Войну и мир» и «Анну Каренину» в основном потому, что весьма ценил у Толстого исповедальность, которая особенно ярка именно в «Воскресении». Ниже мы попробуем проследить, как «Воскресение» отразилось в романах Ба Цзиня «Цзя» («Семья») и «Синь шэн» («Новая жизнь»).

Роман «Цзя» из трилогии «Цзи лю саньбуцюй» («Стремительное течение») был написан под глубоким впечатлением от «Воскресения». В общем предисловии к трилогии Ба Цзинь писал, что когда он впервые прочитал «Воскресение», то осознал следующую истину: жизнь сама по себе – трагедия. Предельно критическое отношение главного героя «Воскресения» к агонизирующему старому строю, его настроение искупить вину своего класса тронули сердце Ба Цзиня. Цзюэ-хуэй из романа «Цзя» – персонаж нехлюдовского типа, он, как и Нехлюдов, пережил конфликт духа и плоти, после чего возникла жажда покаяния и искупления, однако он кается перед старшими, что разнит его с главным героем «Воскресения». Подобно Нехлюдову, отправившемуся в далекую Сибирь, Цзюэ-хуэй в конце концов победил отвратительную «плоть», воплощение преступного общества, то есть собственную семью, ушел из дома и, вдохновясь высоким «духом» революции, оставил все и влился в стремительный поток времени. Стремление к искуплению, вызванное столкновением духа и плоти, доминирует и в остальных произведениях Ба Цзиня.

Главному герою романа «Синь шэн» Ли Лэну свойственны те же внутренние противоречия и гнетущая тоска, что и другой образованной молодежи той эпохи, его постоянно преследуют духовные вопросы о любви и ненависти, жизни и смерти. В конце концов именно любовь заставляет Ли Лэна распрощаться с индивидуализмом и решительно посвятить себя революции. Даже перед тем как пожертвовать собой, Ли Лэн твердо верит в то, что хоть тело его и будет уничтожено, но сам он не погибнет, что смерть принесет ему новую жизнь. Уже из названия «Синь шэн» – «Новая жизнь», столь похожего на название «Воскресение», видно, какую искреннюю симпатию к Толстому испытывал Ба Цзинь. А в самом конце своего романа Ба Цзинь, как это сделано и в «Воскресении», процитировал Евангелие от Иоанна: «…Аще зерно пшенично пад на земли не умрет, то едино пребывает: аще же умрет, мног плод сотворит» (Ин. 12:24). Это была его самая любимая цитата у Толстого.

Раньше обычно считалось, что из русских писателей Ба Цзинь ближе всех был к Тургеневу и Герцену, а с Толстым не имел ничего общего. Однако в последние годы исследователи обнаружили, что Толстой достаточно сильно повлиял на Ба Цзиня, просто это внутреннее, глубоко скрытое влияние. В поздние годы Ба Цзинь становился все ближе и ближе к Толстому. Когда он заговаривал о влиянии иностранных писателей, то всегда упоминал письмо Толстого к Роллану, где утверждалось, что цель искусства – помогать прогрессу человечества. Воздействие этой мысли на Ба Цзиня было очень велико, он полностью разделял такую трактовку сути искусства и миссии художника.

После того как разразилась Японо-китайская война, китайские интеллигенты от размышлений о том, как реформировать общество, перешли к активному участию в народной войне за спасение отечества от гибели. Вызовы того времени потребовали от литературного творчества в высшей степени понятной политизации и революционеризации, однако китайские писатели по-прежнему испытывали любовь к Толстому и желание ему подражать. Причина кроется в том, что в произведениях Толстого, особенно в «Воскресении», выражено глубокое сочувствие к страданиям представителей низших слоев общества – это и вызывало столь сильный отклик. Ряд пришедших к покаянию главных героев его произведений – Иртеньев, Оленин, Безухов, Болконский, Нехлюдов – стали очень своевременными ориентирами для идущих в революцию интеллигентов. Отозвавшись на это, драматурги Тянь Хань и Ся Янь переработали «Воскресение» в пьесы, которые с огромным успехом шли на китайской сцене.

Премьера «Воскресения» в версии Тянь Ханя состоялась в 1936 году в Нанкине; постановку приняли очень хорошо – пьеса была полностью китаизирована на антивоенный лад. Катюша Маслова заменила Нехлюдова в качестве главной героини, в пьесе особо подчеркивалось, что она восстала против своего удела постоянных оскорблений и унижений, просвещенная и вдохновленная томящимися с нею в остроге революционерами, и вступила в отряд сопротивления, хотя в оригинальном тексте Маслова находит утешение и наставление в Боге. Из пьесы Тянь Ханя читатели узнавали о национальных трудностях и о сопротивлении, а не о моральном самосовершенствовании в христианском смысле. В то время драма «Воскресение» поднимала народный боевой дух и веру в сопротивление реакционным силам.

Сцена из постановки «Воскресения» в переработке Тянь Ханя

В 1943 году Ся Янь опубликовал свою версию пьесы «Воскресение». В отличие от Тянь Ханя, он сделал акцент на отторжение главным героем Нехлюдовым и прочими персонажами класса, к которому они принадлежали. Смысл таких изменений состоял в том, чтобы объяснить, что интеллигенции важно, преобразовав себя, двигаться в одном строю с рабочими и крестьянами, что интеллигенция должна полностью переродиться и «крестьянизироваться и рабочезироваться».

Обе эти версии «Воскресения» в полной мере свидетельствуют, что многие интеллигенты, включая и авторов пьес, в то время прилагали огромные усилия к «самовоскресению», движению к новой жизни, и заплатили за это высокую цену.