Текст книги "Дьявол знает, что ты мертв"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dyavol-znaet-chto-ty-mertv-94070.jpg)
Автор книги: Лоуренс Блок
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 7
– Заходи, – сказала она. – Спасибо, что нашел время заскочить. Ты хорошо выглядишь, Мэттью.
– Ты тоже, – сказал я. – Заметно похудела.
– Ха! – усмехнулась она. – Наконец-то. – Она склонила голову набок и посмотрела на меня в упор. – И что ты об этом думаешь? Мне это идет?
– Для меня ты всегда была хороша, Джен.
Ее лицо помрачнело, и она отвернулась от меня, сообщив, что только что сварила свежий кофе. Я ведь по-прежнему пью только черный? Без сахара, верно? Верно, без сахара.
Я подошел к той стене гостиной, где окно от пола до потолка выходило на Лиспенард-стрит. Ее любимая бронзовая голова Медузы с волосами в виде сложно переплетенных змей стояла на постаменте рядом с низким диваном. Это была одна из ее ранних работ. В ночь знакомства я сразу заметил ее и отпустил какую-то шутку. Только не смотри ей в глаза, предупредила меня тогда Джен. Ее взгляд обращает мужчин в камни.
Взгляд ее собственных огромных и почти немигающих глаз, когда она принесла кофе, мог внушить почти такой же трепет. Она действительно заметно похудела, и я не был уверен, что изменения к лучшему. Выглядела она старше, чем при нашей последней встрече.
Отчасти виной тому были волосы. Они стали совершенно седыми. Седина была заметна еще во время нашего знакомства, но белых волос вроде бы не прибавлялось, пока мы были вместе. Теперь же я не видел ни одной темной пряди, и это вкупе с заметной потерей веса сделало ее внешне на несколько лет старше.
Она спросила, как мне ее кофе.
– Отменный, – ответил я. – А почему ты не пьешь?
– Я разлюбила кофе в последнее время, – сказала она, а потом вдруг добавила: – А, пошло все к дьяволу! Почему бы и нет?
Джен снова пропала в кухне и вернулась с кружкой для себя.
– Хорошо! – сказала она. – А то я почти забыла этот приятный аромат. Я ведь без него жить не могла.
– А что, пришлось перейти на напиток без кофеина?
– Я вообще практически стала обходиться без кофе, – ответила она. – Но давай не будем устраивать подобие встречи АА и обсуждать то, чего не можем больше себе позволить. Помнишь тот анекдот про старика из оркестра «Армии спасения»? «Да, братья и сестры, когда-то я много пил, много курил, играл в азартные игры, спал с беспутными развратными женщинами, а теперь все, что мне осталось – долбить в этот хренов барабан, мать его!»
Она отхлебнула кофе и поставила кружку на стол.
– Расскажи мне о себе, Мэттью. Я давно ничего не слышала. Чем ты сейчас занимаешься?
– Бью в хренов барабан. Выполняю разовые поручения одного крупного агентства. Иногда работаю самостоятельно, если подворачивается клиент, и бездельничаю, когда работы нет. Хожу на собрания. Болтаюсь по городу. Часто встречаюсь с Элейн.
– Значит, у вас все хорошо? Рада слышать. Она мне показалась очень милой. Но я сказала тебе Мэттью, что мне нужна помощь.
– Слушаю тебя.
– Давай без предисловий. Перейду к сути дела. Ты можешь раздобыть для меня пистолет?
– Пистолет?
– Сейчас такой разгул преступности, – заявила она не слишком убедительно. – Невозможно читать газеты – описания жутких случаев чуть ли не на каждой полосе. В былые дни в некоторых районах люди могли чувствовать себя в безопасности, но теперь стало не важно, где ты живешь и в какое время суток выходишь из дома. Возьми то убийство на прошлой неделе. Молодой мужчина, сотрудник издательства. И ведь это случилось совсем рядом с твоей гостиницей, не так ли?
– Да, в паре кварталов.
– Ужасно! – с чувством сказала она.
– Зачем тебе понадобился пистолет, Джен?
– Для самозащиты, само собой.
– Ах, ну конечно!
