Читать книгу "Честь таланта. О литературе и России"

«Вот, дорогой мой историк (критик, сплетник, литературовед. – Л. bС.), о чём я подумал на прощание».

* * *

Этот небольшой очерк впервые был опубликован 8 августа 1996 года в «Учительской газете», где я в то время работала. Надежд на то, что адресат моего послания – Виктор Иванович Лихоносов – когда-нибудь его прочитает, у меня не было. Тиражи газет упали катастрофически, а уж такая специализированная, как «Учительская», точно не входила в круг внимания знаменитого писателя. Но мне хотелось поделиться сокровенным чувством очарования, захватывавшим при чтении лихоносовской прозы, и, как только появилась такая возможность, я тотчас это сделала.

В то время я училась в Литинституте, в творческом семинаре прозы Руслана Киреева. Студенты дневного отделения встретили очерк о Лихоносове в штыки. (Киреев сначала объединял занятия «заочников» и «дневников», но после оставил эту методу – слишком далеко разошлись взгляды на литературу битых жизнью провинциалов и вчерашних столичных школьников.) «Писатель второго ряда, не стоит о нём даже упоминать» – это ещё не самое плохое, что я услышала о Лихоносове. В моде у «прогрессивной общественности» были совсем другие литераторы – двупаспортные израильтяне и советские диссиденты.

Надо отдать должное Руслану Тимофеевичу: он заступился за творчество коллеги. «Нет, Лихоносов хороший писатель… Чтобы понимать его, нужна культура мышления, восприятия. А очерк ваш я засчитаю как творческую работу. Он сделан художественно, с глубоким знанием темы».

Прошло несколько месяцев. И вдруг ко мне в «Учительскую газету» приходят «послы»: художник Валентин Новиков и священник о. Сергий Разумцев. «Мы к вам от Лихоносова. Он прочитал “Литературные мечтания”, благодарит вас, приглашает на Кубань, а очерк будет напечатан в “Нашем современнике”, уже есть договорённость».

Удивительной, оказывается, «проходимостью» обладает любящее слово!.. «Литературные мечтания» потом многократно переиздавались – в журнале «Москва», в «Родной Кубани», которую редактировал в 1998–2016 годах Лихоносов, в газете «Кубанский литератор», в сборниках, посвящённых творчеству писателя. И когда мы наконец-то встретились лично с Виктором Ивановичем (в Москве! в здании Союза писателей России на Комсомольском, 13, которое Лихоносов называл «домом колхозника» для провинциальных литераторов), то уже общались как давние знакомые.

Мы ещё споём с ним вместе «По тропинке, снежком запорошенной, были встречи у нас горячи…» (эту песню на стихи Николая Палькина Виктор Иванович о-о-очень любил!), ещё пройдём неспешно целых семь километров по улице Красной, ещё посидим долго-долго в его «екатеринодарском» кабинете, размышляя о «государях», казаках, артистах, критиках, о русской старине и «новых русских». Спасибо судьбе за эти встречи… И – земной поклон людям, заложившим традицию Лихоносовских чтений на Кубани: декану факультета журналистики КубГУ Валерию Васильевичу Касьянову и заведующему кафедрой публицистики и журналиcтского мастерства, главному редактору «Родной Кубани» литературоведу Юрию Михайловичу Павлову. Студентам повезло – они слышали Виктора Ивановича. Может быть, пройдут годы, и яснее и определённее зазвучат для них «Люблю тебя светло», «Тоска-кручина», «На долгую память»… В самих названиях – уходящая музыка русской речи.

Полная аудитория светлых, юных лиц. А ещё – писатели, преподаватели, педагоги, библиотекари. Аудитория именная – на стене огромный портрет Лихоносова. А сам герой чтений – в президиуме. Виктор Иванович говорит о том, что надо любить жизнь, озорничать, радоваться молодости, не спеша читать умные книги и – ничего не бояться.

Среди молодёжи он оставался самим собой, и он был прекрасен!.. Помню его с чудесным букетом роз, в «цветнике» из студенток, желающих с ним сфотографироваться на память.

Это счастье, что я успела ему сказать при жизни, в этом светлом многоголосном зале: «Благодарю вас за чистые и ясные дни юности, которые провела вместе с вашими книгами. Это они меня привели к вам, сюда! Значит, книга и слово – это и есть главное в жизни?!..»

Гуляя с Лихоносовым по улице Красной, мы останавливались у старинных особняков, у новых кофеен и ювелирных витрин, сидели на скамье в зелёном сквере, обсуждали удивительные новации времени – в здании, прежде принадлежавшем Союзу писателей, теперь Россельхозбанк; возмущались памятнику дворняжкам (это, надо полагать, «современное искусство»; ну да, на главной улице города достойней героев не нашлось!), грустили о былом, мечтали о будущем.

Виктор Иванович настоял, чтобы беседу к его юбилею сделала именно я. 27 апреля 2016 года состоялась публикация в «Литературной газете», ставшая ещё одним «кругом» моего приближения к его прозе. Кстати, не на все мои вопросы Лихоносов ответил – от «острополитических» уклонился. Может, и правильно?.. Вот такой у нас получился диалог – задушевно-юбилейный.

«Живу и защищаю то, что люблю»

Виктору Ивановичу Лихоносову – 80 лет! Честно говоря, не верится: для меня он так и остался молодым человеком из повести «Элегия». Помните? «Поезд прибыл в Вышний Волочёк; отложив “Русский вестник”, учитель вышел на перрон. Красновато светился вечер. На маленькой станции было тихо, чисто, свежо». Совсем другой ритм жизни, воплощённый в слове. Как тут не воскликнуть: какое счастье, что у нас есть Лихоносов!

– Виктор Иванович, вы всю свою жизнь провели в провинции. Не жалеете? Что дала бы вам Москва, если бы вы жили в ней? Или в Петербурге…

– После крушения страны и многих порядков всё нынче кажется утратой, но если в прежнее время я о переезде в столицу ещё бы поразмышлял, посоветовался с родными, друзьями, то нынче отказался бы в один миг. Все почему-то увлекаются сравнением «времён тоталитаризма» с демократическими годами, а жизнь-то и без политики навлекла другие приметы. Что было бы со мной в Москве после переворота, если бы я застрял там издавна! Думаю об этом со страхом. В Москву стремились на время, это правда. За неделю набирались впечатлений на большой срок. А ездили-то в году несколько раз. Жили в гостиницах «Россия», «Юность», «Минск» за счёт казны, заводились любимые уголки, добрые семьи, знакомства с писателями, художниками, артистами. Москва счищала с тебя мох, выравнивала трезвостью, удивляла смелостью в разговорах, пригревала бо́льшей приветливостью в издательствах. В центре во всех окнах отражалась какая-то слава, мемориальные доски немножко стыдили твою незаметность и скудость способностей, уже и писать не хотелось (но в то же время добрых слов слышал чаще, чем дома). Москва была вольнее, безопаснее, хотя жёсткая идеология караулила творческий люд и здесь, в Москве всегда находилась отдушина, а дома порою и пойти было некуда. Но в Москве же стыдливо пряталась твоя наивность, вскрывалась в обществе та провинциальность, которая почему-то считалась лишней, в обиходе среди интеллигенции почаще, чем в глуши, пользовались цинизмом, «разумным эгоизмом» и т. bп. В маленьком городе больше возможности созерцать, не торопиться, не тратить время на транспорт и жить по-домашнему, «по-деревенски». В Москве всё далеко, кругом тесно и шумно, писать не хочется даже в блокнот. Газеты кажутся лишними. Но зато, повторяю, встречи, сколько неожиданных открытий и удовольствий! А в провинции мне достались тоскливость и частенько… дождливая скука.

– А с кем подружились в столице?