– Я почти ничего не знаю об оружии, – в задумчивости продолжала она. – Разумеется, мне нужен небольшой пистолет, но их так много: столько разных марок, размеров, калибров, так ведь? Я сама не смогу разобраться, какой предпочесть.
– В этом городе требуется разрешение на ношение пистолета, – заметил я.
– А его трудно получить?
– Очень трудно. Самый легкий способ – это записаться в кружок стрелкового спорта, пройти курс обучения, а потом, ободрав тебя как липку, они, конечно, помогут заполнить заявление и пройти необходимые формальности. Хотя обучение обращению с пистолетом отнюдь не плохая идея сама по себе, но вот только процесс занимает достаточно длительное время и, как я намекнул, стоит приличных денег.
– Понятно.
– Если пойдешь таким путем, то, по всей вероятности, получишь разрешение хранить оружие дома и перевозить его в запертом на ключ футляре до тира и обратно. Этого достаточно, если ты хочешь защиты от грабителей, но ты не сможешь запросто таскать пистолет в сумочке, чтобы обороняться от громил на улице. Для этого требуется лицензия, а их сейчас выдают с большой неохотой и крайне медлительно. Вот если бы ты была владелицей магазина или по работе тебе приходилось возить в банк крупные суммы, дело значительно ускорилось бы. Но ты – скульптор. Работаешь и живешь по одному и тому же адресу. Много лет назад я знавал ювелира, который легко получил лицензию, поскольку часто возил при себе драгоценные металлы и камни, но если ты подашь такое заявление, тебе придется добыть подтверждающие документы.
– Глина и бронза не прокатят, как я догадываюсь?
– Боюсь, что нет.
– Вообще-то, – сказала она, – я не собираюсь носить пистолет все время с собой. Честно говоря, законная сторона вопроса меня волнует меньше всего.
– Даже так?
– Совершенно нет желания проходить все эти бюрократические формальности, чтобы получить разрешение. И во имя всего святого, либо у меня больная фантазия, либо у половины населения этого города есть оружие! Уже устанавливают детекторы металла при входе в школы, поскольку многие ученики норовят притащить пистолеты прямо в класс. Даже бездомные и те вооружены. Тот несчастный бродяга жил на помойке, но и у него был свой пистолет.
– И ты тоже хочешь?
– Да.
Я взялся за кружку, но увидел, что она пуста. У меня не отложилось в памяти, когда я успел допить кофе. Я поставил ее на стол и сказал:
– Кого ты собираешься пристрелить, Джен?
– О, Мэттью! Так ты до сих пор ничего не понял? – простонала она. – Жертва сидит перед тобой.
– Началось это весной, – рассказывала она. – Я заметила, что сбросила несколько фунтов, не приложив к тому никаких усилий. Сначала подумала: отлично, наконец-то мой вес стабилизируется сам собой. Чувствовала я себя вполне сносно. Упадок сил, порой тошнота. Я не придавала этому особого значения. В декабре стало чуть хуже, но я всегда хандрю в это время года. У меня начинаются приступы плохого настроения, даже депрессии. Но так происходит со многими. Я списала не самое лучшее самочувствие на неблагоприятное время года, а потом все вроде бы наладилось. Когда через пару месяцев симптомы вернулись, я снова не слишком всполошилась.
А потом меня всерьез стал беспокоить желудок. Начались боли вот здесь, и однажды я вдруг осознала, что болевые ощущения не отпускают меня почти целую неделю. К врачу обращаться мне не хотелось, потому что если бы это оказалось пустяком, я бы только напрасно потратила время и деньги, а про какую-нибудь язву я даже знать не желала. Посчитала, что потерплю немного, и все само пройдет. Я терпела, но ничто не проходило. Дошло до того, что я стала спать сидя, потому что в такой позе боль не ощущалась уж очень сильно. Но, сам понимаешь, зарывать голову в песок можно только до известных пределов. Я поняла, что веду себя глупо и отправилась к доктору. И узнала хорошую новость – никакой язвы у меня не было. А теперь спроси меня про плохую новость.
Я промолчал.