– С Юрием Казаковым, Юрием Домбровским, Юрием Давыдовым, Владимиром Кривцовым (из «Литературной России»). Если бы не опороченный «сталинский Союз писателей», не съезды и пленумы, я никогда бы не пообщался и не подружился с Фёдором Абрамовым, Василием Беловым, Валентином Распутиным, Николаем Рубцовым, Виктором Потаниным, Глебом Горышиным, Евгением Носовым, Глебом Горбовским, Борисом Можаевым, Виктором Астафьевым, Дмитрием Балашовым, Сергеем Никитиным, Владимиром Солоухиным, Дмитрием Жуковым и др. Перечислять можно больше, я просто хочу подчеркнуть, что я, бывший учитель, помимо чтения приобщался к высокой литературе и беседами, теснотой идейного круга, живыми примерами служения правде, народу, родной истории. Теперь я сижу один.

– Есть любовь к книге, есть тяга к письму, есть радость владения словом… А когда вы почувствовали, что у вас не просто художественный дар, а закрепилась обязанность, определился путь, с которого вы уже никогда не свернёте?

– Разве это интересно? Писалось, и всё. Подводное течение тянуло меня за собой, и в этом течении плыли любимые темы, образы, сожаления и восторги. Много душевных сил потрачено на защиту русской старины. Я никогда не писал стихов, но мне говорят, что стиль моего письма поэтический. Я лирик. Чувство породило и мой замысел написать роман «Наш маленький Париж» – о Екатеринодаре. Как вода сквозь пальцы, протекает жизнь, её хочется удержать, перелить в сосуд. Я очень смутно помню, как я писал то-то и то-то. Некоторые вещи я замыслил потому, что жалел человека. Извините, покажусь нескромным, – я дорожил любовью к миру и грустил оттого, что, как говорил Бунин, «всё проходит и не стоит слёз». Но слёзы-то я ценю. Я не ставил перед собой сверхзадач. Жил и защищал то, что любил. Я уж не раз признавался: «я – писатель» произношу с трудом.

– «На улице я смотрел на прохожих и думал: они не знают, в каком месте живут, они ни разу не представили себе, что ходят по тропинкам вырубленного дубового леса» – это из романа «Наш маленький Париж». Вы ещё застали могучих людей русской культуры, о которых нынешняя молодёжь и понятия не имеет. К кому из ушедших вы припадаете мысленно? Кого вспоминаете?

– В мою молодость ещё много проживало «людей из царской России». Жалею, что тогда не жил в Москве, Ленинграде, Киеве! Даже по артистам можно судить, какая порода перевелась. Породу в человеке я очень ценил, частенько кого-нибудь обожал. У прежних артистов и голоса были какие-то чистые, певучие. А возьмите великих старух Малого театра (Александра Яблочкина, Варвара Рыжова, Евдокия Турчанинова). Да и Вертинский какой-то особый. В Новосибирск приезжал чтец Всеволод Аксёнов, я был школьником, три раза подряд ходил на его концерты. Барственно-величавый, родниковый голос, стихи лились мелодией, кланялся публике словно государю. Всё утеряно. Разве сейчас нет талантов? Сколько угодно. Но почему все так оплебеились, опростились? А ещё были интеллектуалы – знаменитые пушкинисты, лермонтоведы и проч. А каких говорунов знавали наши университеты! Есть ли сейчас профессора, к которым студенты бегают с других факультетов? Олег Михайлов, сам златоуст, всякий раз восхищался одним учёным-литературоведом, который был членом приёмной комиссии в московской писательской организации. «Опять я любовался им». – «Да что он там такого сказал?!» – «Он говорит, может, то же, что и мы с тобой, но к-а-а-к он это говорит. И я нынче подумал, что в старой России таких было ползала, а теперь он один». Меня так же поражал Юрий Осипович Домбровский. А вне литературной среды у нас на Юге был для меня великим бывший екатеринодарский приказчик Попсуйшапка, которого я не мог наслушаться. Он в моём романе о Екатеринодаре.

– Вы писатель национальный, русский, и очень устойчивый при всей своей внешней «лиричности». Были ли у вас соблазны стать гибче, дипломатичней, больше нравиться начальству, получить благословение «элиты» и пр.?