– Рак поджелудочной железы, – сказала она. – Хочешь еще хороших и плохих новостей? Хорошая новость состоит в том, что это умеют лечить на ранней стадии. Требуется только удалить железу вместе с двенадцатиперстной кишкой, а желудок заново прикрепить к тонкой кишке. Потом до конца жизни придется вкалывать инсулин и пищеварительные энзимы пару раз в день, соблюдая строжайшую диету. Но это хорошие новости. А плохо то, что врачи никогда не распознают болезнь вовремя.
– В самом деле никогда?
– Практически никогда. Ко времени появления видимых и ощутимых симптомов рак успевает поразить другие органы пищеварения. Когда я начала вслух казнить себя за то, что не придала значения потере веса и другим симптомам, доктор, по-своему, успокоил меня. Рак дал метастазы, заверил он, задолго до того, как я хоть что-то почувствовала, уже с потерей первой унции веса, что заметить невозможно.
– И каков прогноз?
– Хуже быть не может. Девяносто процентов людей с раком поджелудочной умирают в течение года после постановки диагноза. Остальные сходят в могилу примерно за пять лет. Выжить не удается никому.
– Но разве нет какой-то методики лечения, которую можно применить?
– Есть, вот только жизнь она не спасает. Они в силах немного облегчить твои мучения. В прошлом месяце мне сделали операцию, чтобы обойти заблокированный желчный проток. Они соединили… Впрочем, какая разница, что они там соединили, главное – ослабили боль и предотвратили разлитие желчи. Конечно, у меня остался весь набор ощущений, какие испытываешь, когда тебя разрезают, а затем зашивают заново, но, думаю, дело того стоило. Сразу после операции я увидела, что совершенно поседела, но это, вероятно, случилось бы при любом раскладе. И если мне начнет досаждать седина, я ведь всегда могу покрасить волосы, верно?
– Верно.
– Выпасть они не должны, потому что нет смысла применять облучение или химиотерапию. О господи, это так… Я хотела сказать, несправедливо, но ведь жизнь вообще несправедлива, как известно каждому. Но хуже всего, что все представляется чистой случайностью. Понимаешь, о чем я? Бог словно вытаскивает из шляпы бумажку с твоим именем, и все – тебе достается такая участь.
– Что вызывает заболевание? Они хотя бы это знают?
– Едва ли. По статистике, алкоголь и табак способствуют возникновению болезни. Среди пьющих и курящих больных гораздо больше. Этот рак почти не поражает адвентистов седьмого дня и мормонов, но этих вообще никакие болезни не берут. Даже странно, что они не живут вечно. Что еще? Да, употребление жирной пищи может стать одним из факторов. И врачи пытаются установить связь с кофе, но пока ничего не могут доказать, потому что восемьдесят процентов населения страны хлещут кофе без всякого вреда для здоровья. Но только не мормоны и, конечно, не адвентисты седьмого дня, благослови их боже! Они только и делают, что бьют в свои хреновы барабаны. Но теперь я сама такая же, правда? Я пила, пока здоровье позволяло, дымила, как фабричная труба, много лет подряд. И разумеется, я всегда пила очень много кофе, причем от этого порока не отказалась, когда завязала с алкоголем. Если честно, то кофе я стала пить даже больше, чем прежде.
– И поэтому ты стала воздерживаться от него в последнее время?
– Конечно, поэтому. Что тебе остается, если у тебя украли лошадь? Только купить новый замок на ворота конюшни. – Она подавила вздох. – Хотя готова поклясться, кофе здесь вообще ни при чем, черт возьми! А пить его я бросила на самом деле потому, что такая манера поведения автоматически вырабатывается у людей, которые следуют программе «Двенадцати ступеней». Как мы поступаем в стрессовых ситуациях? Мы отказываемся от чего-то, что доставляет нам удовольствие. – Она встала из-за стола. – Я налью себе еще кружку. Тебе принести?
– Сядь. Я все сделаю сам.
– Не валяй дурака, – сказала она. – Мне не нужно экономить силы. Я ведь не инвалид. Просто я умираю.
Чуть позже она сказала:
– Не хочу, чтобы у тебя создалось впечатление, будто я устала от жизни и жду не дождусь, как бы побыстрее с ней расстаться. Наоборот, каждый прожитый день для меня очень ценен. И я хочу прожить как можно дольше.