– Меня очень впечатлял Твардовский, мне чудилось, что он в жизненных оценках и понятиях такой же безукоризненно верный, как и в определении художества. И я на первых порах покорился ему. Потом уж, после «Люблю светло» и разгрома журнала, я отдалился и перешёл к Викулову в «Наш современник». Какое начальство, зачем оно?! Вся «деревенская проза» (мой круг) винила начальство во всех грехах. Я ничего резкого не писал, но на Кубани меня тихо аттестовали как… не совсем советского. Мне больше всего досталось не за какую-то там правду-матку, не-ет, я попроще, а смущали кое-кого мои русские мотивы, мои поклоны… Владимиру Мономаху (моя метафора) и убитому казачеству.

– Почему вы надолго замолчали?

– Я могу писать только о том, что мне близко и дорого, чего жаль, что хочется спасти в памяти. И я душу отдал этому. Я кружу возле одного и того же. Может, хватит? Кроме того, мне нравится подольше жить с тем, что хочется удержать. Я знаю, лирика моя иногда мне мешала. Я совершенно не раскрылся в характерном и весёлом качестве. А я ведь по натуре человек игривый. Теперь уж поздно жалеть. Как часто разыгрывал я сцены в тёплом кругу! И не писал в таком ключе. Но в романе о Екатеринодаре есть кое-что в хохлацких натурах, например в Луке Костогрызе. Гоголь раскрыл меня меньше, чем Бунин.

– У вас много повестей и рассказов-путешествий. Причём это и путешествие во времени, и в пространстве одномоментно. Знаю, вы и сейчас любите ездить, много фотографируете – «на долгую память». Где бы вы хотели побывать? О каких краях тоскуете?

– Я очень люблю Константина Николаевича Леонтьева. Но матушку его Федосью Петровну Карабанову, её воспоминания об отступлении в 1812 году, об императрице Марии Фёдоровне и родовой усадьбе я полюбил не меньше. Я долгие годы не мог найти имение Кудиново в Юхновском уезде и наконец удостоился побывать там дважды! Там несколько дачных домиков и старая, не раз упомянутая Константином Николаевичем в повести и в записях липовая аллея. Я ходил там с таким же печальным трепетом, как и в Михайловском-Тригорском или в есенинской деревне Константиново в 1958 году. Так мне хочется пожить в Кудинове осенью не меньше месяца! Найти неподалёку в сельце Велье могилу Федосьи Петровны. Я живу и жалею, что Леонтьев сжёг многотомный роман «Река времён». Его полстранички о Пушкине в статье о Толстом я читаю как грустную элегию. Ещё я хотел бы так же недолго пожить возле Тригорского и раз, два, три навещать Голубово, где жила Евпраксия Вревская (Вульф), вознесённая Пушкиным в века. Моё чувство к любимым писателям такое же простодушное, как во времена моего студенчества и учительства.

В Ельце, в Озёрках, в Васильевском и особенно на пустых пядях деревень Колонтаевка и Осиновые Дворы я острее чувствую художественную гениальность Бунина и жалею его косточки, которые, кажется, всё ещё горюют в католической французской земле.

– Пишется ли вам сейчас? Возраст солидный, патриарший. Что не успели написать?

– В завершение творческого пути побольше надо думать и писать о глубоко личном. Художники чаще и усерднее писателей создают себе же на память портреты своих друзей, жён, детишек, возлюбленных, близких их душе знаменитостей и т. bп. А писатели увлекаются «великими задачами» и даже средние из них пытаются что-то перевернуть, «изменить к лучшему». И это неплохо. Но даже Бунин об отце, матери ничего в общем-то не написал. Чуть-чуть. Правда, написал изумительно. Вот и я, грешный, перебрал как-то в памяти тёплый круг окружения (с детства и по сей день)… и что же? Так и останутся не запечатлёнными, неизвестными моей прозе очень дорогие мне спутники жизни, и родня в том числе. Ведь даже литераторы, которые были мне не писателями только, а просто хорошими дорогими товарищами, имели, так сказать, право на изображение. О любви к жизни, о тех, без кого биография твоя была бы скудной, не сочной, не такой интимной, как раз и не писали мы. Всё «проблемы, проблемы», а порою какая-то общественная месть занимали наши головы. И даже в старом моём романе «Когда же мы встретимся?» (о друзьях-товарищах вроде) ничего глубокого, подробного благодарного, о чём сказал вначале, я не коснулся. Сколько достойных положительных людей бездарно забыто «чудесным лиричным» (слова обо мне композитора Георгия Васильевича Свиридова) писателем Лихоносовым! Всех подряд и не надо трогать, но самых-самых-то почему не увековечил?! Для себя, прежде всего! Вот о чём жалею. А теперь уж поздно. Но к роману «Когда же…» я приставлю, наверное, одну-две части и заполню дружеские пустоты. Я оставил героев тридцатилетними, а уже наша судьба на земле достигла прощальной кротости…

* * *

В мае 2017 года Виктор Лихоносов, Борис Споров и протоиерей Ярослав Шипов были удостоены Патриаршей литературной премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Так получилась, что со всеми тремя лауреатами я была знакома по литературному делу. В «Учительской газете» мне довелось готовить к публикации эссе Бориса Спорова, священник Ярослав Шипов принимал участие в литературном вечере, посвящённом 200-летию Амвросия Оптинского, который волей судеб мне пришлось организовывать и вести, ну а с Лихоносовым нас к этому времени связывала еженедельная переписка или телефонное общение.

Сохранилась фотография после вручения Патриаршей премии – лауреаты и «болельщики» в обнимку, в тесном кругу. Минуты радости, счастья, успеха редки даже у знаменитых, состоявшихся писателей. Все свежие силы, помыслы, «мёд жизни» – всё уходит, переплавляется в слово. С годами эти сознательные утраты ощущаются всё острее. «Много ль я ладоней целовал, / Ведь не зря я понимаю снова: / Самого себя обворовал, / Всё отдал за проклятое слово».

Русская литература второй половины XX века была щедра на большие таланты. В ней соседствовали национальные, но такие разные художественные миры!.. Созданные Юрием Бондаревым и Валентином Сорокиным, Виктором Лихоносовым и Николаем Рубцовым, Иваном Акуловым и Петром Проскуриным, Владиленом Машковцевым и Фёдором Абрамовым. Приезжая в очередной раз на Лихоносовские чтения в Краснодар, я понимала, что пришла пора осмыслить прозу писателя теперь уже с точки зрения личного творческого пути. Так появилась моя новая работа, которая вышла в «Учительской газете» и в «Литературке».

Читатель жизни

«Рядом блестел свежий берёзовый лес, белый, сквозной, и средь этой красоты, как и в Сибири, в минуты неожиданного явления человеческих характеров, хотелось быть очень талантливым и воспеть свой край, своих близких, эти берёзы, это короткое наше пребывание на земле, наши никому не известные чувства, ожидание чуда, разлуку».

Перечитывая эти строки Виктора Лихоносова из повести «Люблю тебя светло», мне вдруг захотелось их сохранить, выписать – как, допустим, мы срываем на лугу колокольчик или ромашку и засушиваем её между страниц книги, чтобы зимой, в унылую пору, воскресить в памяти аромат лета, счастья и силы. Заветных строк в повести много, и все они рождены легко, естественно, так, будто это пел весеннюю песню соловей, или кипрей горел розовым пламенем у светлого леса, или поднимался ясный день над широким простором Оки – там, где бродил по холмам Есенин, навсегда уезжая из родных мест. Наш русский Христос, юный и нежный властитель:

 
Быть поэтом – это значит то же,
Если правды жизни не нарушить,
Рубцевать себя по нежной коже,
Кровью чувств ласкать чужие души.
 