– Тогда зачем тебе пистолет?
– Он мне понадобится, когда у меня кончится сравнительно благополучный период – хорошие дни. Я ходила в библиотеку и читала специальную литературу. После череды хороших дней наступает ухудшение, и вот тогда тебе действительно тяжко. Ты не просто поворачиваешься лицом к стене и тихо кончаешься. Это настоящая агония, и она может затянуться.
– Но ведь есть медикаменты против боли, которые тебе могут прописать.
– Мне этого не нужно. Я и так пропустила часть своей жизни, накачиваясь водкой и не соображая, что происходит вокруг. Не хочется переходить из этого мира в другой с головой, замутненной морфием. После операции мне давали демерол, и он вызывал у меня чувство отвращения, так мутилось сознание. Я упросила докторов давать мне тайленол вместо демерола. «Но ведь у вас проникающие внутренние боли, – сказал мне лечащий врач. – Тайленол не поможет». «Тогда я лучше потерплю», – ответила я ему, и все оказалось не так уж скверно. Как думаешь, я разыгрывала из себя мученицу?
– Даже не знаю.
– Потому что я сама так не думаю. Ведь, черт побери, я столько претерпела ради трезвого образа жизни, чтобы теперь отказаться умереть тоже на трезвую голову! Я лучше перенесу любую боль, чем разрешу чем-то притупить ее одновременно с разумом. Что ж, такие мне выпали карты при сдаче, и я буду играть, пока смогу. А потому закончу партию по своей воле. Это ведь мое право, верно? Выйти из игры в любой момент?
Я смотрел в окно. На улице стало еще темнее, словно солнце уже закатилось. Но до настоящего заката оставалось несколько часов.
– Я не считаю это самоубийством, – продолжала она. – Во мне все еще отчасти жива католичка, для которой самоубийство недопустимо. Жизнь тебе дает Бог, и это великий грех – самой лишаться ее по собственной воле. Я всего лишь сделаю себе подарок. – Она чуть заметно улыбнулась. – Подарок из свинца. Ты знаешь это стихотворение?
– Какое стихотворение?
– Его написал Робинсон Джефферс. Оно называется «Раненый ястреб». Он подобрал в лесу рядом с домом раненую птицу – ястреба. И пишет о том, как любит ястребов. Даже утверждает, что если бы наказания были одинаковы, ему легче было бы убить человека, чем хищную птицу. Он приносит подранку пищу, старается помочь ему, но приходит день, когда остается только одно – прекратить мучения этого существа. «И на закате я вручил ему подарок из свинца», – так, кажется, выглядит эта строка. Свинец означает, разумеется, пулю. Он выстрелил в ястреба, и тот сумел в последний раз совершить полет.
Я обдумал этот образ и сказал:
– Вероятно, с ястребами все обстоит несколько иначе, чем с людьми.
– Что ты имеешь в виду?
– Самоубийства с помощью огнестрельного оружия довольно неопрятно. И они не всегда приводят к желаемому результату. Помню, я только окончил полицейскую академию, когда мне рассказали о парне, который приставил дуло к виску и нажал на спусковой крючок. Пуля срикошетила от кости, пробила часть черепа, пробуравила туннель под скальпом и вышла с противоположной стороны. Бедняга истекал кровью, как свинья на бойне, навсегда оглох на одно ухо и мучился потом неописуемыми головными болями.
– Но остался в живых?
– Разумеется. Он даже сознания не потерял. Но мне известно множество других случаев, когда люди умудрялись всаживать пулю прямо себе в мозг, но не погибали, включая одного участкового полицейского, который последние лет десять или уже двенадцать живет, но похож на овощ, если говорить об умственных способностях. Впрочем, даже если ты умудришься все сделать правильно с первого раза, неужели это тот подарок, который ты действительно хотела бы себе сделать? Подумай, какое тяжкое физическое оскорбление ты нанесешь своему телу! Ты отстрелишь себе верхушку черепа, а мозги размажутся по стенке. Извини, если описываю это слишком подробно, но…
– Ничего, продолжай.
– Разве не существует более аккуратных способов, Джен? По-моему, есть книга, целиком посвященная этой теме.