К нему, к нему, как в храм, шли и ехали простые и великие, знаменитые и безвестные, летели из дальних мест поклониться и обрести силу. Если здесь, на привычной улице, в невысоком доме, под звуки тальянки выросло такое чудо – разве это не надежда для каждого из нас?! Когда церковь, после Петровских реформ, в проповедях своих стала обходить острые для земного начальства углы, русская литература взяла на себя ещё и миссию «устыжения» неправедно разбогатевших и пробуждения «чувства доброго». И несёт её до сих пор!

Пушкин:

 
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
 

А каждый ли церковный патриарх может так о себе сказать?!

Да, быть смелым в слове – ещё не значит быть великим. Но без правды – нет красоты! А без красоты, гармонии, без нежности и любви жизнь превращается в мёртвый сад, в ядерное кладбище. Торжество биороботов!

Валентин Сорокин:

 
Музыка глухому не даётся,
Звёздный свет слепой не различит.
Если в сердце слову не поётся,
На губах оно не зазвучит.
 

Перечитывая – в который раз! – повесть Виктора Лихоносова «Люблю тебя светло», ту самую, с которой и началась моя любовь к его творчеству (долго я стеснялась в ней признаться, не находя достойных слов!), я решила посмотреть – а что же пишут о повести другие?.. На популярном интернет-сервисе ответов на вопросы есть такой диалог (орфография и пунктуация источника):

«Суть повести Лихоносова “Я люблю тебя светло”?

Anna Savichkina. Честно, ребят, я когда читала, то не поняла ничего. В чём смысл повести? Можете мне кратенько о нём рассказать? Что-то вроде краткого пересказа.

Никита Беркут: Наберите в гугле: лихоносов я люблю тебя светло краткий пересказ».

Курьёз, случай из жизни «егэшников»?! Но факт катастрофического падения интереса к литературе – в том числе и к выдающимся произведениям, шедеврам – факт. Почему же народ перестаёт читать, а читая то, что написано на чистейшем, родниковом русском языке, – «не понимает ничего»? Психолог Людмила Ясюкова утверждает: только 30 процентов выпускников современной школы могут читать осмысленно, способны воссоздать образ, стоящий за словом. Остальные 70 процентов – люди из «второго коридора». С детства, средствами современного образования, у них заблокирован навык вдумчивого чтения (не говоря уже о письме).

Так, с помощью «мягкой силы», комфортно и планомерно, обворовывается юношество. Оно, возможно, ещё соединится духовно с Есениным (на слух, через песню, допустим), но уже вряд ли сможет прочесть и понять Лихоносова, Фёдора Абрамова, Константина Воробьёва, Юрия Бондарева, Зою Прокопьеву, Владилена Машковцева. Распалась связь времён! Живая вода покидает заражённую планету, прячась под землю, а мелодия родной речи уходит из духовной жизни. Жёсткая «информационная среда» похожа на убитую химикатами почву. Мёртвое, обесчувственное слово проникает в самую суть человека, лишая его дара творения. Да, «Если в сердце слову не поётся, / На губах оно не зазвучит!»

А давно ли, читая повесть «Люблю тебя светло», мы не только верили герою как себе, но и готовы были броситься вслед за ним – в Константиново:

«Одинокий, иногда сокрушался: “Зачем я ездил?” Не дико ли тащиться за сотни вёрст в какую-то деревню, спать в душном вагоне на третьей полке, положив голову на трубу отопления, предаваться воскрешению старых голосов и на минуту удручаться, как отстаёшь ты и отстаёшь от материальных забот, как вместо того, чтобы бить в одну точку и учиться “мудрости жизни”, ещё сильней отравляешь себя видениями, которые ни хлеба, ни денег не принесут. Зачем мне всё это?»

Странная, сумасшедшая поездка с точки зрения современного рационального взгляда. Не лучше ли отправиться на заморский курорт, предвкушая симпатичное селфи?! Но, может, и «путевые» повести Лихоносова – автопортрет докомпьютерной эпохи?! В чём же разница между мгновенным снимком смартфона и кропотливым трудом писателя? Неужели только в технологиях и потраченном времени?!

Оглядываясь на золотой век русской литературы, время возведения главных её художественных миров и открытия смыслов, мы теперь по-иному можем посмотреть и на век XX, на окровавленных берегах которого уцелевшие дети великого народа писали свои горькие повести. И – каким чудесным, солнечным деревом расцвело здесь в 60-е годы творчество Лихоносова!.. Будучи корневым русским человеком, писатель очень отличается от литераторов своего поколения – по тематике, слогу и художественному направлению.

Модернизм был веянием эпохи, неизбежностью, но немногим авторам удавалось привить его на нашей почве естественно, так, чтобы чужеземный цветок стал узнаваемым и желанным в родном палисаде. Модернизм прозы Виктора Лихоносова «не бросается в глаза», автор, напротив, даже настаивает на своей «традиционности», на преемственности; никого не свергая с «пароходов современности» и не выбрасывая за борт «ненужное». Он всего лишь любит светло – и чувства этого оказалось достаточно, чтобы сказать новое слово во времена борьбы «за коммунизм», за «надои», за «догнать и перегнать Америку», за «победу в социалистическом соревновании», за «перестройку и гласность», за «демократию», за «монетизацию модернизации»… Любовь облагородила, переплавила само вещество модернизма, и потому повести-путешествия – к истокам творчества Есенина («Люблю тебя светло»), Пушкина («Элегия»), Лермонтова («Осень в Тамани») – не назовёшь ни «филологическими», ни автобиографическими. В них от имени «я» звучит любовь не автора, а народа!.. Высшее счастье писателя, когда в твоей лире – слитый воедино голос миллионов.

«Стоял я над великой Окой и желал вам негромкого счастья. Судьбы, что как тонкий месяц на небе, прямых дорог, ласковых женщин, подобных тем, кто затыкал звёзды за волосы, мостил перстневые мосты, зажигал восковые свечи, кто просил испить воды у криницы и верил в превращение в камень, верил в шёпот зелёных дубрав, сравнивал свою младую тоску с тающим снегом в руке, потому что просилась душа высоко».

Написать так можно было в пору, когда: 1) главные русские книги уже были созданы; 2) людей, умеющих читать, было много; 3) сама жизнь всё ещё была тайной, записанной в книге судеб, а не байтом информации в микросхеме.

Слишком много великого уже свершилось, так что нам, пришедшим позже, ничего не оставалось, кроме как восхищаться созданным или ниспровергать его, отрицать.

…И тут возникает вопрос: а писатель ли Лихоносов? Вот как он сам размышляет на эту тему: «Я не считаю себя писателем, поэтому мне трудно говорить о себе. Мне просто повезло! <…> Это с детства, очевидно, такое чувство: писатели – вот они, на стене в школе, в кабинете литературы. Мне повезло, что я понравился Юрию Казакову, Юрию Домбровскому, нашим деревенщикам. Я пишу, потому что у меня много душевных обязанностей».

В этом признании нет кокетства. Лихоносов, прежде всего, читатель – и книг, и жизни. Очевидно его родство с европейскими классиками – Марселем Прустом и Германом Гессе. Но есть и отличия – Лихоносов пристально читал именно русскую жизнь, и потому так естественен его модернизм, а романтизм так лиричен.

Стили и литературные веяния – это «одёжка», где различаются фасоны пальто или костюма, материалы верха или подкладки. Вкус и достоинство, поток жизни, моды и влияния формируют внешний образ произведения. Но есть и суть, сердцевина. Как всякий внимательный и вдумчивый читатель, Лихоносов, разумеется, добрался до истины. Главная суть его творчества – начало эпическое, воссоздание героического образа народа, путешествие к истокам его мощи и силы.

Эта задача выполнена так виртуозно, так искусно, так легко, завёрнута в такие «лирические одёжки», что под ними весьма непросто увидеть доспех воина или рубаху пахаря. И лишь временная дистанция – «Лицом к лицу / Лица не увидать. / Большое видится на расстояньи» – позволяет оценить сделанное и поразиться его масштабности.