– Ты прав, есть, – сказала она. – Лежит у меня на столике у кровати. Пришлось даже раскошелиться и купить ее. Представляешь, когда я захотела взять ее в библиотеке, то оказалась семнадцатой в очереди. В этом городе даже для того, чтобы убить себя, надо получить номерок и ждать вызова. Невероятно!
– Как же люди возвращают ее обратно?
– Что возвращают?
– Книгу, – пояснил я. – Если она оказывается полезной, кто потом снова относит ее в библиотеку?
– Вот это вопрос на миллион! – воскликнула она. – Видно, придется предусмотреть такой пункт в завещании. «Я, Дженис Элизабет Кин, находясь в здравом уме…»
– Можешь изгиляться как угодно. Это твоя история. Я к ней не имею никакого отношения.
– «…обращаюсь с нижайшей просьбой ко всем людям доброй воли оплатить мои долги, равно как и расходы, связанные с похоронами, а также вернуть экземпляр книги “Последний исход” в гудзонское отделение городской публичной библиотеки Нью-Йорка… В надежде, что другие читатели извлекут из нее не меньше пользы, чем извлекла я сама». Боже, это действительно смешно, – сказала она. – А потом вызывают следующего жаждущего из списка. «Здравствуйте! Мистер Ниссбаум, если не ошибаемся? У нас появилась книга, которую вы запрашивали. Только, пожалуйста, прежде чем получить ее, принесите справку, что вы привели все свои дела в полный порядок».
Как же мы хохотали!
Проблема с этой книгой, сказала она позже, заключалась в том, что большинство предлагаемых методов предусматривали применение в той или иной мере средств, воздействовавших на сознание. Типичный пример: вам советовали высыпать в рот горсть таблеток сильного снотворного и запить их полным стаканом виски. А поскольку ее главным требованием к самоубийству было желание умереть на трезвую голову, подобные способы представлялись ей омерзительными и потому никуда не годными!
А если предположить, что метод не сработает? Представьте, как она просыпается через двенадцать часов словно после тяжелейшего запоя и добивается только одного: изменяет так долго продолжавшемуся обету трезвости. «Здравствуйте, меня зовут Джен. Вчера я снова выпила, и мне осталось жить всего несколько недель». Нет уж, к чертовой бабушке такие рекомендации!
– Еще советуют окись углерода, – сказала она. – Прикрепляешь резиновый шланг к выхлопной трубе и пропускаешь через щель в окне. Но это трудно, не имея машины. Вероятно, можно взять ее напрокат, но что делать потом? Припарковать на улице? Чтобы в тот момент, когда я буду отключаться, какой-нибудь малолетний кретин разбил стекло, пытаясь украсть магнитолу?
Вот почему пистолет показался лучшим из вариантов. Она все равно хотела, чтобы ее кремировали, и потому без разницы, как она будет выглядеть. Конечно, человек, который найдет ее труп, испытает несколько неприятных минут, но ничего не поделаешь. Каждому в жизни выпадает множество неприятных моментов, так ведь?
Она обдумывала возможность съездить в южные штаты, где оружие продают всем желающим, но не была уверена, как работают местные правила. Могла ты, например, купить пистолет, если постоянно проживала в другом штате? Или требовалось было раздобыть удостоверение личности с местным адресом? Вероятно, там существовал способ получить временный адрес. Или там продавали оружие без всяких формальностей, как разводили супружеские пары в Неваде? И потом, нужно было еще сесть с пистолетом в самолет. Тоже проблема. Конечно, существовала железная дорога, но ей ненавистна была идея потратить на обратный путь столько времени. А идея слетать куда-то за пистолетом тоже, выходит, никуда не годилась.
– Вот почему я подумала: какого черта тянуть резину? В городе полно незарегистрированных стволов, и добыть один из них не должно быть слишком сложно. Если даже школьникам это удается, если безработные нищие ходят вооруженными, то неужели мне нельзя? И я спросила себя, есть ли у меня друг, имеющий доступ к оружию, которому я достаточно дорога, чтобы помочь мне. И ты, мой милый, оказался единственным, к кому мне захотелось обратиться.
– Вероятно, я должен воспринимать это как комплимент?