Гимн классической эпохе, поэтам – Есенину, Пушкину, Лермонтову. И гимн старой России, родной истории – в романе «Наш маленький Париж». И, наконец, гимн русской деревне – в самых заветных вещах, в рассказе «Брянские», в повестях «На долгую память», «Чалдонки».

Всё это – Лихоносов. Какая надёжная опора – земля (деревня)! Какие широкие крылья – история (память)! Какие безусловные святыни – поэты (они-то и есть духовные управители земли русской!).

Как всё прочно и точно сделано! С каким изяществом, независимостью и умом! Без претензий на «мировое господство», но со спокойной уверенностью в величии русского пути. Жизнь прочитана, но всё так же чудесна; впору приниматься за её страницы заново!

Откуда эта удивительная способность – выбирать главное, корневое? Откуда цельность и мудрость жизни в простом парнишке со станции Топки?! От отца, защитника Родины, павшего на фронте. От мамы-труженицы, от её доброты. Сумели они передать сыну все богатства мира – родное слово, звучащее из сердца. И, конечно, нынешним «глобальным рулевым» такие конкуренты из народа – кость в горле. Потому и весь строй жизни, структура языка, древо национальной словесности должны быть разъяты, разбиты, уничтожены до самых начал. А из этой человеческой муки уже и будет слеплен новый, одноразовый «колобок», послушный воле своих ваятелей.

Чтобы понять, что есть писатель Лихоносов для русской культуры, нужно взять его повесть «Люблю тебя светло», написанную в 1968 году (то есть когда ему было 32 года), и сравнить с тем, что создали современные популярные авторы в свои 32. О чём они пишут? Как? Зачем? Для кого? Кем себя осознают? К чему причастны?

Читая Лихоносова, ты забываешь, что есть интернет, мобильная связь, электронные деньги, социальные сети. Но ты вспоминаешь, что есть любовь, и она – непобедима. Что есть Есенин – и он будет всегда, он останется – пусть даже печальным памятником, потому что могут исчезнуть сердца, откликающиеся на его слово.

Читая попеременно – страницу из Лихоносова, страницу из нынешних «топовых авторов», – особенно явственно видишь громадное разрушение нашей культуры, убывание энергии жизни. Словесность наша похожа на дерево с оборванными заживо листьями, с изломанными ветвями, обрубки которых увешаны бытовым мусором: целлофановыми пакетами, тряпьём, кусками проводов. Писатели ещё пишут – короткими фразами о грубых чувствах, диалогами – ни о чём, для нагона строк; всё ещё мечтают (наверное) о читателе, но они уже давно барахтаются в пустоте, как космонавты в невесомости. До «всечеловечества» их не допустят – там приготовлены свои мессии, а национальная читательская культура фактически убита.

Кому отдают сегодня люди свой главный земной капитал – время? Словно марионетки, «пользователи» присоединены к ниточкам соцсетей, за которые их дёргают невидимые властители. Ещё 10–20 лет, и человек, читающий добрую книгу, будет похож на Агафью Лыкову, отшельницу с сибирской заимки.

Рассредоточенность, духовная расслабленность стали катастрофической приметой времени. Дробление личности, её «дефрагментация» происходит прямо на наших глазах. Ломать – не строить, постмодернизм в отечественной литературе как-то быстро «увял», не оставив после себя ничего спасительного.

Последними читателями, видимо, останутся писатели, отчаянные разведчики красоты, будущие «тайные археологи», разыскивающие живое слово. Избранная молодёжь, ведомая эксцентричным Германом Стерлиговым, ныне устремилась на землю, чтобы вернуться к самобытности. Возникновение читательского движения «против течения» (то есть против убиения родной речи) неизбежно. Но энтузиастов будет немного.

Всё это пока сосуществует рядом – люди слова и люди цифры, понятийное мышление и клиповое, идеалисты и релятивисты, народ и население, живой разум и искусственный интеллект. И те, кто восторгаются прозой Лихоносова, в кого его слово вошло глубоко, в чём-то преобразовав их, будут принимать не сторону победителя, а сторону красоты и правды. Любимое – не предают! Это всё равно что убить себя.