– Так тебя увлекает выполнение такой необычной просьбы или нет?
Шел ли на улице дождь? Создавалось впечатление, что там лило как из ведра.
– Чтоб ты знала, – сказал я. – Мне ненавистна вся эта ситуация. Мне ненавистна мысль, что ты умираешь.
– Я и сама от нее не в восторге.
– Пистолет я тебе достану, – сказал я.
– Значит, все-таки достанешь?
– Конечно, – кивнул я. – А для чего еще нужны друзья?
Глава 8
Дождя не было, но снаружи дул пронизывающий холодный ветер. Чувствовалось, что ливень все же собирается. Я дошел до станции Ай-эн-ди[11]11
Имеется в виду система легкого метро, теперь влившаяся в общую схему подземки Нью-Йорка.
[Закрыть], располагавшейся между Каналом и Шестой авеню. Должно быть, поезд только что ушел, потому что следующего пришлось дожидаться пятнадцать минут. Платформа пустовала, когда я поднялся на нее, и оставалась такой же, когда наконец появился поезд.
Я вышел на Коламбус-серкл и, оказавшись под открытым небом, угодил под сильнейший дождь. Несколько несчастных, которым тоже не повезло, нашли себе укрытие в проемах подъездов или сражались с зонтами, которые ветер норовил вырвать из рук или вывернуть наизнанку. По противоположной стороне Пятьдесят седьмой улицы шел мужчина, накрывший голову газетой; другой торопливо семенил, сдвинув плечи, словно стараясь превратиться для дождя в цель минимальных размеров. Сам я не стал прибегать ни к каким уловкам или стратегиям. И зная, что промокну до нитки, просто пошел сквозь ливень.
Когда я добрался до вестибюля, Джейкоб посмотрел на меня из-за стойки и тихо присвистнул.
– Э, парень! Тебе лучше сразу подняться к себе и принять горячую ванну, – сказал он. – От такой холодины и концы отдать недолго.
– Никто не живет вечно, – отозвался я.
Он бросил на меня непонимающий взгляд, а потом вернулся к кроссворду в «Таймс». Я поднялся в свой номер, сбросил мокрую одежду и встал под душ. И стоял так очень долго, испытывая лишь одно желание: чтобы горячие струи били мне в шею и плечи. К тому времени, когда я закрыл краны и выбрался из ванны, маленькая комнатушка напоминала турецкую баню.
Зеркало над раковиной запотело. Но я не стал протирать его. Мне и без того было прекрасно известно, каким утомленным и постаревшим выгляжу, чтобы лишний раз видеть свое отражение.
Я переоделся и попытался найти хотя бы что-то интересное среди программ телевидения. В итоге остановил свой выбор на новостях Си-эн-эн, но, собственно, разницы не было никакой, потому что я все равно почти не обращал внимания на экран.
Через какое-то время я выключил «ящик», погасил верхний свет в номере и сел у окна, глядя на непрестанный дождь.
Я встретился с Джимом Фейбером в «Хунаньском льве» на Девятой авеню. Туда я добрался в половине седьмого, для чего пришлось пройти несколько кварталов, прикрываясь зонтом. Слава богу, его не выворачивало наизнанку. Дождь лил по-прежнему, зато ветер заметно утратил силу. Джим уже сидел внутри, и как только появился я, к нам мгновенно подлетел официант с меню. Чайник и две чашки поставили на стол заранее.
Я открыл меню, но ничто не казалось особенно привлекательным.
– Тебе, возможно, придется поесть за двоих сегодня, – сказал я. – У меня что-то напрочь отшибло аппетит.
– Что-то стряслось?
– Нет, ничего особенного, – но он посмотрел на меня с подозрением.
Джим – мой куратор в АА и старый друг. У нас установилась многолетняя традиция ужинать вместе по воскресеньям, а потому неудивительно, что он сразу чувствует мою неискренность.
– Мне вчера позвонила Джен, – сказал я.
– И что же?
– Она попросила приехать к ней домой.
– А вот это уже интересно.
– Не так, как ты предполагаешь. Ей нужно было кое-чем со мной поделиться. Я поехал к ней сегодня днем и выслушал.
– Какие у нее проблемы?
Я скороговоркой выпалил слова, чтобы не дать им шанса застрять у меня в глотке.
– Она умирает. Ей поставили диагноз рак поджелудочной железы, и жить ей осталось меньше года.
– Боже милосердный!
– И кажется, для меня это стало жестоким ударом.
– Кто бы сомневался, – сказал он, но в этот момент к нам снова подошел официант с блокнотиком и карандашом наготове. – Послушай, – продолжал Джим, – давай я сам сделаю заказ, идет? Принесите нам порцию холодной лапши, порцию острых креветок с брокколи и знаменитого «цыпленка генерал Цо». – Он покосился в меню. – Только здесь его именуют почему-то «Цыпленок генерала Цуна». В каждом меню у китайцев все называется по-разному. Но думаю, что речь идет о том же генерале. По крайней мере цыпленка готовят одинаково повсюду.
– Эта хороший еда, – сказал официант.
– Уверен, что превосходная. И подайте на гарнир коричневый рис, если он у вас есть.
– Рис только белий.
– Сойдет и белый. – Он вернул официанту меню и заново наполнил наши чашки чаем.
Обращаясь ко мне, сказал:
– Если бы мы с тобой жили в Китае, пришлось бы нам каждый вечер в воскресенье заказывать себе какого-нибудь «генерала Шварцкопфа»? Едва ли… Мэтт, это ужасная новость, просто шокирующая. Есть вероятность ошибки в диагнозе? Можно еще что-то сделать для нее?
– Как я понял, нет. По ее словам, диагноз равносилен смертному приговору. Только он хуже смертного приговора, нельзя даже подать апелляцию. Это как закон Дикого Запада в былые времена. Тебя приговаривают вечером, а ведь на рассвете вешают.
– Жуть какая-то. Сколько Джен лет? Ты знаешь?
– Сорок три или сорок четыре. Где-то так.
– Совсем еще молодая.
– Чуть старше Элейн, немного моложе меня самого, – сказал я. – И думаю, состариться ей уже не суждено.
– Это просто ужасно.
– После встречи с ней я вернулся к себе в номер, сидел у окна и смотрел на дождь. Очень хотелось выпить.
– Вот теперь ты меня удивляешь.
– Я и не думал отправляться за бутылкой. Понимал, что это не выход. Но физическое желание было сильно, как никогда. Каждая клеточка моего тела криком просила хоть каплю алкоголя.
– А кому не захотелось бы выпить при таких обстоятельствах? Выпивка для того и существует, верно? Разве не для этого ее изготавливают и разливают по бутылкам? Но желать еще не значит осуществить желание. И это хорошо. В противном случае во всем Нью-Йорке можно было бы проводить всего одно собрание АА за неделю, а места для него хватило бы в простой телефонной будке.
Если бы ты еще нашел в городе хотя бы одну телефонную будку, подумал я. Их уничтожили как класс. Но почему мысль о телефонной будке зацепила меня?
– Нет ничего проще, чем оставаться трезвым, когда выпить не хочется, – говорил Джим. – Но лично меня всегда поражала наша способность оставаться трезвыми, когда душа просит спиртного. И это делает нас с каждым разом все сильнее. Так рождается настоящая сила воли.
А-а, вот в чем дело! Я размышлял о телефонных будках раньше днем, стоя на углу Пятьдесят пятой улицы и Одиннадцатой авеню, глядя на телефон-автомат, которым пользовался Хольцман, когда погиб. Интересно, где бы сейчас переодевался Супермен, когда будок больше не стало?
– Не думаю, что мне приходилось проходить через трудные времена так, чтобы в итоге не извлечь из этого пользы, – говорил Джим. – «Я должен продолжать. Я не могу продолжать. Но я буду продолжать». Забыл, чья это цитата.
– Сэмюэля Беккета.
– Правда? Что ж, в этих десяти словах заключена целая жизненная программа, не так ли? «Я должен оставаться трезвым. Я не могу оставаться трезвым. Но я останусь трезвым».
– Только слов не десять, а одиннадцать.
– Да? «Я должен оставаться трезвым. Я не могу оставаться трезвым. Но я останусь трезвым». Хорошо, даже больше. Но верный смысл не меняется. О, холодная лапша с кунжутным соусом и как раз вовремя. Давай накладывай себе. Мне всего не осилить одному.
– Но лапша так и останется в моей тарелке.
– Что ж. Всему свое место.
Когда официант унес использованные тарелки, Джим заметил, что я неплохо поел для человека без аппетита. Это все палочки, объяснил я. Хотел убедиться, что не разучился пользоваться ими.
– У меня все еще пустота внутри, – сказал я. – И никакая еда здесь не поможет.
– Ты плакал?
– Я никогда не плачу. Знаешь, когда мне в последний раз всплакнулось? При первом выступлении на собрании, тогда я признался, что я – алкоголик.
– Помню.
– И это не потому, что я сдерживаю слезы, делаю над собой усилие. Мне бы иногда очень хотелось разрыдаться. Но, видимо, так уж я устроен. Никогда не стану рвать рубашку на груди, не отправлюсь в лес под бой барабанов с Железным Майком[12]12
Железный Майк – герой фольклора в США, символ мужества.
[Закрыть] и его соратниками.
– Ты, должно быть, имеешь в виду Железного Джона[13]13
Железный Джон – персонаж романа Роберта Блая; воплощение силы и отваги.
[Закрыть]?
– Почему?
– Мне так кажется. Железным Майком прозвали тренера «Чикагских медведей», а он едва ли часто бьет в барабан.
– Ему больше подойдет контрабас, ты это хочешь сказать?
– Что-то вроде того.
Я отпил немного чая.
– Мне ненавистна мысль, что ее не станет.
Он промолчал.
– Когда мы с Джен разбежались, все было кончено, а я увез из ее квартиры свои вещи и вернул ключ, я говорил тебе, как мне жаль, что наша связь оборвалась. Помнишь, как ты реагировал на мои слова?
– Надеюсь, изрек что-нибудь глубокомысленное.
– Ты сказал, что связи не обрываются, а всего лишь принимают иную форму.
– Я так сказал?
– Да, и мне твои слова послужили немалым утешением. Несколько дней потом я вертел их в голове, медитировал над ними, как над мантрой. «Связи не обрываются, а только принимают иную форму». Это очень помогло мне избавиться от чувства потери, от ощущения, что нечто очень ценное у меня вдруг отняли.
– Занятно, – сказал он, – потому что я не только не помню того разговора, но, по-моему, даже мысль такого рода никогда не посещала меня. Но я рад, если сумел утешить тебя.
– Утешил, но ненадолго, – покачал головой я. – После пары дней раздумий над этими словами я понял, что мне только делается холоднее от подобного утешения. Потому что наша связь действительно приняла иную форму. Перемена превратила нас из двух людей, которые почти каждую ночь спали вместе и непременно общались хотя бы раз в день по телефону, в двух людей, начавших намеренно избегать возможности даже случайной встречи. Новая форма нашей связи была равносильна отсутствию всякой связи. Ее попросту больше не существовало.
– Может, поэтому мысль и не осталась у меня в памяти. Подсознание подсказало мне, что изреченная мудрость на самом деле дерьма не стоит.
– Но это не так, не кори себя, – сказал я. – Потому что в результате по прошествии времени все оказалось правдой. Мы с Джен относились друг к другу с удивительной сердечностью, если порой все же сталкивались где-то. Но как часто это бывало? Раз-другой в год. Могу точно вспомнить оба раза, когда сам звонил ей по телефону. Этот свихнувшийся Мотли бродил в то время по городу, одержимый желанием убить любую женщину, когда-либо имевшую ко мне отношение. Я предупредил бывшую жену, чтобы укрылась в надежном месте, и Джен тоже предостерег. А потом позвонил снова и сказал, что угроза миновала.
И именно так я остро осознал, что она существует на этом свете, звоню я ей или нет, вижу ее или нет, думаю о ней или полностью забываю. Именно связь изменила форму, это точно, но полностью она никогда не обрывалась. Вот почему мне ненавистна мысль о мире, где больше не будет ее. Когда она умрет, я все же потеряю нечто очень важное, и моя собственная жизнь станет мельче и беднее, чем была прежде.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?